Глава 10. «— Не звони больше, ладно?»

Несколько дней проходят как в бреду. На автомате закрываю рабочие таски: езжу, что-то подписываю, что-то таскаю, ем, сплю. И так — по кругу. «Сорвётся», — сказал он. Что сорвётся… А я, идиот, полез целовать его в лоб. Тупо до смешного — будто мы в детском саду. Ни из-за одной бабы я так маршруты не перестраивал — и ни одну из них не лез целовать в лоб. Ни от чьего «мне больше не звони» не трясло так, чтобы два дня ходить в прострации. И того уебана, который схватил его при мне, — крыть матом каждый перерыв. Нормальные друзья так делают? Определённо, нет. Но я же не…? Да пошло оно всё! «Ты же не такой, Глебушка?» — отчётливый голос матери в голове. Плююсь, выталкивая из головы эти дурацкие мысли. Стою на стремянке в коридоре, держу мишуру, пока девчонки из разных отделов спорят, в какой угол её вешать. Пахнет пылью, пластиком и чем-то кислым — кто-то уже притащил мандарины. Был ли у него кто-то ещё? Вот уж вряд ли это должно меня ебать. Слышу, как Нина берёт инициативу в свои руки и громко заявляет, что решением «референдума» было принято поместить мишуру в левый угол. Под возмущение и обиды сдвигаюсь в сторону и заканчиваю, наконец-то, этот цирк. Я был «плохим влиянием» — поэтому его увезли? Вспоминаю, как однажды Сеня пришёл к нам во двор и торжественно заявил, что его родители сказали нам «перестать таскаться друг с другом». Мы оба тогда посмеялись, он с дерзким прищуром на меня посмотрел и крикнул: «Кто последний до качелей, тот лошара». Помню, как догнал его, сбил на полпути — врезался в тонкую худую спину. Повалил на землю, уставился в его дикие огромные глаза и засмеялся. Тогда я чувствовал себя живым. *** Когда с украшениями покончено, захожу в кабинет Нины и прошу дать мне номер «Хозтоваров» на Советской. Мямлю что-то про накладную и недоставленную коробку. Нина, не задавая лишних вопросов, пишет цифры на стикере, который я сжимаю бережно в руках. Звоню ему на перерыве, пока смолю в углу вторую и бессмысленно пялюсь в жёлтый снег. Слушаю гудки — и даже не дышу. — «Хозтовары» слушают, — замираю от того, что в трубке женский, незнакомый голос. — Здравствуйте, а Арсений на месте? — выдавливаю я, и тут же понимаю: в голове ни одной внятной причины, зачем вообще звоню. — Он на больничном, — отвечают коротко. Сердце ёкает не к месту. — Чем я могу вам помочь? — Н… ничем, — брякаю и скидываю. Тот мудак ему что-то сделал? Зверею в моменте, бросаю телефон в карман и возвращаюсь в здание. Ни точного адреса, ни личного номера. И что же я, герой, собрался делать? Сторожить его у подъезда? Устроить засаду в «Хозтоварах»? Выскакиваю в коридор, чуть ли не хлопая себя по лбу. Не хватает только лампочки над головой и заставки из «Даши-следопыта». Нина — святая женщина. Вздыхает, смотрит внимательно, как будто считывает меня целиком, и тихо добавляет: — Глеб, я вижу, что у вас там что-то произошло. Только без глупостей, ладно? И уже молча пишет на новом стикере другие цифры. Пальцы холодеют, пока в той же курилке набираю его личный номер. Ветер тянет дым обратно в лицо, щиплет глаза. — Да? — внутри меня что-то резко обрывается от знакомого, чуть охрипшего голоса. — Сень, это Глеб. Тишина в трубке. Слышно только его дыхание. — Ты как? — спрашиваю и тут же понимаю, насколько это глупо. — Нормально, — надсадно. — Справляюсь. Стряхиваю пепел на ботинки, выпрямляюсь. — Глеб, — он будто возвращается в разговор, — Откуда у тебя мой номер? — Нина дала, — прикусываю себя за язык. — Мне сказали, что ты на больничном. Пауза бьёт набатом в голову. — Не звони больше, ладно? — Подожди. Почему? Я же просто… — И от этого твоего «просто» ещё хреновее. Гудки. Глухие, нескончаемые. «Пофиксил всё, герой ты хренов?» — спрашиваю сам себя. Взрываюсь моментально. Достало. Всё достало. Но второй раз я такое уже не вынесу. Один, сука, город. А ртом пользоваться так и не научились. Нет, Ася, так дело не пойдёт. Верчу телефон в руках, экран то вспыхнет, то погаснет. Вздрагиваю сам от собственных мыслей. Ищу контакт Кати и зависаю над кнопкой звонка. Нет, пункта «влезать в чужую жизнь внезапными звонками» в нашем «контракте» не было. Пишу сообщение, несколько раз стирая текст. Выглядит нелепо и рвано. «Кать, прости, что пропал. Не хочу держать тебя на паузе и тянуть это дальше. Давай на этом остановимся». Отправляю. Уши горят, как у подростка. Телефон гаснет. В отражении — человек, который уже доел сам себя до костей. Но видит Бог — терпение моё не железное. И я уже слышу, как оно трещит по швам.