Солнечный зайчик

Когда ты взойдёшь из рыхлой земли, цветком обернувшись, сияя в ночи. Мой голос отныне не мой. Тебе он был отдан летней порой. Сорока воскликнет: «Смотри не усни!» А заяц промчится в летней ночи. Я ждал это время и думал: Люблю. Но любишь ли ты, Тебя я молю: останься со мной, меня береги. Я очень влюблён, но любишь ли ты… (Авторский стих)       Наполовину опущенные ресницы закрывали янтарно-карие глаза. Мокрый след на щеке как вечерняя роса поблёскивал в уходящих лучах солнца.       К земле клонилось второе солнце. Оно ещё не скрылось, и его красные лучи походили на новорождённое пламя в печи. Все знали, что, хоть второе солнце и обладало ярко-красным окрасом, ядро его было холодно. А кто не знал о великих чудесах? Только глупец осмелился бы назвать солнце звездой. И только глупцы не знали, кто сотворил миры. В народе считали, что Ялмез породило первое солнце. И только немногие могли сказать, что союз между первым и вторым солнцем явил миру всему Ялмез.        Пока многие гадали о сотворении Ялмеза, Слава старался об этом не думать. И только когда вечерний ветер ступал, пританцовывая с сухой листвой, по свежей просочившейся траве, он вдруг понял, как был далёк от всеобщего понимания.       Надежда оказалась в центре зелёного алтаря, и этот алтарь напоминал Славе старинные храмы, что смогли уцелеть после масштабной войны. Они были предназначены для первого и второго солнца. Своим светом девушка словно помогала растительности вокруг себя разрастаться. Как и храмы помогали простому люду разыскивать свет в сердцах своих.       Зелёный алтарь становился всё больше и больше. Если пару минут назад Слава, сидя на коленях, чувствовал под собой шишки, то теперь он сидел на ковре мха. Так он просидел неподвижно, не в силах даже отвести взгляд. Надежда была прекрасна, как и раньше, но красота — не пленница очей молодых. Слава прислушивался к каждому вздоху девушки, смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Он боялся: если отведёт взгляд хоть на треть секунды — Надежда перестанет дышать. Исчезнет, как исчезла ещё тогда. Но теперь она снова с ним…       Слава думал о многом: о том, что бы было, если б Надежда не пропала и они встретились под дубом… И что бы было дальше? Они стали друзьями? Согласился бы он тогда на помолвку? И что будет теперь?       Ветер подхватил прядь волос девушки. После прядка упала прямо на носик. Слава заметил это, да и как можно было не заметить, ведь он смотрел только на неё.       Юноша вздрогнул, когда девушка напрягла брови. Казалось: она вот-вот проснётся. Распахнёт глаза, увидит Славу и… поблагодарит его за спасение? Но этого всего не происходило. Слава даже засомневался: быть может, ему показалось? Опускаясь на дно сомнений, он даже не заметил, как потянулся к ней, придвинувшись слегка вперёд. Подумаешь, чего стоило убрать прядь волос с лица девы? В этом не было ничего непристойного, но его ладонь застыла в паре едицы от лица девушки. Его пронзила нерешимость, он начал прислушиваться к собственному дыханию. Хотел сжать ладонь. Не смог. Кончики пальцев пощипывало. То же самое можно было почувствовать, поднеся ладони слишком близко к костру. Ему казалось: если он дотронется до Надежды — обожжётся.       «Если звезда имела тело человеческое — она бы была ей», — откуда появилась эта мысль — он и сам не знал. Быть может, его разум пленён, а сердце порхает?       Зайчонок прыгнул на волнистые волосы девушки. Он скользнул к груди, затем снова перепрыгнул на пряди волос. То был не ушастый зверёк, не косой и даже не живой.       Слава оглянулся. Приметив в ветвях знакомую птицу, он невольно потёр лоб. Неужто эта сорока всё-таки настигла его? И теперь уж точно выклюет ему глаза! Но хвостатая-пернатая только перепрыгнула с одной ветки на другую. В клюве она сжимала осколок зеркала. Это она управляет солнечным зайчиком!       «Не приближайся!» — хотел было крикнуть Слава, но пернатая взмахнула ввысь. Как только она взлетела, что-то блестящее упало на землю. Сосновые иголки поглотили «это», напомнив юноше о том, как дева достала из почвы лесной кусок золота. И в этот миг тепло от Надежды возросло, и теперь Слава испытывал жгучее желание хлебнуть холодной водицы, спрятаться в тени и искупаться в ручейке. Когда очи затмил белый свет — прожитые годы сверкнули. Всё пробегало так быстро, и в то же время тянулось так медленно. Словно сон, что снится на заре. Во сне могла пройти неделя, когда наяву всего секунда.       Десять лет назад, когда Слава был ещё мальцом, не знающим, чем женские тела отличаются от мужских, он солгал самому себе, если бы сказал, что даже под гнётом любопытства не прятался за старой метлой в общих банях, чтобы поглядеть на то, что сокрыто под одеждой. Как-то раз одна девица поймала мальца. Славе тогда, ой как досталось от отцовского сапога. После он почти год стыдился выходить из дома.       Он вспомнил даже, как матушка плакала по вечерам, когда отец уезжал в большие селения, деревни или ближайшие общины. Она плакала так, как плачут жёны и матери, когда их мужья и сыновья уходят на битву с ворогами. Отец всегда возвращался вовремя. Матушка это знала. Но отчего она рыдала — Слава не мог понять. Иногда ему казалось, что они дали друг от друга не только с матушкой, но и с отцом. Иногда ему казалось, что родители не подходят друг другу. Может, так оно и было. Их, скорее всего, подтолкнули на союз, как Славу подтолкнули на помолвку с Варей.       Он вспомнил старшую сестрицу — Алёну. Она сродни отцу, увлекалась резьбой по дереву. Матушка всегда ругала дочурку, говоря, что не женское это дело. Алёна унаследовала от отца не только талант, но и его внешность. Мария, вторая старшая сестрица Славы, во всём походила на мать. Слеза блеснула под щекой. Ведь только сейчас он осознал, что не видел сестриц уж пол своей жизни.       Воспоминания тянулись, приближаясь к концу. Лес озарила вспышка. Свет проникал в самые тёмные лесные места, просачивался в норы и берлоги зверей, в глубины водоемов. И исчез так же внезапно, как появился, оставляя после себя горькое послевкусие во рту и недолгую слепоту.       Как только Слава прозрел, взгляд его упал на луковицу. Она лежала на том самом месте, где ранее была Надежда. Это вовсе не луковая луковица, как могло оказаться на первый взгляд. Слава частенько помогал матери не только в огороде, но и в саду и отличить луковицу гладиолуса от луковицы лилии он мог. Юноша сжал её в ладони как нечто ценное, прислонив к солнечному сплетению. Но была ли луковица столь ценна для этого юнца?        И только когда второе солнце скрылось, оставляя мрак, Слава улыбнулся. Он впервые настолько сильно опаздывал, впервые пошёл наперекор матушке и сейчас совершенно об этом не жалел. Он больше не держал зла на пернатую нахалку, ведь, если бы не она, должно быть, он не сыскал Надежду и за сотню лет. И причина была не в сокрытии девушки от посторонних глаз, Слава даже бы не пытался. Всё это время он считал, что без надобности чудной девицы, что та не искала с ним встречи. Быть может, так оно и есть, а быть может, Надежда не пришла не потому, что не хотела, а потому, что не смогла. Сейчас это уже не столь важно.       Вскочив на ноги, Слава невольно приподнял одну бровь. Его посетило множество вопросов, на которые он и не рассчитывал найти ответы, но отчего же они так беспокоят его сердце? Что такого Надежда сделала колдунье? За что её прокляли?       Сколько бы ни посетило мыслей и вопросов Славу, ему следовало вспомнить дорогу. Он пришёл с правой стороны леса или с левой?       В густой чаще спали дневные тени, многие животные уже укрылись в норах, а ночные обитатели только раскрыли очи. Вот, проходя около большого древа, Слава заприметил пару желтоватых глаз. Подойдя к ним ближе, юноша едва смог разглядеть птицу, что сидела на ветке. Это была сова. По приданиям деревенским, совы символизировали мудрость и долгожительство, помогали заблудшим путникам. Многие в их селе говорили: заплутал в лесу? Разыщи белку или сову, они-то тебя и выведут!       — Сова-Совунья, в правду ли ты видишь в темноте и разглядеть, что скрыто в глубинах ночных, способна?       Сова крутанула головой.       — Ты бы могла вывести меня к деревне родной? — продолжил Слава. — Дома меня матушка ожидает. Переживает! Помоги мне.       — А ты что ж-ж-ж мне взамен? — слова совы больше напоминали змеиное шипение.       Слава опустил плечи и сжал луковицу пуще прежнего, как бы боялся потерять её.        — А что это у тебя в руке? Мыш-шь? Покажи!       Слава сделал шаг назад.       — Нет, это не мышь, Совунья, это лилия моя…       Сова припрыгнула на ветке.       — Какой нехороший мальчик. Не знаешь, что нельзя называть вещи своими именами?       — Но это не вещь! Это правда. Что бы ни случилось сегодня со мной, всё было послано судьбой. И если я правильно толкую, то за луковицей полагается ухаживать мне, так значит в ответе я за сохранность её. И страж я её, а она сокровище моё, посланное самими небесами!       Сова снова крутанула головой.       — Покажешь — помогу, — только сказала она.       Нет, вы только посмотрите, какая далёкая и упрямая птица! Нет бы загадку загадать или сказания какие поведать, как ведь делают все звери в сказках! И что теперь поделать? Упрямой птице встать наперекор не выйдет. Спорить с ней значило вести осла в противоположную сторону от угодной ему. И, может быть, Славе стоило пройти мимо. Но нашёл ли он обратную дорогу?       Когда юноша чуть разжал ладонь, демонстрируя сове луковицу, он мог поставить на кон все свои десять пальцев, он был уверен: сова только что улыбнулась. Мурашки пробежали по спине, когда птица сказала:       — Молодец! Иди за мной да не потеряйся!       Сова взмахнула крыльями. Её желтоватые глаза словно заменили большие светлячки, ибо свет от них освещал путь не только заблудшему юноше, но и всем ночным обитателям леса. Впрочем, большинство из них, заметив свет, стремились спрятаться во тьме.       Вскоре показались знакомые дома, и Слава вышел к родному селу.       «Дальше сам», — сказала тогда сова. Не дожидаясь ответа, она устремилась прочь, и тогда-то юноша вздохнул с облегчением, ведь всё это время ему казалось: его ведёт не лесная птица, а сам чёрт — быть может, даже демон.       Он мигом дошёл до родного дома. Мать встретила сына и повисла у того на шее, умываясь слезами. Отец только покачал головой, пообещав разобраться с шалостью сына завтра.       Всю ночь Слава не мог сомкнуть очи: он думал о луковице — точнее, о Надежде, и, быть может, если его догадки верны, они встретятся с ней в середине лета. Он размышлял ещё о многом: о колдуне, о подводном друге, о сове со светящимися глазами, о сороке и, конечно, грядущем наказании. Он ведь не только вернулся домой после заката, но и ещё посеял вёдра, да и воду не набрал. Какое наказание придумает для него отец — знали только небеса.       Как только пропел соседский петух, Слава соскочил с постели. Он выбежал в сад и выбрал самый дальний уголок. Выдернул сорняки, выкопал ямку — одним словом, посадил лилию, напоследок её полив. Теперь оставалось только ждать, а ждать Слава не любил. ***       Лилия взошла. На её макушке появился оранжеватый бутон. Слава каждый вечер приходил проверять цветок и не мог дождаться, когда бутон наконец расцветёт. Хоть уже минуло два месяца, ему показалось, что прошло два лета. День тянулся мучительно долго.       Матушка даже не догадывалась о том, что в их саду растёт особенный цветок. Слава удивлялся, как так за всё минувшее время Людмила не заметила растение. Иногда юноша задавался вопросом: как бы отреагировала матушка, узнав его тайну? Возвысила бы она Надежду до божества или опустила до беса? Что бы ни случилось, Слава знал: отец отнёсся бы к деве гораздо легче, чем Людмила. И если придётся с кем-то поделиться этой тайной, юноша первым просвятит в это отца своего.       За обедом Людмила непривычно часто улыбалась. Сегодня она заплела космы в пучок, на лице ни капли пота, а припухлые губы подчёркивал свекольный сок. Ефим не мог не заметить изменения супруги. Он сделал любимой комплимент и присел за стол.       Обед прошёл в полной тишине, что ещё больше удивило Славу. Обычно отец рассказывал, как прошли торги, восхищался чужими селениями и городами. Постоянно говорил: селения разные и люди в них разные. Слава никогда не понимал значения этих слов. Быть может, он бы понял, если б хоть раз отлучился из деревушки родной. Отец не брал сына с собой на торги и обмены, а матушка запрещала покидать родные края. Первый десяток своей жизни юноша не придавал большого значения матушкиному запрету. Не пускает никуда, да и ладно, не велика потеря, он и сам никуда не собирался. Но, когда дело дошло до домашнего ареста, Слава не мог сдержать возмущение. Ему было пятнадцать, он взрослел и менялся, стал вспыльчивым, принимал всё близко к сердцу. Людмила переживала, что сын-то в таком горячем возрасте, в своё цветение приведёт ещё девчонку домой да с дитём малым на руках. И что тогда прикажешь матери делать? Опозорит же не только себя, но и весь род свой, вот и запирала матушка сына своего от греха подальше. Что же тогда Слава? Он не понимал, что значило это цветение, как и не понимал, отчего же мать лишает его последней свободы. В те времена он начал задумываться не только о питье, еде и музыке, он часто спрашивал себя: что же такое судьба и счастье? Он не понимал многого, в том числе — что такое жизнь. «Равна ли жизнь человеческая жизни муравья?» — спросил он сам себя в тот день, когда ненароком наступил на насекомое при попытке побега. Матушка тогда, как охотничья псина, почуяла неладное и выбежала на улицу. В тот день Слава думал, что мать со зла привяжет и запрёт его в комнате, выбросив ключ; он даже был полностью уверен, что рано или поздно его страхи сбудутся — благо, отец вернулся домой пораньше. Он был ошарашен таким поведением жены.       Людмила покосилась сначала на сына, после на мужа. Она выдохнула:       — У Ритиной мамы сегодня день рождения.       Слава почесал затылок. «А ведь действительно, — подумалось ему. — Надобно сходить поздравить».       — Я ей букет собрала, как-никак, мать её меня поздравляла в прошлом году, глядишь — и в этом поздравит. Такие красивые лилии нашла в саду! Я даже не знала о них. Аж жаль было отдавать!       — А ты не жалей. Не луковицы же ты им отдала, вырастит ещё, — вмешался Ефим.       «Лилии?»       Слава молился всем богам, которых только знал, лишь бы это оказалось миражом. Нет, это не может быть правдой! Ему ведь послышалось? Да, ему точно послышалось! Матушка большую часть лета даже близко не подходила к той части сада, где росла его лилия.       — Там одна ещё была оранжевато-жёлтая! В крапинку! Ты доел, что ли?       Слава поднялся из-за стола. Он едва слышно прошипел: «Зачем ты это сделала?» Людмила не разобрала слов сына, поэтому попросила повторить. Ефим же, кажись, услыхал, но ничего не понял.       Не было смысла выслушивать просьбы родители объясниться. Это не важно. Не сейчас.       Слава выскочил из дома и промчался по устеленной речными камнями тропинке. Помнится, отец привозил их с разных городов и селений в подарок матушке на годовщину.       Нет. Где ровный срез от ножа на стебле? Где набухший бутон? Нет, её просто нет. Земля была рыхлой. Что там говорила матушка? Она передала Рите только цветы? А где же тогда луковица?       В голове царила пустота. Он не знал, что теперь делать, куда бежать. Бежать. Если Людмила передала Рите цветы недавно — он сможет её нагнать.       Слава рванул к дому подруги. Он не мог отпустить её, не снова и больше никогда. Он пробежал поле, на котором паслась их коза.        Вдали виделась стройная фигура. Две чёрные косы покачивались, красная юбка и белая рубашка. Это Рита! Слава мог узнать девушку среди тысяч. Она никогда не меняла повседневную одежду, в особенности после пятнадцати лет. Семья их жила бедно. Коля летом обменивал редис с морковью, матушка их делала соломенные шляпы, пока Рита помогала соседям по хозяйству за еду.       В руках девушка сжимала пышный букет лилий. Жёлтые, белые, красные, на любой вкус. Рита поднесла букет к лицу. В тот момент, когда дева ощутила слабый сладковатый аромат, Слава врезался в неё, столкнув с ног.       Живо поднявшись, Слава принялся рассматривать лилии, они действительно были хороши, как описывала матушка, но не настолько, чтобы затмить её.       — Да что ты делаешь! Ты меня толкнул? Ах, букет! — кричала Рита. Она потянулась к цветам, но Слава отдёрнул её руку.       — Это все цветы? — юноша не слышал возмущений подруги, только бросал взгляд то на лилии, то на Риту.       — Да… — тихонько пробормотала дева. Она кипела как железный чайник на раскалённых камнях и в то же время застыла как восковая статуя. — С тобой всё в порядке? — спросила она. В её сердце просачивалось волнение. Рита просто не узнавала своего друга! Выпученные глаза, взъерошенные волосы, помятая рубашка. В него, что же, злой дух вселился? Несмотря на своё беспокойство, ей хотелось стукнуть юноше, как следует.       — Прости, — он бросил на девушку взгляд, полный печали и вины. Только благодаря этому взгляду Рита поняла: не стоит сейчас расспрашивать его. Случилось что-то серьёзное.       Последнее, что услышал Слава, прежде чем смыться, было тихое «ничего». Его пронзила вина: как-никак, он испортил подарок, перепугал деву и опозорил себя. Он должен помочь Рите собрать цветы, в знак извинения проводить до дому. Но… ноги были с этим не согласны.       Куда идти, что теперь делать? Было неведомо ему. Юноша то погружался в мысли, как утопленница в озёра, то в миг он отстранялся от всего мира, не понимая, где он, не думая ни о чём. И вот снова. Слава осмотрелся по сторонам, не узнавая лесок, в который забрёл. А ведь когда-то юноша считал: он знает каждый уголок своих родных краёв. Теперь нет.       Хоть тот уголок леска, в который забрёл Слава, и выглядел отчуждённо, вдали виднелась тропинка. Тонкая и извилистая, она тянулась в глубь леса, по её бокам устроились сухие листья, тонкие деревья, кора которых выглядела старо. Папоротник прикрывал резкий холмик по правой стороне. А вдали поселился туман.       Слава сделал шаг назад, когда на плечо приземлилось нечто увесистое. И это вовсе не лист старого древа и не ветвь! Ведь юноша отчётливо ощущал острые коготочки.       «Как она меня нашла?» — бессмысленно он спрашивал сам себя, ведь знал: сыскать ответ на этот вопрос не выйдет и за сотню лет! Да даже если выйдет — что с этого изменится?       Пару минут юноша, позабыв обо всём, не решался и шагу вступить. Одно движение — она набросится на него!       Птица и сама словно окаменела. Но Слава-то знал: она смотрит и думает. Казалось только: как зверь лесной может мыслить? О чём он мог думать? В их селе придерживались двух мнений. «Звери и птицы не только способны говорить!» — утверждали первые. Вторые же говорили: «Быть того не может. Если звери способны говорить, так отчего же дворовая псина не просит хозяина своего водицы в жаркий день налить, а только лает? А коты, что их тревожит в мартовский месяц?» Ещё три лета назад Слава придерживался последнего рассуждения. Но, повстречав Надежду с её ушастым другом, он невольно изменился во мнении. И только когда до слуха его коснулись слова сороки, он в конец убедился: звери и птицы действительно способны говорить. Вот только не все.       — Чего тебе нужно? — сквозь зубы произнёс юноша.       Сорока крутанула головой и над самым ухом ответила:       — Лететь устала! Присесть захотела! На твоих костлявых плечах так неуютно!       — Так лети отсюда! — Слава смахнул птицу с плеча, но та, подпархнув, приземлилась на другое плечо.       Юноша вздохнул. Как бы ему не хотелось вспоминать о своих бедах, разыскать лилию всё же нужно. Слава даже предпочёл слушать издевательства наглой птицы, нежели скитаться в одиночку по незнакомому леску. Ему вдруг на ум пришла странная мысль: «А что, если сорока явилась снова не просто так?» В прошлый раз благодаря ей он разыскал Надежду; пусть та его изрядно помучила, но боль не сравнима с теплотой в сердце. Слава прижал руки к груди. Сердце его то замирало, то билось с новой силой, когда он вспоминал мягкие черты лица девы. Он совершенно не понимал, что это за чувство такое, ведь прежде ничего подобного не испытывал. «Должно быть, я просто накручиваю себя», — то ли утешал, то ли обманывал себя этот ни смышлёный юнец.       — Помоги мне, — промолвил Слава. Он не смотрел на сороку, предпочитая уставиться на мох на тропе, но сердце его подсказывало: птица-то задумалась, да так, словно знала обо всём.       Мурашки волной прошлись по спине. Казалось: крылатая-хвостатая сейчас вопьётся в плечо своими острыми коготочками, закричит на весь лес или, что хуже, зальётся смехом. Но вместо этого она только произнесла:       — Ты думать умеешь?       От такого вопроса Слава потерял дар речи. Да как она смеет? Нахалка! У него такое горе, а ей лишь бы поиздеваться!       — Ну, иногда получается… — Слава скрестил руки на груди и призадумался. Может, в словах сороки был скрыт какой-то смысл?       — Так подумай хорошенько! Где ты девку нашёл? А? В чьём доме хозяйничал? Кого разозлил?       А ведь действительно: что, если это всё дело рук той колдуньи? Что, если она разыскала Надежду и… снова пленила… или того хуже…       Слава двинулся с места, и, как только он это сделал, сорока подпрыгнула на его плече.       — И куда ты собрался?       — К дому той ведьмы проклятой! Это всё её рук дело!       — Ты сначала дорогу с этого леска найди, а потом уже горячись. Мало того, что заплутал, так ещё рассвирепел! Тебе бы злиться на хозяйку старого дома. Это она проникла в чужие обители? Это она налетела с граблей на хозяина дома? Так ты ещё на неё сеть накинул! Я бы тоже на такого болвана разозлилась!       — И что ты предлагаешь мне: пойти извиниться? Ты забыла кто Надежду пленил? Она в гробу лежала! — он отдышался и продолжил. — Сама-то ещё сидишь у меня на плече да только указываешь, могла бы из леса меня вывести. Ты же летать умеешь, так укажи мне дорогу!       — Лежала и лежала! Пылью столько времени не покрывалась! Человеком была! А тут раз, и явился какой-то пень, вытащил её из заколдованного гроба, и она раз, и в луковицу превратилась! А виноват в этом кто? И я тебе не проводник!       Слава раскрыл рот, чтобы возразить пернатой, но не смог подобрать нужных слов. Может, он всё только испортил? А если лесная колдунья не желала зла Надежде? А напротив — пыталась ей помочь. А он… А он всё испортил…       Нужно собраться с мыслями! Собрать всё по зёрнышку и просеять овёс! Всё началось с того вечера, когда он наткнулся на лилию в лесу. Сыграл на скрипке, она превратилась в деву. А дальше пропала…       «Как всё запутанно! Но если в первый раз моя игра пробудила Надежду — может, и во второй раз выйдет? Нужно только найти цветок».       Когда Славе наконец удалось согласоваться с собственными мыслями, он припомнил: скрипка-то пропала сразу после появления Надежды в его жизни. А он совсем позабыл о драгоценном инструменте, хотя когда-то не расставался с ней.       Слава выдохнул. Глупо было сворачивать с тропы: кто знает, что таится в этих зарослях. С каждым шагом тропа сужалась. Он шёл большим шагом, каждая минута на счету.       Тропа резко уходила в горку. Юноше пришлось карабкаться наверх. Тогда-то он увидел вдали лису. Рыжая, худая, шерсть её была то ли мокрой, то ли грязной; казалось: она больна, доживает свои последние дни. И, когда лиса скрылась за кустами, Слава вздрогнул всем телом, успев представить: каково это — нести в себе тёмный недуг, ожидать зов смерти. Никто из его родных и знакомых никогда не хворал, а о смерти он даже не думал, а ведь когда-то она настигнет всех — это неизбежно. Хоть его дедушка и бабушка уже ушли из жизни, но тогда он был ещё мал и наивен. Родители сказали, что они больше не пройдут, что в этом мире их больше нет, но они помнят о своём внуке — он и поверил, но не воспринял это всерьёз. Может, так оно и есть, и дедуля с бабулей ещё помнят о нём, любят, но… что они испытывали перед смертью? Боль? Отчаяние? Страх? Или они были счастливы покинуть этот мир? Но только сейчас Слава, благодаря лисе, задумался о смерти. Одно дело — когда человек умирает так, как подошло его время, он уже стар, другое — когда умирает от болезней, от проклятья. Он-то точно испытывает боль, прежде чем покинуть мир. Сидит у себя дома, тихо вздыхает, каждый раз думая: сегодня или завтра?       — Чего застыл? Иди давай! — скрипучий голос пробуждал в Славе дикое желание стукнуть эту птицу.       — Ничего! — только и сказал он.       Шли они долго. Слава даже успел проклясть этот день. Ему хотелось плюнуть на всё, сесть на первый попавшийся пенёк, а ещё ему хотелось ударить что-нибудь, обнять себя до хруста костей и закричать на весь лес. Вот она — грань между безумием и отчаянием.       Журчание и сырая почва под ногами беспокоили юношу больше всего. Должно быть, в этой глуши пролегает ручеёк, или по близости болото.       Когда по земле расстелился то ли плющ, то ли сорняк, Слава приостановился, изучая растение. Кажется, он уже видел его где-то, вот только где — припомнить не получалось.       Сорока прижалась к шее юноши, дрожала и, кажется, постукивала клювом.       «Хм, замёрзла, что ли», — подумал юноша. Но, устремив свой взор ввысь, на самую большую ветвь дерева, он понял: сорока вовсе не замёрзла.       На ветвях сидело больше десятка дев-птиц. Туловище птицы, голова девы. Их большие перья внушали страх, а милые лица — восхищение. Раньше во время заселения их называли русалками После переворота земного их кличали по разному: Алконост, Вилы, Гамаюн. Однако после победы освободителя их снова начали называть русалками. Сколько бы земных переворотов ни случилось, отношение людей к девам-птицам было разным. Кто-то считал, что они посланы на землю люд простой губить, кто-то считал их нечтом выше простых смертных, а кто-то верил, что они несли в себе сказания и мудрость.       Слава уже встречал этих дивных существ не один раз, но впервые оказался настолько близко к ним. Он не знал, как себя вести, что говорить. Набросятся ли они на него, если он повернулся к ним спиной?       «Их даже сорока испугалась».       Девы-птицы не сводя глаз смотрели на юношу. О чём они думали — Слава даже предположить боялся. Бабуля что-то рассказывала об этих существах, но что — позабылось уже давно.       Сорока задрожала ещё сильнее. Из-за её дрожи ноги Славы подкашивались, а сердце замирало. Только когда он заприметил боковым зрением: сорока-то не дрожит, он понял, что дрожь принадлежит ему. В чём дело, неужели он испугался каких-то птиц? Подумаешь, да — больше, да — когти у них остры, они ведь его не убьют…       «Сколько можно трусить! Всю жизнь боялся старшим возразить, а теперь жалеешь об этом! Соберись!» — он сжал кулаки и стиснул челюсть.       — Что вам нужно? — выкрикнул он.       Девы-птицы переглянулись. Одна из них, самая крупная, прищурилась. По краям её рыжеватых перьев тянулась белая волна. Она взмахнула крыльями, и все её сёстры сосредоточились на ней.       — Куда…       — Ты…       — Путь…       — Держишь?       Каждая из них имела свой голос, но мыслили они словно одно целое. Слава скукожился, когда одна дева-птица спрыгнула на землю за другой. Самая крупная из них, наверняка самая главная, терпеливо подождала, пока её сёстры ступят на землю, и только после сама спустилась. Стоило её паре карих глаз зацепиться за юношу, как тот сглотнул ком в горле. В ту же секунду девы-птицы окружили Славу, и каждая из них лицом выглядела краше другой.       — Я-я… я ищу девушку-лилию… она… — попытался объясниться юноша, но слова застревали в глотке.       Русалки зашептались, но шёпот их звучал отстранённо. Это не родные речи и не тихие слова. Язык древних. Бабуля рассказывала о нём. Когда-то на Ялмезе существовали врата между мирами, с них-то на землю и ступили существа разные и разные люди. И у каждых был свой язык. Вскоре на Ялмезе воцарилось недопонимание, и всё оттого, что речи разные. Тогда-то Великий Совет придумал общий язык для всех существ, зверей и людей.       Одна дева-птица подпрыгнула. Она отошла, как бы пропуская юношу вперёд. Крылом она указывала на нору. Для лисьей норы она слишком большая, для медвежьей — маленькая. Что за зверь обитает в ней — Славе оставалось только гадать.       — Туда пойди, — сказала одна из пернатых.       — Хотите сказать: там я сыщу Надежду? — он подался вперёд.       Девы-птицы не ответили. Они разлетелись кто куда, оставляя юношу наедине со своими сомнениями.       — Ты же туда не полезешь? — уточнила сорока.       Вместо ответа Слава смахнул её с плеча.       Если б кто узрел его в лесу и взглянул в его туманные глаза, то покрутил пальцем у виска или дрожащим голосом окликнул юношу. Он не знал, как сейчас выглядит со стороны. Впрочем, ему было всё равно, а единственное, что его сейчас интересовало, так это тьма в глубинах норы: в ней блистало тысячи незнакомых звёзд. Здравый человек, узрев необъяснимое, давно бы развернулся и убежал, но не Слава. Он не собирался сдаваться, а нора словно сама приближалась к нему, завораживая, как небесная вспышка. Казалось, из норы слышался шёпот знакомых уст. Он напоминал материнскую ласку и редкую похвалу, грозные наставления отца.       — Куда ты идёшь? — бурчала сорока из-за спины. Она последовала за юношей и, припрыгивая, осматривала нору.       Слава пару раз задевал макушкой верхнюю земляную стенку. Земля сыпалась на волосы, на лицо и спину. В какой-то момент дыхание сбилось как после рубки дров, а лёгкие загорелись пламенем, но он полз не останавливаясь, даже когда ноги потяжелели в разы, когда руки задрожали — он полз. Назад пути нет, только вперёд.       Земля попала в глаза. Юноша моргнул и прищурился, но боль только росла. Тогда он попытался потереть очи, но сделал только хуже, ведь руки его не были чисты.       «Чёрт!» — выругался Слава.       Он едва смог ухватиться за край рубахи, вытерев глаза. Так стало намного лучше, и, раскрыв их, он увидел перед собой белый слепящий свет.       С Божьей помощью он вылез из норы и поднялся на ноги.       «Где я оказался?»       В дали лесной мерцали огоньки, и то были не абы какие светлячки — это были блуждающие огни. Много легенд складывалось вокруг огней дивных: кто-то считал, что это воплощение душ грешников, утопленниц и прочих покойных, проделки лешего, исполнения желаний, каких только глупостей не напридумывают. Только избранные знали правду о них.       Устеленная зелёным золотом дорога вела в глубь лесную. Деревья по краям тропы походили на колонны, в них были углубления, узоры и выступы. Такие колонны Слава видывал в книгах. Отец привозил сыну гостинцы с дальних городов. На лесной земле усеилась куриная слепота, а вдали мелькнуло что-то белое. Слава почесал затылок. Он не понимал, откуда в лесу взялось столько ядовитых цветов. Куриная слепота — её не просто так называли. Сок этого цветка вызывал сильные ожоги и слезотечение, резкие боли в глазах. Если правильно их приготовить — можно было получить сильный яд, способный ослепить даже крупное животное.       — Куда пойдём? — спросила сорока. Она снова уселась на плечо юноши, внимательно всё рассматривая. — Красиво, — протянула она. Красоту птица узрела не в цветках, не в блуждающих огоньках, а в зелёном золоте. Она слетела с плеча юноши. Приземлившись на край дороги, пернатая ещё долго клевала камень, стараясь урвать хоть кусочек.       Слава вздохнул и пожал плечами. Он пару раз позвал сороку, пытался убедить её идти дальше, но та его не слушала. Вскоре он махнул на неё рукой и направился вперёд, прислушиваясь к шёпоту лепестков. Каждый из них словно хотел донести своё, поведать о тайнах. Слава их не понимал. Стоило ветру пропасть — лепестки затихали, и тогда-то слух юноши ласкало пение незнакомых птиц. Оно пугало его, ведь только благодаря ему он понимал, насколько далеко сейчас от дома.       Голубой туман больше походил на упавшее в небес облако — что за чудо? Слава вдруг понял, что его мир заканчивался на их селе. Сколько красот земных, а ведь он даже о них не помышлял. И только подумайте, всё это — создание земли-матушки!       Дорога заканчивалась у камня мудрости. Такие камни разбросаны по всему Ялмезу, и у них в селе есть такой, но он мал и привычен глазу, а этот… Слава не мог найти в себе силы захлопнуть рот. Он смотрел ввысь, не понимая, где конец величественного камня. Неужто он достигает самих небес? На синей поверхности хорошо виднелись голубые узоры и непонятные юноше символы. Должно быть, этот камень сохранил спустя тысячелетия свою силу. Камни мудрости, или камни мудрецов, появились ещё раньше человечества. Они были разного размера, формы, но всех их соединяли спиральные символы и звёздные изображения.       Слава пришёл в себя только когда до его слуха дошла мольба о помощи и громкое кряхтение. Он осмотрелся, но никого рядом не было. Даже сорока куда-то подевалась. Небось до сих пор пытается отколоть от золота хоть кусочек.       Чтобы обойти камень мудрости, понадобилось немало времени.       Старушка походила на ежа, что, перевернувшись на спину, пытался всячески подняться.       — Давайте я вам помогу, — Слава подбежал к старушке и помог ей подняться.       — Ох, ох, — бормотала она, отряхивая грязный фартук. — Не молода я нынче. Благодарю за помощь человека молодого, — она осмотрела юношу с ног до головы и улыбнулась. — Позволь тебя поблагодарить за помощь, пошли ко мне в берлогу медвежичью, я тебя чаем из полыни угощу.       — Я с радостью испил бы с вами чаю, но мне надо спешить, — Слава покачал головой.       — И куда же ты спешишь, если не секрет?       Помедлив чутка, юноша размышлял: стоит ли рассказывать о своём несчастье или лучше промолчать? Но куда больше его мучил вопрос: откуда в чудном лесу взяться старушке?       Слава должен был покаяться за свои предположения, ведь они были столь смехотворны и глупы. Гораздо легче расспросить старушку, пролить свет на все сомнения, нежели чем поддаться ещё большим сомнениям. Но юноша только улыбнулся, опустив взгляд на босые ноги старушки.       — Я ищу кое-кого, — пробормотал он.       Старушка ахнула, прикрывая рот ладонью.       — И кого же ты потерял? — спросила она.       Улыбка снова скользнула по губам юнца, он обернулся на камень мудрости. В его пустотах виделись отражения его и старухи. Взъерошенные волосы, грязная помятая рубашка, что уже не была белой, лицо и руки также перепачканы, а в глазах читалось раздражение и усталость. На кого же он сейчас похож, как ни на чучело огородное. И в таком виде он искал Надежду. Страшно было представить, что бы дева подумала о нём, если бы узрела его в таком свете. Старуха же в отражении выглядела куда стройнее и моложе, что аж волна мурашек прошлась по коже парнишки. Он смог скрыть свои истинные мысли.       — А вы, бабушка, во мне ничего подозрительного не замечаете? — спросил Слава.       Старуха переменилась в лице, встала как вкопаная, злостно смотря на юношу.       — А ты во мне? — спросила она.       Пожав плечами, Слава заприметил в ветвях густых свою подругу и качнул головой, как бы предупреждая: «Сиди там».       — Что же вы не судите человека по внешнему виду, как делают все знакомые мне старушки? Я хоть и помог вам, так вы даже носом не повели.       — А что мне носом крутить? Ты взгляни на меня! Я уже не первый десяток проживаю, вся сморщенная, но ты ж мне помог, не побрезговал прикоснуться до старухи. И что такого в твоей телесной оболочке, куда важнее душа, нежели тело. Я встречала много земных красавиц, чьё сердце жаждало только богатства и власти, а мужья их были для них потехой, способом наживы и заработка. И встречались мне горбатые, носатые и невиданные существа, но добра в них было куда больше. А у тебя только день, видать, не задался, раз такой чумазый! А хочешь, я тебе в благодарность подарю заветный цветок? — старуха вытащила из рукава своего одуванчик, покрывшийся мохровой шапкой. Ещё ни одно семя не спало с него.       — Заветный цветок? Это же просто одуванчик. Таких в моих краях пруд пруди. Что в нём волшебного?       Старуха покачала головой, словно упрекая этого юношу за поспешность. Она протянула Славе цветок и сказала:       — А ты дунь на его и загадай желание, глядишь — сбудется.       Ненароком криво улыбнувшись, он принял подарок старухи, поднёс его к губам и прикрыл глаза. Чего же он желает? Об этом даже думать не пришлось, ведь желание его было настолько известно, теперь не только ему.       Набрав воздуха в лёгкие, он вспоминал родные края, вспоминал прекрасную лилию, многое ещё вспомнилось ему, но не всё было столь прекрасным и желанным. Теплота от предвкушения заставляла сжаться, ощущая сладкий аромат знакомых растений.       Когда Слава выдохнул и распахнул очи, он узрел: облака плыли по просторам небес, как лодки по реке, в тонах вечерних всё казалось таким ярким и волшебным. Полевые цветы покачивались на ветру, их сладковато-медовый запах резал обоняние, а красота завораживала глаза.       Слава вздрогнул.       Разве это возможно? Он смотрел на горы вдали, не понимая, где находится. И тут он заметил крошечные голубые цветы — незабудки. Догадка пронзила его, как доброго война вражеская стрела. Это та самая полянка, которую исцелила Надежда.       Оса пролетела у носа юноши, тот даже не обратил на неё внимание. Он смотрел на деву, облачённую в зелёное платье; волосы её изысканно стекали по спине. Она обернулась, но не улыбка блеснула на её лице, а тень непонимания. Это была она. Надежда.