Тогда остаётся лишь он

Годы закалили меня. Ну или сделали донельзя чёрствым.       Когда свершилось новое покушение (удача вновь подвела, словно её отобрали взамен на бессмертие), я всего-навсего попросил Тету о копии яда, которую в конечном итоге предоставил Омега. А я впоследствии изрядно повеселился, засыпая одним вечером с мыслью, что кое-кто медленно умирает на другом конце Снежной.       Подобное давно было пора начать искоренять подобным. Без эффективных мер пресечения недостаточно ясна моя позиция относительно справедливого обмена. Я становлюсь попусту удобной жертвой, что неоднократно подмечал Дотторе, потому заместо тревог уместно потратить время и силы на элегантную месть с целью ещё и разрушить укоренившийся образ беспомощного банкира. И когда голова забита планами, ресурс на панику кончается быстро, не позволяя мне скатиться.       К слову, о голове. События шли своим чередом и в экспериментах Доктора. Это подразумевало фиксацию результатов. К ним Дотторе по привычке своей относился пренебрежительно, но к тянувшемуся почти четыре сотни лет подошёл ответственно. В отличии от меня, позволившему ему эту «оценку долгосрочного влияния приёма Эликсира Бессмертия на головной мозг и внутренние органы посредством частичного вскрытия тканей», как выразился Лямбда. Довольно спонтанное согласие на копание у меня в голове, животе… Да везде. Это привело к огромной жертве с моей стороны: тонкую линию волос пришлось сбрить для надреза, и я ещё долго после всего пытался подобрать идеальную укладку, дабы скрыть последствий. К счастью, Кси разработал сыворотку для ускоренного роста волос, так что мучиться долго не пришлось.       Тот эксперимент был редким моментом общего сбора сегментов. Вскоре многие снова рассортировались по миссиям. В их числе были и Кси с Омегой, отправившиеся в Сумеру.       Ситуация со Странником и электро гнозисом была пренеприятной, и Дотторе убивал трёх зайцев одним махом, соглашаясь на задание: мог забрать электро гнозис, мог забрать дендро гнозис, мог провести крайне интересный эксперимент (официальный план этого не подразумевал, однако я прекрасно понимал, что Омега уж точно максимально воспользуется ситуацией. Царица наверняка предусмотрела это). И, наверное, само по себе возвращение в Сумеру было четвёртым бонусом.       Зандика всегда тянуло к родине, но с годами он отпускал это. Меньше привязанности к характерной одежде, меньше бесед о несправедливости, меньше ярости. Омега был усреднённым в этом плане, но далеко не «золотой серединой» в понимании обычного человека. Он покинул Сумеру, и всё же остался там чересчур глубоко.       Неприятное предчувствие царапнуло меня, когда я попрощался с Кси и Омегой. Закурил, как только их фигуры скрылись за дверью, и долго стоял глядел на город сквозь пелену дыма. ***       Кси возвратился быстрее положенного. Он обмолвился, что это было необходимо для некой «обманки», и я легко смог представить себе, как сегменты выдают себя за одного человека, чтобы впоследствии запутать.       Это возвращение немного разнообразило серые будни. Вечера после работы, проведенные в лаборатории Доктора, определённо стали веселее.       Очередной непростой день в банке подошёл к концу. Перед глазами всё ещё плыли цифры. Мозг, измотанный банковскими делами, с трудом перестраивался. Я словно нёс на плечах огромную гору, и всё не мог её сбросить. Да и если бы сбросил, то всё равно волочил бы по земле. Усталость так и тянула в постель. Останавливало лишь обещание заскочить к Кси обсудить последние задумки.       Я ступил в облегающую тьму коридора. Тепло обдало замёрзшее лицо, и звонкий цокот моих каблуков раздался в оглушительной тишине. Обычно этот звук слышался уверенным, но сегодня каждый шаг отдавался глухо, как будто я шёл по дну глубокого колодца, где рождается лишь слабое, умирающее эхо.       Что-то было не так.       Воздух казался плотнее обычного, пропитанный металлически-сладковатым запахом, всегда витавшим после долгих экспериментов. Сейчас в нём не было привычного движения. Нельзя было уловить ни тихого гула приборов, ни отдалённого шороха бумаг, ни едва слышного бормотания сегментов. Только гробовая тишина. Липкая и вязкая, как застывшая смола, медленно обволакивающая горло тугой петлёй.       Я ступал дальше, и с новым движением, совершённым вопреки животному страху, сердце сжималось всё сильнее. В груди закручивался сковывающий, леденящий винт паранойи. Поднималась давящая боль в висках. Тело налилось свинцом. Сердце вдруг сбилось с привычного ритма, и я поймал себя на том, что невольно ускоряюсь, пытаясь убежать от предчувствия, положившего ледяную руку на затылок.       Дверь в одну из рабочих лабораторий оказалась приоткрыта. Я толкнул её, и она поддалась беззвучно, боялась нарушить безмолвие.       Они сидели там.       Кси — чуть откинувшись в кресле, в окружении бумаг, покоящихся на столе. Лямбда — распластавшись напротив. Две неподвижные куклы, в которых когда-то горела душа Зандика.       Меня прошиб озноб. Ужас ударил под дых, как тогда, в той самой операционной. Я проглотил истошный крик, желавший вырваться наружу. Пятна крови упали и растеклись чернилами на картине перед глазами. Воздух покраснел от неё, лёгкие наполнились ей.       Ватные ноги подвели меня к Кси. На бумагах было выведено: «Эгоист.» Исчерпывающая заметка. В голове кровью отпечаталось: «Омега…»       Я рухнул на колени перед креслом Кси. Дрожь. Всё дрожало, тряслось, а ушах пушечными выстрелами грохотали удары сердца. Реальность рушилась. Я поднял ладонь, осторожно провёл пальцами по его виску, щеке, линии челюсти. Снял маску, обнажая механизм. Слепо смотрел, видя иное.       Видел Зандника.       Его живые, пронзительные алые глаза, взиравшие на меня с одержимым любопытством в полумраке лаборатории, сопровождавшие на каждом моменте пути. Они устремились на меня изнутри, сквозь пространство и время. Зандик был рядом. Всегда был и оставался даже после смерти. Следил из глубин прошлого, тянулся ко мне из памяти, растворял в объятиях невозможного будущего, где у нас был шанс. Зандик был так близко и так глубоко внутри, что я физически ощущал его присутствие. Он прорастал в сознании из воспоминаний, оживал. Нужно было открыть глаза и встретиться с ним за пределами масок и догадок.       Открыть взаправду. Они были всегда распахнуты с ним, а я всё равно ничего не видел, кроме пелены самообмана, которую так долго носил. Не смотрел дальше заверений в вечности.       Я наклонился вперёд, обхватил холодное лицо Кси ладонями, боясь, что оно сейчас рассыплется под пальцами как сухой пепел, и припал к его губам. Безответное касание повисло между нами. Губы Кси не начали терять мягкость, мнимую живость, но ощущались восковыми, чужими. Я яростно впивался в них раз за разом, будто мог вернуть хоть на миг, будто мог обмануть смерть чередой поцелуев. Я касался пустой оболочки, памяти о нём.       Горячие слёзы текли по щекам и падали на лицо Кси. Они скатывались по искусственной коже и исчезали в складках у губ, которые больше никогда не улыбнутся мне с лёгкой ехидцей. Я отстранился на миг, чтобы вдохнуть, и снова припал к нему, уже в исступлении пытаясь разбудить. Руки дрожали, сжимая щёки сильнее. Под пальцами чувствовалась жизнь. Я верил, видел!       Но на лице сегмента красовалась пустота. Та самая, которую я видел только однажды. И так не смог развидеть.       Время остановилось.       Что я творю?       Перед глазами вновь вспыхнуло другое помещение, другое молчание. Полумрак операционной. Голубоватый свет, делающий кожу похожей на мрамор. Белая ткань, из-под которой торчали знакомые голубоватые пряди. Тихий звон инструментов. Я, стоящий в дверях, не в силах ни войти, ни убежать.       Схватился за сердце. Горло сжало так, что дыхание стало коротким, обрывистым. В тело вонзили раскалённый прут. Я сделал шаг назад, наткнулся спиной на косяк и замер, хватая ртом воздух. Перед глазами плыло, искрилось. Запах меди, химикатов, смерти — всё вернулось разом, обрушилось тяжёлой, удушающей волной. Я видел его тело. Ещё тёплое, ещё живое в моей памяти.       Я увязал, повторяя как мантру: это просто мираж, его нет, его не может быть. Нет и боли, нет и Зандика.       Ещё несколько секунд или лет я провёл как в страшном сне из хроники моих бесчисленных кошмаров, пытаясь пробиться в реальность, впитать в себя жизнь. Доказать, что ещё существую.       В горящую лаву превратился фантомный снег, холод которого ранее вынудил тело закоченеть. Сделал шаг назад, потом ещё один, пытаясь отодвинуться от видения как от разъяренного зверя, способного снова наброситься. Сердце колотилось, тяжело пробивая рёбра.       Я вырвался. Захлопнул дверь. В другой комнате сидел Эпсилон. Один. Совсем один. Волна отчаяния захлестнула с новой силой, успевшей окрепнуть за недолгую передышку.       Осторожно, боясь сломать, я обхватил маленькое тело и взял на руки, будто это наш ребёнок. Он был таким лёгким. Таким невыносимо лёгким. Я прижал Эпсилона к груди, обхватил обеими руками, будто мог защитить от тишины, уже поглотившей его. Голова безвольно легла мне на плечо, и я почувствовал, как его мягкие волосы касаются щеки.       Уделил ли я ему должное внимание? Смог ли отвергнутый ребёнок почувствовать себя хоть кому-нибудь нужным?       Слёзы текли безудержно, механически. Я уже не чувствовал боли, прогрызающей путь из сердца наружу.       Я не мог оставить ребёнка в морозной темноте одиночества. Нёс его по коридору, пытаясь не рухнуть прямо с ним. Дойдя, положил Эпсилона в руки Кси, чтобы всё хотя бы один вечер выглядело, как если бы они просто спали.       Но тишина всё равно стояла невыносимая.       Я не мог уйти. Не мог оставить их.       Опустился на пол рядом, прислонился спиной к креслу Лямбды и, не раздумывая, потянул его руку к себе. Тяжёлая ладонь легла на плечо. Я прижался к ней щекой, обхватил, словно это была последняя ниточка, связывающая меня с Зандиком. Этого было мало. Катастрофически мало. Я заставил его обнять меня, прижать к себе.       Я остался этой ночью в плену мёртвых объятий, в клетке его рук. Душа была распорота, распластана и измазана в крови Зандика. Она могла существовать только здесь, среди них. В окружении трёх неподвижных тел.       На меня давила неподъёмная могильная плита. Мерещилось сквозь дрёму, что он меня гладит, говорит что-то, утешает. Открывая глаза, я не видел этого.       Ничего не было. Всё оставалось на месте.       Я не разговаривал с ним тридцать три часа. И каждый последующий вынуждал выкуривать новую сигарету, когда я покинул «склеп». ***       Зал Царицы оставался холоден и величественен. Бесконечные своды; льдистый блеск стен; атмосфера, пропитанная морозом. Свет падал сверху косыми, острыми лучами, превращая фигуры в резкое тени. Я стоял среди них, ощущая себя не человеком, а скорее предметом декора.       Омега преподнёс два гнозиса Её Величеству. Он говорил уверенно, с характерной ноткой превосходства. Слова лились легко, красиво. Всё существо сегмента было полно очевидного облегчения от того, что он теперь единственный.       По окончании собрания я тащился за Омегой по длинному коридору. Хотел высказать ему всё, что думаю о нём, его экспериментах, его эгоизме… Хотел выплеснуть кипящие внутри чувства. Но Омега определил. — Я планирую расколоть свою душу, — Омега произнёс гордо, торжествующе зайдя в излюбленный кабинет и сев на стол. Меня пробило электрическим разрядом. Я терял половину его последующих слов, в состоянии лишь смотреть в пустоту. — Только представь! Одна часть души умирает и отправляется в Ирминсуль прямиком через врата смерти, естественным образом теряя сознательность. Другую часть души ты подгружаешь в Ирминсуль искусственно. Она считывается как уже мёртвая, хотя она жива, и души… Соединяются. А я собственноручно переписываю законы. Новый мир внутри уже существующего, где я Бог.       Повисла тяжёлая, звенящая пауза. Улыбка на его лице не дрогнула ни на миг. — Ты издеваешься надо мной? — я отстранённо произнёс чужим голосом. — Я с трудом представляю себе детали, необходимо провести дополнительные исследования. Позволь мне обрисовать более детальную картину, — Омега усмехнулся, уже готовясь броситься в описания, абсолютно меня игнорируя. — Тогда откажись от лжи, — я процедил, перебивая. — Ты хочешь умереть. Ещё раз! Снова и снова, снова и снова! Ты будешь умирать раз за разом, чтобы исследовать что-то? Каждый раз. Для любой цели. Ты всегда выбираешь смерть. Я устал хоронить тебя по частям! Ты хоть представляешь, какие последствия имеют твои действия? Твой эгоизм направлен не только на других, но и на тебя самого. Его масштабы далеко выходят за рамки общепринятой нормы. — Общепринятая норма? — переспросил Омега с сухой усмешкой. — Разве в это мы не на одной стороне? Какое значение это имеет, если… — Что будет, если твой план рухнет? — я повысил голос, уже не в силах сохранять дипломатичность. Слова сыпались и разбивались о стену его убеждений. — Или он иной, а ты вновь умалчиваешь детали, заставляя меня «честнее отыгрывать роль»? Дай мне знать! Я не хочу понять в критический момент, что это очередное грандиозное самоубийство на сей раз прямо внутри Ирминуля! — Омега наклонил голову в бок. Лицо напротив посерьёзнело, и мои ладони вспотели. — Ты серьёзно?! Это оно? Ты планируешь свою смерть, так ещё и меня планируешь затащить в могилу! — Разве не эгоистично думать о цене собственной жизни перед лицом грядущих перемен? - только и отозвался он резче. — О! Так ты не отрицаешь, что не рассматриваешь вариант с выживанием! Тебе интересен процесс. Ради любопытства ты готов обречь и меня. Что тебе это даст? Что я буду делать, когда и ты уйдёшь?       Дотторе помолчал, как будто смакуя мою трусость, формулируя пафосную реплику для свеого театра. — Неважно, какой финал ты дашь истории еретика, потому как в конечном итоге они всегда закончатся неудачно. И поэтому нужно отказаться от такой истории. Написать новую. Искоренить из памяти это имя. Позволить ему сгореть.       Я опёрся на стену, запрокинув голову. Горло сжало. Его слова душили. — Перерождение, — выдохнул я с сарказмом, который уже не мог скрыть горечь. — Ты предлагаешь мне исполнить твоё «завещание» и помочь переродиться, рискуя обнулить при этом всё. Никакого нового мира. Ничего грандиозного. Просто эгоистичное желание еретика перестать быть еретиком посредством еретичества. Конечно. Именно так это и работает, Зандик! Всё именно так! Это точно отличная идея!       Лицо Омеги треснуло подобно зеркалу. Стало похоже на Зандика. Прошлое снова протянуло руки.       Я не стал дожидаться ответа.       Желание взять слова обратно и без того застряло в горле горьким комом. Я развернулся. Дверь кабинета закрылась с громким стуком, отрезав возмущённый голос Омеги на полуслове.       Коридор встретил холодом и безмолвием, не покидавших это место после его решения. В затылке пульсировала тупая боль. Душа смешалась внутри в одну раскалённую массу. Тело отторгало её особенно сильно. ***       Этой ночью было холодно.       Воображение спало посреди десятка окурков, не желая продолжать рисовать его лицо, его руки. Оно не пыталось согреть меня. Просто жгло. Но огонь был особенно холоден.       Ноги по привычке привели в лабораторию, застывшую во времени. Омегу было легко найти. Он остался на месте. Я мучительно долго стоял подле двери, пока ноги не начали тянуть к полу. Я вошёл без стука. — Мне жаль.