Часть 1

— Таня. — Ау? — Таня смотрит с улыбкой, открытая, честная. — У тебя есть где-нибудь кнопка «выкл»?       Таня медленно отклоняет голову и обнажает шею. Взгляд меняется на игривый, вызывающий. Ну же, поддастся Маша или нет? А Маше смешно, нелепо и хочется отвернуться. Мало того, что Таня одного с ней пола и старше её дочери всего на семь лет. Таня ещё и ребёнок, который и флиртовать-то нормально не умеет. Что Маше с ней делать вообще?       Таня целует сама, не дождавшись ответа. Подрывается резко, будто качнуло. Шершавыми губами раздвигает её, Машины, губы в остатках дорогой увлажняющей помады, дышит быстро, поверхностно. Маша позволяет. Интересно, в конце концов, как это, с женщиной. Руки ложатся на её плечи, большой палец поглаживает шею. И Маша почти позволяет себе оттаять, податься навстречу и прикрыть глаза, но нет. Она отстраняется всего через несколько секунд. — Я предпочитаю делить поцелуи с мужчинами, — замечает она спокойно. — И надеюсь, больше это не повторится.       Улыбка с Таниного лица стекает медленно, как воск плавится. Глаза распахнуты, дыхание из груди вырывается рваными всполохами. Руки наощупь подбирают упавшее покрывало и прикрывают полуобнажëнное тело. И Маше её почти жаль. Почти, но снова нет. — Я, кажется, всё не так поняла. Умеете вы, Мария Генриховна, завернуть, — бормочет на грани шëпота и опускает с кровати одну ногу, потом вторую, поднимаясь в полный рост. — Я пойду, наверное. — Куда ты пойдёшь? — цокает Маша с усталой раздражëнностью. — В мокрую постель или спихнëшь Ульяну с раскладушки на пол? Оставайся, поспи нормально. Нам и так вставать через три часа. Только не трогай меня больше.       Она щëлкает выключателем, не дожидаясь ни отказа, ни согласия, обходит наощупь кровать и устраивается с другой стороны. Рядом с изголовьем находит сорочку и неспешно переодевается, оставляя платье атласной лужей на полу. Она слишком устала и много выпила, чтобы аккуратно складывать и заботиться о том, что Таня увидит её наготу. Её проблемы, не Машины. Таня всё же нерешительно опускается на соседнюю половину кровати — Маша больше чувствует, как продавливаются старые пружины под её весом, чем видит — и ложится на самый край, подальше от неё.       В груди у Маши на секунду что-то еле заметно сжимается, но она подтягивает одеяло повыше и закрывает глаза. Пить надо меньше, Мария Генриховна, чтобы не оказываться в таких глупых ситуациях. Ещё и устриц не поела.       Таня — инфантильная и взбалмошная девица, думает Маша. С детьми рожи корчит, с организаторами перепалку устроила. Да какая разница, какое название? Вино, нектар, сок… Их самодеятельность всё равно прикроют, Маша позаботилась. Нечего в их физ-мат лицее делать таким дуростям, как театральный кружок, да ещё и с таким руководителем, который больше напоминает клоуна, чем представляет серьёзный авторитет для детей. Робототехнику закрыли, вот где действительно жаль. Целоваться ещё полезла зачем-то. К ней, у которой муж. Она же сама его видела и всё равно полезла. Зачем? Маша же не из этих, неужели не понятно?       Со спектаклем они с треском провалились. А Маша даже не удивилась. С её-то, Таниным, подходом, немудрено. Это она бы надавила и заставила выкинуть все конфликты из рабочего процесса к чëртовой матери, а Таня же другая, понимающая якобы. Оставила детям пространство для манёвра, и что получилось? Заминка почти в пять минут, когда те в очередной раз рассорились, привнося личное в работу. Сама слишком чувствительная и импульсивная, так ещё и детей учит тому же. И поцелуй этот дурацкий тоже, который теперь, на трезвую голову, всё Маше покоя не даёт. Ну вот как можно было додуматься до такого?       Их не наградят, сразу стало понятно. И Маше тоже обидно, совсем чуть-чуть. Всё же старались дети, да и Таня тоже. Хотя ей и на руку, теперь кружок закроют железно. Но когда на обсуждении на неё накидываются с замечанием как раз про эту заминку, Маша не удерживается и всё-таки поглядывает на Таню. Та сидит со скрещенными руками, волком смотрит на эту слишком умную ценительницу искусств в жюри. Маша и сама бы с удовольствием прошлась бы по ней катком своей язвительности. Женщина-то эта, великая актриса, и не знакома была никому из присутствующих до Сочи, а замечания раздаёт с претензией на собственную исключительность. Но Таня молчит. А Маша прикусывает язык.       Вечером, когда дети уже лежат в кроватях, Маша ловит Таню в одной из забегаловок, которыми всегда пестрит набережная в курортных городах. Таня пыталась уже затащить в неё Машу, но та брезгливо ответила, что не будет есть, да и пить тоже, в месте, где о СанПиНе слышали только по телевизору.       Таня сидит у барной стойки полубоком, ладонью подперев голову. Неизменная бирюзовая толстовка, голые бёдра едва прикрывают короткие шорты. Перед ней в высоком стакане ярко-розовый коктейль с пошлым зонтиком. Напротив — седеющий мужчина в потрëпаном сером костюме с протëртыми рукавами, и Маша чуть неприязненно морщится. — Танечка, — улавливает Маша, — ты не грусти. У вас нормальная постановка, хорошая даже. Произведение сложное, мало кто бы взялся. Наплюй на них, Танечка.       Маша поджимает губы. Танечка. Она вспоминает, где видела этого мужчину — руководитель кружка из Кирова, постановку которого тоже разнесли в пух и прах. Слишком взрослые проблемы поднимают для детского конкурса, понимаете ли. Зрителю непонятно, много метафор. Ну если той грымзе непонятно, не значит, что не понял никто. Маша вот поняла. И Тима с Кариной, которые давили в себе слëзы и смотрели блестящими глазами, тоже. — Да всё зря, понимаете? — выдыхает Таня уныло. — Конкурс этот, репетиции, всё это. Закрывают кружок. И даже напоследок не получилось красиво.       Мужчина накрывает руку Тани своей. Подтекста нет, взгляд не тот. Простая человеческая поддержка. И Маша чувствует неприятный укол внутри. И нет, говорит она себе, это не оттого, что Танечка ищет утешения в грязном баре у какого-то чужого мужика, а не у неё. И не потому, что их-то разговор как раз и не получился. Рыкнули друг на друга обе, заколебала, мол. И разошлись в разные стороны. Одна со своими птичками на веточках, а вторая с заблокированной картой. А Маша, может, впервые в жизни захотела сделать что-то бескорыстное. Бесит просто, что Маша в одиночку укладывала детей по постелям, а она с мужиками коктейли распивает. Кто из них тут руководитель этого зоопарка? — Татьяна Викторовна, вот вы где, — громко говорит Маша, подходя ближе. Прямая осанка, вздëрнутый подбородок, руки в замке за спиной. Таня лениво оборачивается на голос. — Дети вас потеряли.       Таня включает телефон, на экране 23:51. Поднимает бровь с насмешкой. — Вот прямо сейчас потеряли, Мария Генриховна? В двенадцать часов ночи? — Если бы вы читали сообщения, то знали бы, что Павлова снова закатила истерику, у Юры заклинило замок в душевой, а Яся расплакалась, потому что соскучилась по маме.       Таня щурится, подпирает голову рукой поудобнее. Мужчина оглядывает обеих заинтересованным взглядом. — Так у них же вы есть, Мария Генриховна. У вас же этот, — машет второй рукой неопределённо, — многолетний педагогический опыт. Что вам всего-то двенадцать детей?       Маша смотрит на неё напряжённо. Инфантильная. И взбалмошная. И наорать бы на неё сейчас или огрызнуться в ответ да за шкирку поволочь в номер подальше от этого мужика в старом костюме. Но Маша взрослая. Маша завуч. — Мария Генриховна, — вместо этого поворачивается она к мужчине и протягивает руку. — Я завуч. — Николай Алексеевич, — пожимает её ладонь тот. — Приятно познакомиться.       Бармен объявляет, что заведение закрывается через десять минут. Таня шарится по карманам и растерянно замирает — карта осталась в номере, а интернет у неё в этом проклятом Сочи работает только через вай-фай гостиницы, чтобы расплатиться телефоном. Николай Алексеевич отмахивается. Придумала, мол, проблему. Девушки в компании мужчин вообще-то не платят. И прикладывает свою карту к терминалу. Маша поджимает губы. Еë-то карта по-прежнему заблокирована. — До свидания, Танечка, — прощается он уже на улице. — Строгая она у вас какая, — шепчет девушке на ухо, косясь на Машу. Та делает вид, что не услышала. — Доброй ночи и вам, Мария Генриховна. — Доброй ночи, — отвечают они почти хором.       Таня идёт впереди, Маша следом. Спутанные кудри подпрыгивают при каждом шаге, несколько прядей неаккуратно торчат. Маша хочет потянуться рукой и поправить, но сдерживается. Поправила тушь уже, и чем кончилось? — Признайтесь, Мария Генриховна, — вдруг оборачивается Таня с прищуром. — Заснуть просто без меня не можете, да?       Маша закатывает глаза. — Подумала, вдруг ещё одного подростка сегодня надо спасать, — отвечает в тон.       Обветренные губы расходятся в усмешке. Таня делает шаг спиной вперёд и спотыкается о первый же попавшийся камушек под пяткой. Летит прямо на Машу, но успевает удержать равновесие и замирает с поднятыми в защитном жесте руками в нескольких от неё сантиметрах. — Не трогаю, видите? — улыбается. — Как договаривались.       Маша смотрит на неё нечитаемым взглядом и обходит сбоку, продолжая путь.       В самолёте Таня меняется местами с Ульяной и садится в ряд с Ясей и Дашей. Ульяна робко опускается в соседнее с Машей кресло. Маша оборачивается назад, Таня невинно улыбается. Ты хотела быть от меня подальше? Будь, пожалуйста. Маша отворачивается.       В аэропорту встречает Араик. Сначала говорил, что не сможет, но вот, стоит в зале ожидания, уже заранее недовольный. Рандеву с любовницей сорвалось, наверное. Но Маше всё равно приятно, не придётся самой тащить чемодан и ждать такси.       У Араика самодовольный вид, когда она благодарит, что он приехал. Цени, мол, женщина. И когда они прощаются у микроавтобуса, так же самодовольно оглядывает Таню. «Дворняжка», — успел шепнуть, глядя на девушку, когда та носилась с детьми вдоль багажных лент и успевала пошутить над каждым и с каждым, ловя тяжёлые чемоданы. Маша кивнула. — Мы там так веселились! Даже отдавать вам её не хочется, — Маша морщится. Да уж, веселья ей хватило. Детские истерики и слëзы, закрывающийся кружок и пьяный поцелуй посреди замызганной комнаты в замшелой гостинице, который Маша отчего-то всё ещё не может отпустить, ощущая, как чешутся губы. — Ты хоть знаешь, во сколько обходится её содержание?       Таня окидывает её коротким, насмешливым взглядом. Продалась, мол, всё же за безлимитную кредитку? Маша отворачивается. Невдомёк Тане, что Маша знает обо всех изменах мужа, а тот знает, что она знает, и одаривает дорогими подарками. Потому что Маша — женщина дорогая во всех смыслах и заслуживает только лучшего, и муж её это понимает. И развестись с ней не может, потому что отписал на неё в своё время половину фирмы и ещё так, по мелочи. Машину, акции, вторую квартиру. Налогов платить меньше, сказал. А Маше на руку. — А вы знаете, какого цвета глаза у неё?       Муж молчит, Маша и не удивляется. Да и какие, к чëртовой матери, глаза спустя тридцать лет брака? Сама она помнит, конечно, что у Араика глаза карие, но разве это главное? У них сейчас роскошный дом, две квартиры, машины, деньги, дочь уже взрослая, в конце концов. А в памяти голодные девяностые, когда они перебивались тем, что Араик доставал со своими друзьями, и Маша даже знать не хочет, каким образом, долги, кредиты, смерть его родителей, которых нашли в девяносто третьем с простреленными головами, и общие на двоих бессонные ночи с маленькой болезной девочкой на руках — вот, что важно.       Да что может Таня знать о её жизни, чтобы осуждать? — Ну пока, — Таня приближается рывком, касается тёплыми губами холодной щеки. Этот поцелуй, более целомудренный, чем в этой проклятой гостинице, отчего-то обжигает гораздо сильнее. Маша отворачивается. — Я поведу, — Маша забирает у мужа ключи от машины и вручает ручку чемодана. Араик не сопротивляется.       Щека горит и чешется, хочется по-детски потереть её ладонью. То ли стереть, то ли втереть поцелуй в кожу и в воспоминания. Маша не знает, Маша устала. Ей бы сейчас в горячую ванну, а после ужин, приготовленный заботливой рукой домработницы Наташи.       У машины она тянется к мужу, кладёт узкую ладонь на его плечо. Целует в губы, лениво чуть приоткрывшиеся в ответ. — Ты чего это? — удивляется он. И правда, нежность в их отношениях давно уступила место повседневным делам и проблемам. — Соскучилась, — она давит улыбку. А внутри пусто. Ни привязанности, ни радости, ни злости, ни грусти. Ничего.       Устала я, говорит она самой себе, когда разгоняется на трассе почти под сто сорок. А то, что глаза режет и дорогу размывает невыплаканными слезами, это накопилось просто. Плачет-то она крайне редко. А может, конъюнктивит, кондиционеры-то в самолёте дуют будь здоров. Кто ж его разберёт теперь.       В понедельник они обе оказываются в кабинете директора. Машу ещё с утра успели нагрузить новыми отчётами и письмами из Министерства, как и не уезжала никуда вовсе. В учительской всё те же сплетни и жалобы, что дети после каникул вернулись как чистые листы, ничего не помнят из прошлой четверти. В простой синей кружке такой же горячий чёрный кофе, как обычно. Поездка в Сочи кажется далёкой, замыленной. Маша старалась и не вспоминать её на выходных, а сейчас как будто выкинуло в реальность.       С ними у начальства ещё и Нина Ивановна, пожилая учительница русского и литературы, которая иногда помогала Тане в постановках. Смотрит на неё, Машу, когда Таню отчитывают за неудачную поездку. Ждёт, наверное, что Маша что-то скажет в защиту, попросит не закрывать кружок. Но Маша молчит. Поблекшие с возрастом, но всё ещё живые глаза наполняются разочарованием.       Таня тоже смотрит. В ярких глазах обида и боль, когда директор мельком упоминает, что кружок закрывается с её подачи, завуча. Он, мол, доверяет мнению Марии Генриховны в этом вопросе, у лицея действительно нет денег на содержание. Спасибо, что были с нами два года. Маша опускает взгляд. Так будет лучше, успокаивает саму себя. И школе легче, и Тане самой пора двигаться дальше, а не растрачивать потенциал на мелкие детские постановки. Как бы там ни было, Маша не может отрицать, что у девушки есть талант.       Тане предлагают должность советника по воспитательной работе, чтобы не отпускать из школы просто так. Но Таня качает головой — мало творчества и свободы в этом, говорит, и слишком много правил и документов. Из кабинета выходят втроём. Таня с кривой улыбкой, Нина Ивановна — держа её под руку. Маша выходит с напряжёнными плечами и гулкой пустотой внутри. Идёт в кабинет не оборачиваясь, стуча каблуками по паркету быстро, точно. Две женщины остаются позади, глядя ей вслед.       Нина Ивановна появляется у неё на пороге спустя урок, когда учебный день подходит к концу. Перед Машей на столе тетради со срезовой самостоятельной, которые всегда бывают в первый день новой четверти. Лопатки прижимаются к спинке стула, сцепленные в замок руки лежат на коленях. Кофе, недопитый, холодный, стоит у самого края стола, грозясь вот-вот упасть и расплескаться на светлую юбку. — Что ты наделала, Марусь? — спрашивает Нина Ивановна мягко, по-матерински. Будто журит неразумное дитя.       Марусь. Маша внутренне морщится, но виду не показывает из уважения к пожилой женщине. Марусей её называли родители в далëком детстве. И вот Нина Ивановна ещё, когда Маша сидела перед ней на первой парте. Она в этой школе всю свою жизнь, после института сразу вернулась работать. Давно было, как в другой жизни. Маша старается не вспоминать. — Школе не выгоден финансово этот кружок, Нина Ивановна. Не тянем. Нам бы кабинет информатики оснастить по-человечески, а тут эти театралы. Зарплата руководителю, реквизит, декорации, взносы. — У Танечки мама болеет, — Маша на секунду вздрагивает. Танечка ни разу не обмолвилась об этом за все пять дней. Маша слышала что-то в учительской, конечно. Но в учительской всегда много чего говорят и не всегда правду. — Дети эти и кружок театральный — отдушина её, да и подработка была хорошая, деньги всё же не лишние. — Не моë решение, директора, — Маша равнодушно пожимает плечами. — Последнее слово было за ним. А Татьяна Викторовна ваша — взрослый трудоспособный человек, да и совсем без работы не осталась к тому же. Руки-ноги есть, мозги вроде бы тоже, справится. — Испортила тебя эта должность, Марусь, — грустно смотрит Нина Ивановна. Маша сдерживается. Не должность испортила, а жизнь, долгая и трудная. Родители, которые запретили поступать в хореографический и засунули в пед через какого-то знакомого в ректорате. Какой, мол, балет, когда страна в разрухе и голоде? Они же выдали замуж за нелюбимого, но обеспеченного Араика из богатой семьи. Только богатство всё это рассыпалось пылью с распадом Союза и смертью его родителей. Пришлось начинать всё заново, долго, мучительно. Муж, который при каждом удобном случае не упускал возможности уколоть, что наследника она ему так и не родила. Да и девочка их, маленькая, болезная, в которую вложено так много сил и денег, предпочла связать свою жизнь с обычным менеджером среднего звена вместо жениха достойного, перспективного. Маша костьми бы легла, но не позволила ему выдать дочь замуж за денежный мешок, как выдали когда-то её. Муж, который в момент, когда Маша лежала с дочерью в столичной больнице, выхаживая после операции, решил, что для него всё это слишком, и начал спать с секретаршей. Работа её испортила, когда-то всё-таки любимая, но стремительно превратившаяся в ненавистную из-за с каждым годом всё наваливающихся требований и обязанностей и бесконечно глупых детей, которые в школу приходили не учиться, а просто провести время. Вот, что сделало её той, кто она есть. А не какая-то там должность. — А вам бы на пенсию уже, Нина Ивановна, — всё же огрызается она. — Сентиментальная становитесь.       Женщина уходит из класса, качая головой.       Танечка, с усмешкой поджимает Маша губы. Полы шëлкового халата разошлись, на голых коленях ноутбук. На столике с резными ножками возле дивана бокал с красным вином и тарелка со спелой клубникой, и где Араик достал только в конце октября? Танечка. Обветренные губы и беззащитный взгляд, как у пятилетнего ребëнка, телефон в нелепом чехле с единорогом. Танечке уже за тридцать, мать болеет, а Танечка всё прыгает по сцене с детьми и на конкурсы ездит вместо того, чтобы найти нормальную работу и обеспечить матери достойный уход. Получает-то Танечка в школе три копейки, Маша приказ о начислении зарплаты сама подписывала.       Маша скользит пальцем по тачпаду, на экране сайт ЦУМа и подборка нарядов от какого-то стилиста. В корзине ворох товаров на сумму, которая Танечке и не снилась. Не потянешь ты меня, Танечка, не по зубам я тебе, думает Маша с мрачной улыбкой и нажимает «оплатить».