Лаванда

Теперь уже мчится Этьен — прочь от стола. — Ты куда? — хватая за локоть, в дверях столовой настигает его Арти. Этьен смотрит на друга растерянно — его вопрос звучит крайне глупо. Также глупо он чувствует и себя, отвечая на него. — К Флави. — Она не в школе, — Арти замолкает, словно раздумывая, стоит ли продолжать, но встретившись с пытливым взглядом голубых глаз, всё же еле слышно выдыхает: — В «Удушье». «Удушьем» местные прозвали хоспис «У душ», что непринуждённо расположился между зоомагазином и пекарней. Узкое высокое здание нависло над улицей серым надгробием, нещадно напоминая, что под таким же в скором времени окажется каждый его житель. Изначально хоспис «У душ» был построен для больных ханахаки, чтобы облегчить их предсмертные муки и послужить последним пристанищем. Теперь же он принимает в свои умерщвляющие объятия преимущественно пациентов с последней стадией рака. — Нет, мы всё ещё не берём на работу школьников, и волонтёры нам тоже не нужны, — едва завидев Этьена, сурово предупреждает женщина за стойкой регистрации. Холл наполнен запахом медикаментов, йода и хлора. А ещё слепящей глаза белизной. Даже пальмам и фикусам в кадках, которыми заставлены все углы, не удаётся добавить помещению уюта и признаков жизни. — Я не ищу работу. «И не ищу проблем», — мысленно добавляет Этьен. В прошлый раз он заявил, что не уйдёт, пока ему не выдадут швабру. Сотрудники спорили недолго — вызвали полицию. А он просто надеялся, что, работая здесь, встретит кого-нибудь с цветами… — Я к подруге, — Этьен гордо вскидывает подбородок. — Она больна ханахаки, — смело произносит диагноз, который все привыкли сводить на шёпот. Грозный взгляд женщины сменяется пристыженным. — Хорошо. Проводите его. — Флави, к тебе пришли, — заглядывает в палату медсестра, а после пропускает внутрь Этьена. Он не отходит далеко от двери, стоит и смотрит. На огромное в пол окно напротив. На четвёртом — высоком для их провинциального городка — этаже оно выглядит как портал прямиком в небеса. А безмятежная жизнь течёт уже далеко внизу. Недоступно для пациентов хосписа. Очередной же смотритель этого окна сидит в стороне на кровати, кутаясь в рассыпанные по плечам и спине длинные волосы, как в шаль. Девушка выглядит замёрзшей. То ли от голубого прозрачного неба, дышащего холодом, то ли от таких же глаз Этьена, которые остановили свой изучающий взгляд на ней. Абсолютно белая палата и такая же белая пациентка смотрятся в тандеме так гармонично, словно внутренний мир девушки вдруг оказался снаружи. И хочется забыть, что такой же вид имеет каждое помещение в хосписе, и верить, что это создавалось специально для неё. Даже фикусов нет — лишь стеклянная ваза с сухоцветами на прикроватной тумбочке. С белыми пушистыми метёлками зайцехвостов. К ним бы лаванды — она бы послужила отражением блекло-сиреневых глаз, которыми девушка растерянно смотрит на внезапного гостя. — Я тебя не знаю. — Я друг Артура. — Ланселот? — Этьен. — Будешь Ланселотом. Этьен озадаченно вглядывается в лицо напротив и пытается понять, шутит ли девушка. Но её губы плотно сжаты и нисколько не поднимаются уголками вверх. Этьену никто никогда прозвищ не давал. Он вообще не понимает всю эту концепцию фальшивых имён. У тебя есть одно с рождения, зачем другое? — Но Этьен — хорошее имя. Если тебе не нравится, можешь звать меня Эт или Йен. — Хорошее, — не спорит Флави. — Но Ланселот — рыцарь. Это романтично, — улыбка всё же трогает её губы, но мимолётно — не задерживаясь на них. Этьен не понимает, что девушка имеет в виду, но решает, что это не столь важно. Пусть хоть Мерлином зовёт, лишь бы рассказала всё. — Я пришёл поговорить о ханахаки. Хотел узнать, как именно ты заболела. Щёки девушки, почти такие же белые как волосы, покрываются неожиданно ярким для них румянцем. — А Вы мне уже нравитесь, сэр Ланселот. Флави спускает ноги с кровати, и та в ответ поскрипывает железными пружинами. Напряжённо и тоскливо. — Никто не спрашивал меня об этом, — девушка смотрит вниз, следя за движением своих сжимающихся пальцев на ногах в таких же белоснежных, как и больничная пижама, носках. — Даже врачи. Никого не волнует, как это началось. Когда я болела гриппом, задавали и то больше вопросов. А с ханахаки… Всем достаточно и самого факта. Просто пичкают антибиотиками и бронхолитиками. — Ты рано сюда угодила. — Я под опекой государства, — бормочет она, явно повторяя чужие слова. — Обычно под неё попадают перед самой смертью. Флави коротко вздрагивает и поспешно вскакивает на ноги. Судорожно осматривается по сторонам, после чего хватается за стопку разножанровых книг на стуле. — Родители накупили, — быстро поясняет она, перенося их на письменный стол в противоположном углу. — Телефоном пользоваться нельзя. — Чтобы не могла слить в сеть информацию о том, что болеешь? — Чтобы уменьшить уровень стресса, усугубляющего течение болезни. — Ну да, именно так, — хмыкает Этьен, наблюдая за дёрганными движениями новой знакомой. — Я рада, что ты пришёл. Она убирает со спинки стула свитшот, но, передумав, безмолвно качает головой и бросает его обратно, после чего берётся за подушку. Подняв её к изголовью кровати, смахивает с неё несуществующую пыль и разглаживает каждую складку. Так старательно, словно если останется хоть одна, то Этьен тут же развернётся и уйдёт. — Садись, — похлопывает по подушке. — Ты мой первый гость. И сложно сказать, в чём больше боли: в её грустной натянутой улыбке или в поблёкших, ставших серыми глазах. Из-за белых трепещущих ресниц Флави походит на старую фарфоровую куклу. Заброшенную. Выцветшую. Покрытую пылью и паутиной. С застывшим одиночеством в стеклянном взгляде. — Присядешь? — снова приглашает Флави, но уже не так уверенно. Пальто у Этьена забрали ещё в холле, поэтому он свободно устраивается на кровати, опираясь на подушку как на спинку кресла, и подтягивает к себе ноги в голубых шелестящих бахилах. Флави садится напротив, но взгляд её всё ещё направлен вниз — теперь уже на пальцы рук, которые она нервно сжимает до хруста в суставах. — Тебе, наверное, покажется это безумием, — произносит тихо. — Но я мечтала влюбиться. Она делает паузу, словно давая Этьену шанс высказать осуждение, но тот молчит. Молчит, затаив от предвкушения дыхание. Спина отрывается от подушки, он непроизвольно тянется вперёд — навстречу её словам. Её признанию. Неужели она такая же, как он? — Мне было интересно, каково это — чувствовать любовь. Этьен откидывается обратно на подушку. С разочарованным выдохом. — Я тебе кое-что покажу, — таинственным полушёпотом заявляет Флави и, задрав один угол матраса, рукой шарит под ним. — Только тебе одному покажу. Между ними на кровать ложится книга. Совсем не такая, как те новенькие приключенческие и исторические романы, что высятся стопкой на белой столешнице. У неё рваный корешок и пожелтевшие страницы, а на обложке на фоне замка страстно целуется полураздетая пара. — Не видел никогда таких, — с долей удивления отмечает Этьен, разглядывая витиеватые буквы с облезшим золотистым тиснением, которые собираются в «Одно дыхание на двоих». — Такое давно не пишут и не издают. Потому что здесь любовь. Самая настоящая! — тусклые глаза Флави наполняются светом, который вновь окрашивает их в мечтательный сиреневый. — И она не страшная. Совсем. Здесь не погибают от ханахаки, а добиваются взаимности и исцеляются. И наслаждаются жизнью как никто другой! Наслаждаются чувствами! Друг другом! Любить — это не то же самое, что просто быть с кем-то вместе. Когда ты любишь, чувствуешь человека совсем иначе. И это прекрасно! — она тараторит так быстро, словно боится, что её могут прервать, и так восторженно, как он, Этьен, может говорить только о цветах. — Даже читать про это было прекрасно. А ощущать в реальности тем более. — Так ты сейчас чувствуешь себя прекрасно? Флави опускает взгляд на книгу и теребит и без того осыпающийся трухой корешок. — Да. Когда я думаю о нём, то мне становится очень приятно. — Какие это ощущения? — Как когда ем любимую еду или слушаю любимую музыку. Это как тёплое молоко… Нет, какао! Очень сладкое. Даже приторное. Оно медленно растекается внутри, обволакивая каждую клеточку, даже самые отдалённые уголки души. Согревает, как не греет ни горячая ванна, ни солнечные лучи в самый жаркий день. А ту пустоту, что с годами только разрастается, наполняет нежностью. Нет, даже переполняет! — на её губах играет лёгкая улыбка, и когда Флави говорит через неё, всё сказанное действительно звучит нежно — и Этьен верит ей. — Вот тебе нравятся котята? Он равнодушно пожимает плечами. — А что тебе нравится? Этьен заглядывает в блестящие искренним любопытством широко распахнутые глаза и честно признаётся: — Цветы. Глаза Флави становятся ещё больше от удивления, но лишь на секунду. — Хорошо, — она простодушно кивает. — Вот представь, что то, что ты чувствуешь по отношению к цветам, ты чувствуешь к человеку. — Желание обладать? — Не совсем, но это отчасти тоже. Ты ведь считаешь их прекрасными даже несмотря на то, что у тебя их нет, верно? — Да, но это скорее мучительно, нежели приятно. — Этот человек становится для тебя особенным, независимо от того рядом он с тобой или нет. На него приятно даже просто смотреть. Издалека. Он самый-самый красивый. Но не потому что у него правильные черты, а потому что его лицо радует именно твой взгляд. — Ну да, вкус у всех разный. — Да нет же. Дело не в этом. Вот скажи, есть цветок, который нравится тебе больше других? Этьен не успевает даже задуматься над ответом, а слова уже стремительно слетают с его губ. Он бормочет сбивчиво и пылко: хочется успеть рассказать, как можно больше, пока спрашивают. — Мне нравятся пионы. Они объёмные, пышные и многослойные. В них много воздуха. Ими будто можно дышать. Хоть в открытом космосе зарыться в них лицом и выжить. Лилии тоже нравятся. Они вытянутые и изящные. Кажется, словно об их лепестки можно пораниться. Ещё нравятся маки. Они такие яркие. Как огонь. Обжигают даже взгляд. Но больше всего мне нравятся розы. Красные. Они и многослойные, и изящные, и яркие. Этьен чувствует себя так, словно пробежал без подготовки целый марафон. Дыхание сбилось, а пульс стучит по вискам. Подушка вновь осталась где-то позади, а сам Этьен так близко к Флави, что видит даже белую ресницу, упавшую ей на раскрасневшуюся щёку. — Вот! Вот об этом я и говорю! — радостно рукоплещет девушка. — Красивых цветов много, но роза для тебя самая-самая! Так ощущается и любовь. — Кажется, я начинаю понимать. Но всё же не думаю, что есть человек, который мог бы сравниться для меня с розой. — А ты бы хотел, чтобы был? — спрашивает осторожно. — Хотел бы полюбить? — Я поэтому и пришёл, — он заправляет чёлку за ухо и подаётся ещё ближе к глазам напротив. — Чтобы ты мне помогла. Объяснила, как это сделать. Я пытался сам. Пытался знакомиться и общаться с девушками, но ничего не вышло. Я не знаю, что делаю не так. — Зачем же тебе это было нужно, если ты даже не знал, что такое любовь? — удивляется она, но тут же догадывается сама: — Из-за цветов? — Они мне не просто нужны — необходимы. Понимаешь? — смотрит выжидающе на Флави и уже буквально через мгновение в сердцах восклицает: — Конечно же ты не понимаешь! Никто не понимает. Всем всё равно, что такие совершенные творения природы изничтожены. Все пекутся только о собственных жизнях. А ведь те цветы, что росли в земле, никому ничего не сделали. — Но те цветы, которые хочешь вырастить ты, как раз не безобидные, — возражает она обеспокоенно. — Они убьют тебя. — Я готов пойти на всё ради цветов, — пропитанные отчаяньем слова звучат надрывно. — Даже на смерть. — Это безумие. — Уж не безумнее, чем желать влюбиться. — Я хотя бы не стремилась к этому нарочно. Да, я хотела… — лепечет она. — Но я ничего не делала для этого. Я не специально. Так получилось… — Как? Как у тебя получилось? — он даже не спрашивает — требует. Завистливо и негодующе, что она смогла, а он нет. — Я всё расскажу. Расскажу, — заверяет она. — В детстве у меня не было друзей. Как, впрочем, и сейчас. Всё потому, что я не могла проводить много времени под солнцем из-за особенностей своей кожи. Она слишком тонкая. Слыша, как издалека Флави начала свой рассказ, Этьен устало выдыхает и откидывается на подушку. Ему неинтересно. Совершенно. Но нужно иметь терпение, и позволять людям самим добираться до сути, какой бы дремучий путь они к ней ни выбрали. — Родители не отпускали меня играть с другими детьми. Говорили сидеть дома, в безопасности. Я ходила только в школу, где никто не хотел со мной дружить. Дразнили из-за внешности. И в начальной школе, и в средней. В старшей стало как-то поспокойнее: уже просто избегают. Была привидением, стала призраком, — из её рта вырывается короткий смешок, но не видя ответной реакции от Этьена, девушка сдавленно прокашливается. — В общем… дома я обычно проводила время на окне с книгой. И однажды ко мне подошла соседская девочка. Мне было двенадцать, а она выглядела значительно старше, года на четыре-пять. Она принесла мне книгу. Не эту, — кивает на «Одно дыхание на двоих». — Её позже, сначала другую. Но тоже про любовь. Сказала, что таких сейчас нигде не найти и предложила купить. Я отдала ей все свои карманные. И нисколько не пожалела. Книга оказалась удивительной, непохожей на всё то, что я читала раньше. А спустя неделю она принесла ещё одну. Потом ещё. И ещё. Я даже имени её не знала… Но иногда она оставалась. Забиралась ко мне на подоконник и просила почитать вслух. Она дремала под моё чтение, — Флави улыбается воспоминаниям. — Говорила, что закрывает глаза, потому что внимательно слушает, но на самом деле она просто спала. Не знаю, где она так уставала и почему не могла поспать дома. Но я радовалась и такой подруге. — Искажённое у тебя понимание дружбы, однако, — неодобрительно изрекает Этьен. — Да, я знаю, что просто присутствия недостаточно, чтобы считать человека другом. Но мне очень хотелось. — Будь она подругой, это старьё, — указывает взглядом на книгу, — она бы тебе дарила, а не продавала. — Наверное, она нуждалась в деньгах. — А ещё в месте, где можно поспать. — Да всё, хватит, я поняла. Не подруга она мне. — То-то же, — заключает Этьен удовлетворённо. — Можешь продолжать, Флави вздыхает и начинает заплетать тонкую косичку на прядке свисающих ниже пояса волос. — Так вот у этой соседской девочки, которая не приходилась мне абсолютно никем, был ещё брат. Года на два младше. Я изредка видела его в окно и иногда в школе. А потом они вдруг съехали. От мамы я узнала, что их родители погибли в аварии, поэтому детей отправили в приют в какой-то крупный город. Я помнила о ней. Всегда помнила. Иногда я читала вслух, представляя её на подоконнике рядом… — Флави, спохватившись, осекается. — А спустя три года я вдруг увидела его. Её брата. В нашей старшей школе. Он видимо перевёлся. Вернулся. Не знаю… Я просто была рада увидеть знакомое лицо. И стала всё чаще искать его в толпе. В столовой, в спортзале, на школьном дворе… Мой взгляд всегда был прикован к нему. Но я не решалась подойти и спросить его о сестре. Продолжала лишь наблюдать за ним и прислушиваться к чужим разговорам, в которых звучало его имя. А потом… — её щёки вновь розовеют. — Потом я стала представлять его перед сном. Придумывать разные ситуации. Десятки вариантов нашего с ним знакомства. И того как мы бы могли проводить время вместе. Из-за этого мне стало казаться, что я его знаю. Во мне росла уверенность, что все черты, которые я ему придумала, — настоящие. И именно в один из таких моментов, когда я лежала ночью в постели и грезила о нём, я впервые закашляла. — Чем? — Этьен наконец задаёт самый интересующий его вопрос, который он тактично откладывал до подходящего момента. — Одуванчиками. — О, одуванчики удивительные. Раньше они росли практически повсюду, — начинает воодушевлённо рассказывать он. — Буквально в каждой стране и в абсолютно разной местности. Их можно было встретить и в лесу, и в черте города. Притом не единичные, а целыми скоплениями. Можешь себе представить? Море одуванчиков. Прям хоть ныряй и захлёбывайся в них. Губы Флави нервно дёргаются, но уголками ползут вниз, а не в улыбку. — Звучит поразительно. — Да, раньше мир был таким ярким благодаря цветам. — Наверное. — Ты ни разу не покашляла за то время, что я здесь, — разочарованно отмечает Этьен. — Я ведь только недавно заболела, — она виновато передёргивает плечами. — Кашляю редко. К тому же, как мне сказали, одуванчики довольно слабые. — Ну да, они мягкие. Будь это розы, было бы гораздо хуже. — Повезло мне. — Спасибо, что уделила время, — Этьен встаёт с кровати и, шелестя бахилами, перетаптывается из стороны в сторону, чтобы размять чуть затёкшие ноги. — И всё? — Флави обескураженно смотрит на него снизу вверх. — Я понял, что для того, чтобы влюбиться, нужно больше времени. И достаточно смотреть. Я был уверен, что прямой контакт необходим. Но твой опыт меня очень обнадёжил. А ещё… — он выхватывает из вазы зайцехвост и, держа его за самый кончик, проводит метёлкой по щеке вздрогнувшей от неожиданности девушки. — Всё, — возвращает в вазу и объясняет причину своих действий: — Ресница. Однако вместо того, чтобы поблагодарить его за любезность и помощь, Флави в ответ недовольно морщит нос. — Ты должен был не смахивать, а подать мне её, чтобы я загадала желание. — Ещё скажи, что ты и на сгорающий в атмосфере метеор желание загадываешь, — фыркает Этьен. — Я ещё и монетки в фонтан бросаю и «счастливые» билетики съедаю. — Тяжёлый случай. Вы с Артуром случайно не близки? — А что, хочешь меня в Гвиневры записать? — Если бы у этого были перспективы, то вполне. Оба со странностями. — А ты нет? — Нет. Я как раз самый нормальный. Смех Флави звучит непристойно громко. Она заваливается вперёд и едва ли не падает лицом на кровать. Не так обычно смеются девушки над шутками парней. К тому же Этьен даже не шутил, факт чего он недоумённо и констатирует: — Не вижу повода для веселья. — Зато я вижу, — она растирает выступившие слёзы. — Ты забавный. Этьен не считает это комплиментом. Скорее оскорблением. Наверное, для какого-нибудь Арти это приемлемо — быть забавным. А он, Этьен, слишком серьёзный и рассудительный, чтобы к нему можно было применить такой эпитет. И как раз в силу своей рассудительности, он решает не продолжать выяснения. — Всего доброго, — бросает через плечо и направляется к двери. Когда его рука уже ложится на холодный металл ручки, за спиной вдруг звучит робкое «постой». — Что? — он оборачивается. Всё также сидя на кровати Флави смотрит на него. Между ними пустота больничной палаты, а во взгляде серых глаз этой пустоты ещё больше. — Я ведь умираю, — слова даются ей тяжело: они хрипят так, словно царапают ей горло, и уже не верится, что всего мгновением ранее из него вырывался задорный смех. — А мне совсем не хочется. Этьен опускает взгляд в пол, всё ещё держась за ручку. — В «Удушье» должны быть психологи… — Я хочу не обсудить это, а попросить о помощи. Я ведь помогла тебе своим рассказом. Можешь теперь и ты помочь мне? Мольба в её голосе тихая и нерешительная. Безысходная. — Каким образом? — Он ведь даже не знает о моём существовании. У меня нет никакого шанса на исцеление. Приведи его ко мне. Всего раз. Прошу. «Даже так у тебя не будет шанса», — хочет сказать Этьен, но ему удаётся сдержаться. Иногда людям хочется верить в невероятное. И есть моменты, когда рушить эту веру — слишком жестоко. Этьен не любит влезать в чужие проблемы. Помогать и заботиться о ком-то ему в тягость. Но всё же Флави права. Она не выпроводила незнакомца за дверь, а рассказала всё, что он хотел узнать. Справедливости ради, он должен отплатить за это. Кроме того… что если он захочет прийти к ней вновь? За советом или посмотреть на её цветы. И если сейчас откажет ей, вдруг она больше его не примет? — Кто он? — Хэл.