ПЯТЬ

Соня вытаскивает ключи из замка зажигания.       — Алекс, пересядь вперёд. Я поеду сзади с Коули.       Она выходит из машины, открывает заднюю дверь и машет мне, подзывая к себе. Я иду, прежде чем она снова начнёт щёлкать пальцами, потому что не уверена, нравится ли мне то, как от этого у меня внутри всё переворачивается. Властная. Она такая?       До того как Соня начала проявлять ко мне нетерпение, я бы скорее сказала так о Эс-Джей. Теперь же думаю: неужели меня едва не сбила летняя версия компании крутых ребят? Что я вообще здесь делаю? Надо просто сказать, что мне пора. Именно так я и поступлю. Как только обойду минивэн, сразу скажу: «Только что вспомнила, мне нужно кое-куда идти». Сделаю вид, что всё в порядке, и просто... уеду на велосипеде, пока всё не стало ещё сложнее. Никто, кроме неё, не хочет, чтобы я была здесь. Почему же именно это заставляет меня врасти в землю, когда она улыбается мне?       — Здесь полно места, — говорит она, наклоняясь и берясь за спицы.       И мне кажется, будто я пытаюсь запомнить её. Каждую мелочь, впитывая её в себя. Её ногти цвета барвинка — не совсем фиолетовые, не совсем голубые. Цвет-вопрос для девушки-загадки.       — Осторожнее, — предупреждаю я, когда колесо прокручивается вперёд.       — Всё под контролем.       Она приподнимает переднюю часть моего жёлтого велосипеда, а я берусь за заднее колесо, помогая загрузить его внутрь.       — Давайте быстрее! — кричит Трентон с переднего сиденья.       — Я могла бы доехать на велосипеде, — говорю я, когда она закрывает багажник.       Она смеётся.       — Ты вообще была на озере?       Я качаю головой.       — Я только переехала сюда.       — Ну, теперь понятно, почему я раньше тебя не видела, — говорит она. — До озера на велосипеде где-то полчаса. Для такой жары это, блин, слишком. Давай.       Соня забирается на заднее сиденье, и я следую за ней. В нос ударяет застоявшийся запах травки и кукурузных чипсов. Эс-Джей сидит в среднем капитанском кресле, парни — впереди, и, пока мы пристёгиваемся, она оборачивается к нам.       — Так, Коули, ты недавно переехала?       Соня беспечно машет рукой.       — Это уже старые новости. Коули мне уже всё рассказала.       Эс-Джей закатывает глаза.       — Я вообще-то просто спросила! А где ты жила раньше?       — В Сан-Диего.       — Настоящий город, — с завистью вздыхает Соня.       — Ну, всё-таки не Лос-Анджелес и не Нью-Йорк, — фыркает Эс-Джей.       — Это точно, — говорю я. Она моргает, явно не ожидая, что я с ней соглашусь.       — Скучаешь по нему? — спрашивает Соня.       Заготовленный ответ — нет. Правда куда сложнее.       — Здесь всё совсем по-другому, — наконец говорю я.       Но она словно читает между строк, потому что придвигается чуть ближе и легко похлопывает меня по ноге. От этого прикосновения у меня мгновенно пересыхает во рту.       — Мы быстро поможем тебе почувствовать себя как дома, — говорит она. — Тебе повезло, что ты встретила нас.       — Повезло, что меня чуть не сбили? — сухо спрашиваю я.       — Эй! Вообще-то я делаю тебе одолжение — везу тебя и твой грязный велик в своём фургоне, — доносится голос Трентона с переднего сиденья.       У меня неприятно сжимается желудок: я и не думала, что он слышит наш разговор с самого заднего ряда. Я поднимаю взгляд — и вот он, наблюдает за мной в зеркало заднего вида. У него глаза как калейдоскоп. Не в том смысле, как в песне Beatles, а потому, что кажется, будто они всё понимают, но стоит им едва измениться — и они уже становятся хитрыми, яркими, лихорадочно блестящими, словно в них кипит что-то, готовое вот-вот выплеснуться наружу.       — Просто не обращай на него внимания, прошу тебя, — говорит Алекс, складывая ладони вместе.       — Надо было высадить вас всех прямо на обочине, — бурчит Трентон.       — Ещё раз меня бросишь — и я позабочусь, чтобы тебя потом соскребали с дороги, — тут же парирует Эс-Джей.       Мне приходится опустить голову, чтобы не закашляться — я едва не давлюсь от смеха. Такие, как Эс-Джей, обычно терпеть не могут таких девушек, как я, и эта Эс-Джей пока не давала повода думать иначе, но иногда стервозный юмор понятен всем.       — Вот так ему, Эс-Джей, — говорит Соня, откидываясь на сиденье и потягиваясь. Её пальцы ложатся на спинку моего сиденья, и ногти цвета барвинка ярко выделяются на фоне выцветшей бордовой обивки.       — Только не начинай опять эту девчачью «мы-сила» агитацию, Соня, — говорит Трентон, сворачивая на парковку, окружённую, кто бы мог подумать, очередными соснами. В этом городе вообще есть какие-нибудь другие деревья?       Она ничего не отвечает. Её пальцы отбивают по сиденью короткие нарастающие дроби раздражения. Когда парни выходят из машины, я невольно думаю, не болит ли у неё язык от того, как сильно ей приходится прикусывать слова.       — Пойдём, Соня, надо найти Брук, — торопит Эс-Джей, пока мы выбираемся из минивэна.       — Иди, — говорю я, когда Соня нерешительно задерживается.       Эс-Джей раздражённо фыркает.       — Мне только велосипед пристегнуть.       Эс-Джей смеётся.       — Да никто не станет красть эту развалюху.       — Эс-Джей, — Соня качает головой.       — Господи, — с отвращением бросает Эс-Джей.       Я сосредоточенно смотрю себе под ноги.       — Пойдём. Тебя друзья ждут, Соня.       Она хватает Соню за руку и тянет её к тропинке между деревьями. Я поворачиваюсь к минивэну, открываю багажник и вытаскиваю велосипед. Неважно, оглядывается она на меня или нет. Неважно.       Я пристёгиваю велосипед к одному из фонарных столбов, а потом иду за ними через сосны. Под густыми кронами становится темнее, пока тропинка наконец не выводит меня на открытую поляну. Мой взгляд сразу находит её, хотя она уже стоит у самого берега. Далеко от меня, но я бы всё равно её нашла, даже если бы она была на другом конце озера. Она смеётся над чем-то, что сказала Эс-Джей, запрокидывает голову, и солнце освещает её так, будто это какой-нибудь фильм восьмидесятых про летний лагерь.       Она здесь на своём месте. Среди парней, которые возятся и дурачатся в воде, девушек в бикини, загорающих на полотенцах, расстеленных по каменистому берегу, потрескивающего костра и переносных холодильников, набитых запотевшими банками пива, стоящих на одном из столов для пикника.       А я здесь не на своём месте. Совсем. Господи, зачем я вообще сюда приехала? Она даже не стала меня ждать. Мне просто нужно уйти.       — Эй, Коули!       Чёрт. Я смотрю направо. Алекс машет мне, подзывая к столику возле переносных холодильников, на котором сам сидит. По крайней мере, у него на колене стоит открытая металлическая коробочка из-под Altoids, а в ней — бумага для самокруток и травка. Может, я и справлюсь со всем этим, если буду под кайфом.       Теперь уже не сбежишь, и я подхожу к нему. В Алексе нет того лоска самоуверенного братана, который есть у Трентона, и я невольно задумываюсь, какое место он занимает во всей этой компании. Любая компания друзей похожа на качели: всегда есть кто-то, кто тянется к другим, чтобы удерживать равновесие.       Когда я сажусь рядом с Алексом, а он улыбается дружелюбно и обаятельно, с такими тёмными волосами, от которых наверняка тают девушки, я думаю, не он ли здесь тот самый человек, который всё уравновешивает.       Я стараюсь не слишком очевидно оглядываться через плечо. Просто быстрый взгляд. Но Соня даже не смотрит в нашу сторону. Она пинает полосатый мяч одной из своих подруг — наверное, той самой Брук, о которой они говорили в игровом зале. Будто меня вообще не существует.       — Я уж думал, ты заблудилась в лесу, — говорит Алекс.       — Тропинка была довольно понятной, — отвечаю я, чуть разворачиваясь на скамье, чтобы не смотреть через плечо в сторону берега.       На неё.       — Всё равно будь начеку. Здесь водятся медведи.       Его глаза весело поблёскивают — он явно подшучивает надо мной, приглашая поддержать шутку.       — Ага. По дороге сюда я отбилась уже от троих. Голыми руками.       Он смеётся. Краем глаза я замечаю, как Соня пинает пляжный мяч в воду, на ходу стягивает футболку и, разбежавшись, бросается в озеро. Белый след от её всплеска ярко выделяется рядом с красным бикини. У меня внутри всё обрывается, когда она исчезает под водой, а потом появляется на поверхности, сверкая, словно русалка. И мне приходится отвернуться, потому что, если я продолжу смотреть, покраснею не меньше её купальника.       — Ты живёшь в городе? — спрашивает Алекс.       — Да.       — Тогда медведи тебе не грозят. А вот если жить в глуши, надо быть поосторожнее. Моей бывшей, например, приходится запирать мусорные баки.       — Если честно, звучит довольно жутко. В Сан-Диего моими главными врагами из дикой природы были крысы и тараканы.       — Подожди, пока не увидишь лесных многоножек.       — Фу! — Я невольно вздрагиваю при одной мысли о них. — Меня от всех этих маленьких лапок в дрожь бросает.       — Полностью согласен.       Он высыпает измельчённую травку из коробочки на бумагу и ловкими, привычными движениями скручивает косяк. Потом протягивает его мне.       — Думаю, я должен тебе один такой. Всё-таки мы тебя чуть не сбили.       — Полностью поддерживаю такую логику, — говорю я, забирая косяк и убирая его в карман. — Спасибо.       — Не за что. Если понадобится, обращайся. Только травка, правда. Ничем другим я не балуюсь.       — Отлично. Меня тоже ничего другое не интересует.       — Значит, кроме травки — ни-ни?       Это заставляет меня рассмеяться. Рядом с ним удивительно спокойно. Краем глаза я вижу, как Соня на берегу отжимает волосы, разговаривая с Эс-Джей. Она смеётся над чем-то, что та говорит, оживлённо жестикулирует в ответ, и другая девушка заходится хохотом. Соня обнимает Эс-Джей за шею, нарочито громко чмокает её в макушку, потом театрально отшатывается, будто вот-вот лишится чувств, а Эс-Джей подхватывает её, не давая упасть обратно в воду. Какая же она драматичная. Я хочу знать о ней всё.       — Надеюсь, мы не слишком тебя напугали на парковке, — искренне говорит Алекс. — Трентон...       Клянусь, стоит только произнести его имя — и он тут же появляется. Он несётся к нам, а за ним бегут ещё трое парней. Трентон трясёт мокрыми волосами над Алексом, как собака, только что вылезшая из воды. Брызги летят во все стороны, и Алекс вскрикивает, всем телом наваливаясь на свои принадлежности.       — Да какого чёрта, Трентон! Мои бумажки!       Трентон только смеётся.       — Купаться идёшь? — Он кивает ещё мокрой головой в сторону озера.       — Не-а, — отвечаю я, нарочито отчётливо выделяя отказ, надеясь, что он поймёт намёк.       Не понимает. Совсем.       — Что такое? — спрашивает он. — Боишься намокнуть?       От этого двусмысленного намёка у меня всё внутри проваливается.       — Господи, Трентон, — рычит Алекс.       Но Трентон лишь ухмыляется.       — Не переживай, я тебе с этим помогу.       Не успеваю даже огрызнуться, как он резко наклоняется ко мне и хватает меня. Он выше меня почти на голову, и с лёгкостью подхватывает меня, будто я мешок с мукой, закидывая себе на плечо.       Чёрт возьми, ненавижу таких парней. Они считают ужасно смешным хватать девушку на руки, когда им вздумается. Им кажется забавным, когда ты извиваешься, пытаясь вырваться, и они воспринимают это как повод лапать те части твоего тела, к которым не имеют права прикасаться.       Чёртовы парни. Нельзя хватать человека за что бы то ни было, если он этого не хочет. Это ведь не так сложно понять.       — Можешь меня поставить? Я не в купальнике, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие, потому что это как раз тот тип парней, который смеётся вместо того, чтобы испугаться после того, как едва не сбил человека. Он хочет, чтобы я разозлилась. И я злюсь. Но изо всех сил стараюсь не поддаваться на его идиотские выходки.       Пока Трентон, истерически хохоча, бежит к берегу, мои волосы раскачиваются из стороны в сторону. Он крепко держит меня, кровь приливает к голове, и я всерьёз подумываю в отместку прямо сейчас стащить с него шорты. Но он уже вбегает в воду, кончики моих волос волочатся по её поверхности, и ведь здесь нет рыбы, которая кусается? Я сама это себе придумала. Это же Орегон, а не Австралия, где всё вокруг только и мечтает тебя прикончить.       Он резко разворачивается, кружась в воде, и перед глазами начинают плясать чёрные пятна. Кровь, прилившая к голове, вместе с этим вращением вызывает такую сильную дурноту, что сопротивляться становится трудно. Я отчаянно пытаюсь принять вертикальное положение, размахивая руками, и из-за того, что мой вес смещается, он теряет равновесие, тоже разворачивается, и мы оба с громким всплеском нелепо валимся в воду. Вода мутная, совсем не такая, как в бассейне, но ледяной удар мгновенно прогоняет головокружение. Когда я, с трудом поднявшись на ноги, выпрямляюсь, то ненавижу буквально всё. Особенно когда замечаю Соню, стоящую по щиколотку в воде. Её волосы зачёсаны назад, она смотрит прямо на меня, и в тот миг, когда наши взгляды встречаются, а её брови слегка сходятся, мне в голову приходит самая нелепая мысль: она шла сюда, чтобы остановить его?       — Да что с тобой, чёрт возьми, не так? — требует Трентон, подходя ко мне почти вплотную и заслоняя Соню. Он огромными ладонями плещет в меня водой. — Я же просто прикалывался! Я не собирался бросать тебя в воду!       Я наконец сдаюсь и показываю ему средний палец. Он не заслуживает больше ни единого слова. Как и все остальные. Я выбираюсь из воды и, не обращая внимания на уставившихся на меня людей, решительно направляюсь к своему велосипеду. Да к чёрту всё это. И их всех тоже. И Кёртиса с его идиотским: «Иди заведи друзей». Каких ещё друзей? С какой стати мне вообще дружить с этими людьми? Только потому, что «они здесь живут»? Что за ужасная причина для дружбы — обычная близость.       Это место никогда не станет для меня домом. А теперь в школе мне ещё и прохода не дадут только потому, что я не захихикала, когда какой-то парень, как настоящий пещерный человек, схватил меня и потащил бросать в воду.       — Эй, подожди!       Я не останавливаюсь, хотя это её голос. Краем глаза замечаю, как она идёт за мной через парковку. Она уже натягивает поверх лифа бикини свою полосатую рубашку, но даже не застёгивает её, и я пытаюсь смотреть на красные завязки её купальника, завязанные на шее, а не куда-нибудь ещё.       — Ты в порядке?       Я дохожу до велосипеда и крепко сжимаю руль. Каждый шаг отзывается противным хлюпаньем в кроссовках, промокших насквозь, а под подошвами чавкает то, что я очень надеюсь считать обычной грязью, а не этой мерзкой тиной.       — Иногда Трентон бывает настоящим придурком, — говорит она с виноватой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Но, честное слово, он хороший парень. Я знаю его целую вечность.       — Охотно верю, что он хороший парень, — отвечаю я, и сарказм буквально капает с моих слов быстрее, чем вода с моих волос.       — Эй. — Она хмурится, и её брови сходятся буквой «V». — Не злись на меня. Я ведь пришла сюда только для того, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке.       — Сюда? То есть прошла по тропинке, пересекла парковку и дошла до дороги?       Складка между её бровями становится ещё глубже. Какая-то часть меня хочет продолжать. Хочет посмотреть, насколько сильнее она сможет нахмуриться, потому что она совсем не похожа на человека, которому идёт такое выражение лица. Даже когда она хмурится, в этом больше милого, чем сердитого. В её недовольстве совсем нет тяжести.       Но с меня на сегодня хватит. Вода стекает по спине, и, слава богу, утром я надела серую майку, а не белую, иначе Трентон наверняка настоял бы, чтобы я осталась.       — Послушай, я не знаю ни тебя, ни твоих друзей. Я вообще здесь никого не знаю. А потом вы просто... — Я обрываю себя. Господи, как же я устала. Промокла, устала, и с меня хватит. — То, что он сделал, — полный пиздец. И то, что никто его не остановил, — тоже.       Она закатывает глаза.       — Но ты же сама поехала с нами на озеро.       — Потому что ты меня позвала! — резко отвечаю я. — Я не знаю вас. И уже начинаю сомневаться, хочу ли вообще знать. Этот парень — настоящий мудак.       Её лицо вдруг разглаживается. Ни следа хмурого выражения.       — Послушай, я не знаю, что там произошло между тобой и Трентоном, но я ничего не сделала, кроме того, что пришла сюда убедиться, что с тобой всё в порядке.       — Почему ты не попыталась его остановить?       Хмурое выражение снова мелькает на её лице и тут же исчезает, словно помеха на экране. Всё происходит так быстро, что мне почти кажется, будто я это выдумала. Но затем она уже тише говорит:       — Я не знала, как...       Она словно бензин, выплеснутый в огонь, который и без того полыхал уже несколько месяцев.       — Поэтому ты просто позволяешь ему делать всё, что он захочет?       — Что? Нет, это не так! — перебивает она меня.       — ...лишь бы оставаться частью этой компании. Тебе ведь постоянно нужно быть в центре внимания. Даже когда твой «хороший парень» ведёт себя как последний мусор.       — Вот это да, — говорит она. — Жестоко. И неправда.       — Тогда что это было там? — Я резко взмахиваю рукой в сторону озера, не отводя от неё взгляда.       Она сама позвала меня сюда, всю дорогу разговаривала со мной, а потом просто умчалась, будто я недостаточно классная, чтобы удерживать её внимание. Не должно быть так больно. Тем более так быстро. Но больно.       — Я...       Она больше не пытается скрыть своё недовольство. Либо я её разозлила, либо поставила в тупик. Не знаю, что именно. И, кажется, мне уже всё равно.       — У меня нет сил на людей, которые ищут оправдания, — говорю я, стараясь звучать уверенно, хотя ненавижу, что голос всё равно предательски слабеет.       Я разворачиваюсь и ухожу. Хочется верить, что со стороны это выглядит хотя бы немного круто, но сердце колотится как сумасшедшее, а потом будто вовсе выпрыгивает из груди, когда она кричит мне вслед:       — Да кем ты, блядь, себя возомнила?       Она идёт за мной. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Когда за тобой идёт парень, это страшно, а не волнительно. Но это...       Кажется, я чувствую каждый удар крови в своих венах.       — Ты не имеешь никакого права меня осуждать! — сердито кричит она мне вслед, пока я продолжаю идти, почти теряясь в жаре её слов. Я не могу броситься бежать — тогда она поймёт.       Поймёт что, Коули? Я и сама не знаю.       — Нет, ну какого чёрта? Кем ты себя вообще возомнила? Ты просто... просто... злобная, вечно недовольная сука!       На последнем слове она хватает меня за плечо и резко разворачивает к себе. Кажется, весь жар прилил к лицу и вот-вот хлынет из глаз слезами. Я не могу ни убежать, ни нормально вдохнуть. И всё, на что меня хватает, — закрыть лицо руками. Унизительно.       — Эй... — её голос снова меняется, становясь таким же мягким, как раньше. — Эй, ты в порядке?       Сколько раз за сегодня она уже спрашивала меня об этом? И хоть раз я ответила ей честно? Она обнимает меня раньше, чем я успеваю подумать о последствиях, и вдруг всё становится тёплым. Не жарким. Тёплым. Будто медленно погружаешься в ванну с водой идеальной температуры.       — Мне так жаль, что я это сказала, — шепчет Соня прямо мне на ухо.       Я и не знала, что человека может так трясти. Дрожь пробегает по позвоночнику, спускается по ногам, закручивается вокруг ступней. С каких это пор я вообще чувствую верхнюю часть стоп? Обычно я замечаю её существование только тогда, когда уроню на неё что-нибудь тяжёлое.       — Дело не... не в том, что ты сказала... Просто...       Слова заканчиваются, когда её руки крепче смыкаются у меня на талии.       — Давай начнём сначала? — снова шепчет она мне на ухо.       Кажется, именно так я и умру. Просто рассыплюсь на дрожащие кусочки прямо посреди дороги. Но потом она отстраняется, и теперь мы стоим так близко, что я наконец могу как следует рассмотреть её глаза — карие, с золотистым отливом в солнечном свете, льющемся на дорогу. Она делает шаг назад, и потом я ещё много часов буду вспоминать, как её пальцы задержались на внешней стороне моих локтей. Она улыбается, чуть склоняя голову набок.       — Ты должна дать мне шанс всё исправить. Я просто... глупая. Честно. Я постоянно принимаю ужасные решения. Спроси кого угодно.       — Со мной всё в порядке, — говорю я. — А вот ты — нет.       — Нет что?       — Не глупая. Может, ты очень убедительно это изображаешь. Но именно так поступают умные девушки, когда хотят безнаказанно творить всякую хрень. А тебе, похоже, очень многое сходит с рук.       От моих слов её улыбка становится шире с правой стороны, чем с левой. Она перестаёт быть приторно-милой и становится настоящей.       — Значит, это делает тебя умной девочкой, Коули?       — По-моему, мы уже выяснили это в игровом зале, — парирую я. — Даже Хороший Парень Трентон считает меня умной. К своему великому сожалению.       Она шумно выдыхает — почти смеётся, хотя явно не собиралась. И меня слегка пробирает приятное чувство. Я не даю ей расслабиться.       — Ты такая серьёзная, — говорит она, хотя я только что пошутила. Правда, шутка была за её счёт. Кажется, я начинаю понимать, что никто здесь так с ней не разговаривает.       — Серьёзная?       — Очень напряжённая, — отвечает она, картинно выпячивая нижнюю губу и хмурясь, явно изображая меня.       Я вопросительно приподнимаю бровь.       — Это не плохо! — торопливо говорит она. — Просто... необычно. Здесь все... ну... все друг друга знают, понимаешь?       — Вообще-то нет.       — А... точно. — Она моргает, будто сама мысль кажется ей странной. — Совсем ты мне не помогаешь.       — Не знала, что должна.       Она смеётся.       — Ох... Я так хочу тебя рассмешить.       — Для начала попробуй быть смешной.       Она ахает и театрально прижимает руки к груди, словно я смертельно её ранила.       — А ты для начала попробуй хоть немного расслабиться!       И вот тогда я наконец смеюсь, потому что эта девушка — полная противоположность спокойствию.       — Ага! Вот видишь! Мои драматические таланты всё-таки на что-то годятся.       — Я смеялась вовсе не над твоими театральными обмороками, — говорю я и снова смеюсь.       — Тогда над чем?       Я лишь усмехаюсь и позволяю тишине повиснуть между нами. В своём нетерпении она завораживает. Кажется, ещё немного — и её начнёт буквально трясти от того, что ей не дают желаемого.       Ты привыкла всегда получать своё, думаю я, когда она прикусывает губу. А потом на целую секунду вообще перестаю думать, потому что замечаю эту мягкую вмятинку, которая появляется там, где её зубы прижимают губу. И только потом:       — Нет, серьёзно! Скажи! — когда я толкаю велосипед вперёд, она быстро забегает мне дорогу.       — Ты ведь совсем не выносишь тишину, да? — спрашиваю я. — Даже когда человек с тобой прощается.       — А я вообще-то пыталась поднять тебе настроение, — дуется Соня.       — Мне кажется, тебя больше пугает мысль, что я могу тебе не понравиться, чем действительно волнует, счастлива я или нет, — говорю я. — И это забавно, потому что я ни разу не сказала, что ты мне не нравишься. Я всего лишь сказала правду о твоём мальчике.       — Он не мой...       Возмущение вспыхивает в ней мгновенно. Она резко втягивает воздух, а потом одним потоком выпаливает слова.       — Неважно, — перебиваю я. Отчасти потому, что не могу вынести никаких объяснений. Парня вроде Трентона защищают только в одном случае — если уже успела совершить ошибку и не раз с ним поцеловаться. От этой мысли мои пальцы крепче сжимают руль велосипеда. — Мне правда пора. Я живу аж на Клиффс-Эдж-драйв. Кёртис... то есть мой папа... наверное, уже ждёт.       Я понимаю, что она заметила мою оговорку, потому что она чуть склоняет голову набок, словно откладывает эту информацию на потом.       — Ладно, так и быть, можешь идти, — говорит она таким тоном, будто это ей решать. Ну и принцесса. — Но ты обязана дать мне свой номер, чтобы мы ещё встретились.       Я лезу в мокрый карман за своей раскладушкой и протягиваю телефон ей. С него прямо на асфальт капает вода.       — Кажется, мой телефон теперь совсем умер.       Она морщится.       — А ручка у тебя есть?       — Ручка?       — Ну да. Такая штука, которой пишут. Знаешь, чем люди пользовались в древние времена, до мобильников и компьютеров?       — По мне похоже, что я ношу с собой ручку? — Я показываю на свою насквозь мокрую одежду.       — Честное слово, Коули, я не привыкла делать всю работу за двоих, как ты меня сейчас заставляешь, — театрально вздыхает она.       Но тут же достаёт ручку из заднего кармана шорт, будто специально носила её с собой именно ради этого момента.       — Руку!       — Что?       Она закатывает глаза, потом берёт меня за руку. Её пальцы обхватывают моё запястье так, словно в этом нет ничего особенного. Но ведь есть, правда? Её прикосновение словно удар током. Внутри меня всё вдруг оживает, начинает звенеть, вибрировать, будто пришла весна, а я всё это время спала в пещере отрицания, вход в которую заваливал огромный валун из горя.       Она прижимает ручку к моей руке, и по коже пробегают мурашки, пока она медленно, очень аккуратно выводит свой ник в AIM и номер телефона. Моя ладонь всего в каком-то дюйме от полоски её открытого живота, которую не прикрывает распахнутая рубашка, и если она сейчас не отпустит мою руку, я вспыхну как помидор.       — Вот и всё! Позвони мне уже из дома. Будем общаться по старинке.       Я опускаю взгляд на цифры, стараясь справиться с этим странным узлом в груди и одновременно понять, что со мной происходит.       — Ты могла бы просто написать всё это на бумажке.       Это вообще мой голос? Почему он такой хриплый? Неужели это она со мной сделала? Всего несколькими широкими улыбками, несколькими минутами перепалки и несколькими строчками чернил, оставленными на моей руке так, будто писала прямо у меня на сердце? На этот раз она смеётся, запрокинув голову.       — Доро-га-я, это называется романтика! — певуче тянет она.       Это слово ещё долго кружится у меня в голове, пока она театрально посылает мне воздушный поцелуй и, вприпрыжку, убегает обратно к озеру. Я медленно иду по дороге, ощущая, как внутри приятно пузырится счастье. Но стоит подумать о возвращении домой, о Кёртисе, о коробках с вещами и обо всём, что осталось от моей прежней жизни, — и это чувство тут же сдувается.       — Эй, Коули! — кричит она мне вслед с дороги.       Это словно солнечный луч, внезапно упавший прямо на меня. Будто она знала, что мне нужен ещё один маленький толчок. Ещё один повод обернуться.       — Что, забыла что-то?       Она качает головой, слегка пружиня на пятках.       — Пообещай, что позвонишь!       Я накрываю ладонью написанные на руке цифры — драгоценные чёрные штрихи на моей коже. Это счастливое пузырящееся чувство возвращается. Такое сильное, что кажется, оно уже никогда меня не покинет.       — Обещаю! — кричу я в ответ.       Моё обещание эхом разносится между деревьями. И только когда затихает последнее эхо, она разворачивается и уходит.