Я был чертовски влюблен

— Юнги! — звонкий женский голос оглушает Мина. Лицо против воли тут же кривится, и Юнги убирает телефон подальше от уха. Правда, это не сильно спасает его от разгневанной младшей сестрёнки. — Блядский Мин Юнги... Будь проклят тот день, когда меня черт дернул тебя о чем-то попросить. — Не драматизируй, — Мин закатывает глаза. Юнги ловко откидывает вверх дверцу Techart GTR, в то же мгновение опуская ноги, облаченные в излюбленные коричневые Salvatore Ferragamo, в мякоть свежескошенной травы. Юнги правда не специально припарковался на газоне, хоть лицо и довольно озарилось наглой улыбкой, левый уголок губ дрогнул одновременно с тем, как глаза спрятались в тонких щелочках, показывая этому миру маленькие морщинки, которые в обычные дни не рассмотреть за толстыми стеклами очков. Если бы отец увидел, что на его девственный, Юнги уверен, только с утра обновленный газон Юнги припарковал свой спорткар, то бы от злости сначала покраснел, потом позеленел, следом вовсе стал бы мертвенно-бледным. Ну, а когда бы старший Мин пережил всю гамму эмоций, следом непременно разразился бы привычной до тошноты тирадой в адрес непутевого сына. И уже через пару минут ушел бы от темы испорченного газона к его строптивости и неблагодарности. Завел бы вечную шарманку о том, что парню нужно брать в свои руки семейный бизнес, а не гнаться на глупыми юношескими грезами о великой музыкальной карьере. Как бы Юнги ни любил все детство и юношество проводить в конюшнях, связывать с этим жизнь он точно не собирался. И именно это решение старшего сына семьи заставило отца разочароваться в нем. Что бы он Юнги не говорил, эта истина оставалась неизменной. И не имеет никакого значения, что Юнги осуществил все свои мечты. Стал одним из топовых продюсеров, композитором и автором песен для самых популяных артистов. Для старшего Мина ничего не изменилось. Правда, с годами он научился мириться с выбором сына. Но это совершенно точно не удерживало его от постоянных колкостей в сторону Юнги, вот только младший не оставался в долгу. Расстегнув пуговицу почти у самого низа пиджака, Юнги откидывает одну полу пиджака, давая себе больше пространства для движения. Мин наклоняется за спинку водительского сидения, достает вешалку с чехлом с тем самым платьем будущей невесты, из-за которого ему сейчас съедят весь мозг огромной ложкой. Со Хи всегда была несносной. И за прошедшие долгие десять лет это ни капли не изменилось. — Юнгииии-яяя! Мин опускает дверь Porsche. Свободная рука привычно ныряет в волосы лишь для того, чтобы наткнуться на пустоту там, где ещё недавно скользили длинные пряди. Юнги всё никак не привыкнет к новой стрижке. Волосы — уже не длинные, но ещё и не короткие — лежат так аккуратно и непринужденно, что отпадает необходимость вечно заправлять их за уши. Вот только дурная привычка постоянно зарываться в пряди длинными пальцами пока никуда не исчезла. — Со Хи, не вопи, умоляю. Я уже на месте. Юнги сбрасывает вызов, выйдя из машины, не глядя на экран, и прячет «Самсунг» во внутренний карман свободного синего пиджака. Останавливается на миг, прежде чем двинуться дальше, поправляет средним пальцем свободной руки на переносице очки, которые бессовестно съехали. Они наравне с хозяином не хотят находиться там, куда их постоянно возвращают. Особняк семьи расположен на окраине Сан-Диего. Огромная плантация, на которой по левую сторону находится величественный особняк. Особняк стоит слева от въездной аллеи, и его видно за полмили — белый колосс в колониальном стиле, постройка чисто калифорнийская, с тяжелым средиземноморским акцентом. Три этажа, широкое крыльцо с восемью колоннами, черепичная крыша цвета терракоты. Когда-то здесь жили землевладельцы из старой испанской семьи — те, кто держал ранчо еще до того, как Калифорния стала американской. Семья Минов в этом особняке живет три поколения, зажиточный прадед Юнги сбежал из ненавистной ему Кореи и обосновался на западе Калифорнии. Рвался в эту страну и грезил мечтой об огромном ранчо и самом лучшем выводке лошадей на весь мир. Как оказалось, даже спустя три поколения, Мины умеют идти к своей мечте. И никто и ничто не способно эту яростную глыбу остановить. Вернув мысли в нужное направление, Мин движется вперед. Свободной рукой Юнги достает из кармана полупустую пачку Dunhill, поднимает к губам и ловко выуживает из нее сигарету. — Когда-нибудь эта девчонка сведет меня с ума, — обреченно слетает с губ. Обхватив губами фильтр сигареты, пока рука занята поисками проклятой зажигалки, которая, кажется, вновь потеряна, Юнги оттягивает неизбежное. Мин хлопает себя по карманам пиджака, затем брюк — везде пусто. Нигде нет спасательного кусочка металла, чтобы наполнить легкие терпкой горечью табака. Только Юнги собирается забросить поиски и двинуться дальше, как звонкий щелчок у его лица привлекает внимание. Скосив взгляд, он видит свое прошлое в дыму пламени чёрного Zippo. Подняв голову, Юнги встречает черты — родные и в то же время совершенно чужие. — Ты перекрасился, — на выдохе. Голос не дрожит, так и не скажешь, что его обладатель словил мини приступ. Конечно, он перекрасился. Юнги и сам сделал тоже самое. Первым, что Юнги изменил после того, как сбежал из дома, сбежал от него, было возвращение природного цвета волос. Было больно. Но это было необходимо. Медленная затяжка — как способ дать себе немного времени прийти в норму. Юнги сразу узнал его. Хотя Чимин из их прошлого и Чимин сейчас — словно два разных человека. Юнги знал, что им двоим не избежать этой встречи. Не сегодня. Юнги в сердцах мысленно выругивается. Язык сегодня его совсем не слушается. Может, этот дьявол перед ним даже и не узнал его. Может, Юнги единственный, кто ищет образ того парня из 2015 в этом недосягаемом мужчине перед собой. Он так изменился. Но меж тем остался таким же. По крайней мере глаза. И губы. Эти блядские губы все такие же манящие. — Ты тоже, — неповторимый тембр перетекает с блядских губ и окутывает Юнги сладким облаком. Блядь. Юнги в один момент понимает, насколько тупой идеей было согласиться на уговоры сестры и приехать на ее свадьбу. — Надеюсь, платье в порядке? — Чимин чуть заметным кивком головы указывает на чехол в руках Юнги. — Твоя безумная сестра уже настроила в своей голове целый ворох теорий, что тебя задержало. Чимин усмехается в ответ, и Юнги, ловя улыбку периферическим зрением, постепенно теряет рассудок. Вероятно, теории и правда немного безумные, раз вызывают у блондина такую улыбку. Чимину всегда безумно шел блонд. Юнги помнит все эксперименты с внешностью этого парня. Он помнит слишком много, а так хочется забыть. Лето 2015 Прохладный утренний ветер трепал немного пересушенные краской волосы. Кожа головы уже несколько часов к ряду невообразимо зудела. Кажется, все-таки нужно было брать оксид процентом поменьше, как и советовал продавец. Кто ж знал, что правило “чем больше, тем лучше” не относится к разведению красок для волос. Пытаясь не реагировать на зуд, в надежде, что он сам по себе пройдет, Юнги продолжал изводить любимую гитару. Пытаясь найти в ней собственное утешение и потерянный покой. Шокированный вопль на весь двор заставил Юнги подпрыгнуть от неожиданности и тут же обреченно закатить глаза. Быстрый топот сменился восторженными возгласами. Неужели он выглядит не так ужасно, как ему показалось в отражении зеркала? — Юнги-яяя! Ты такой красивый, - выпалил Чимин как на духу и тут же покраснел, осознав, что ляпнул это вслух. Кривая ухмылка появилась на до этого тусклом лице Мин Юнги. Он смотрел в глаза этому искреннему мальчику, который, кажется, проведет в их доме все лето, и не мог не подарить ему свою ответную улыбку. Правда, в аквамарин его глаз, наверное, стоило все-таки не смотреть. «Пак Чимин, кто ты и что за странные чувства вызываешь.» Юнги вновь вернулся к игре на гитаре. Вот только сбился с мелодии, ведь блондин сделал то, что вмиг запустило табун мурашек по телу Юнги. Мягкие подушечки чужих пальцев коснулись раздраженной кожи головы, перебирая меж пальцев свежеокрашенные мятные пряди волос. Чимин не слышал, что Юнги остановил свою игру на гитаре. А Юнги не слышал ничего, кроме бешеного стука где-то глубоко в груди. *** Скрежет приборов по тарелкам резал густую атмосферу в гостиной куда острее, чем кровавый стейк. — Давай уже, — Юнги начала раздражать эта гнетущая тишина. — Это, — Мин Джиен, глава семейства, отец Юнги и его самый главный мучитель, медленно указал кончиком ножа в сторону своего личного разочарования в лице родного сына, — не изменит моего решения. Можешь беситься сколько угодно. Хоть налысо постригись. — Ты хочешь довести маму до сердечного приступа? — немного нервная смешинка слетела с тонких губ Юнги. — Она мою короткую стрижку-то год назад еле пережила, а тут налысо. — Никакой Калифорнии, Юнги. Ты мне нужен здесь, — Джиен словно не слышал Юнги. И это раздражало парня только сильнее. — Мне, мне, мне… — младший Мин глубоко вздохнул, слегка откидываясь на спинку стула, отчего тот встал на дыбы. Мерзкий скрип раздражал Джиена. Это Юнги видел по недовольно сведенным бровям отца. — Поставь стул на место, — голос отца прозвучал низко и ровно, но раздражение Юнги уловил мгновенно. Юнги нарочито медленно, демонстративно опустил стул обратно. Нижние ножки глухо стукнулись о паркет, немного елозя в сторону, и этот звук в тишине гостиной прозвучал как брошенный вызов. — Ты же понимаешь, что ты меня не остановишь? — вдогонку своим действиям бросил Юнги. — Я может и нет, а вот твои заблокированные кредитки вполне могут. Кушать хочется даже рифмоплетам. А без моего банковского счета ты ничего не добьешься, ты даже пару дней не просуществуешь. Лицо Джиена исказило самодовольство. Против его слова не пойдут, он не позволит. Юнги медленно поднялся со стула. В этом движении не было прежней резкости, уже нет демонстративного вызова. Юнги словно наконец осознал то, что годы напролет отказывался замечать. Он просто встал — спокойно, будто разговор окончен и слова отца потеряли всякий вес. Он смотрел на старшего. На его лицо, которое на долю секунды дрогнуло — и снова стало непроницаемым. Юнги заметил это. И улыбнулся — не зло и даже не грустно, а так, словно увидел что-то забавное в чужой неуклюжей попытке причинить боль. — Знаешь, пап, — голос Юнги звучал ровно, без единой ноты гнева, — я ведь готовился к этому. Ко всему. К блокировке карт. К этой желчи в твоих словах. К тому, что ты пойдешь на все, будешь пытаться манипулировать мной деньгами. Я знал, что ты будешь готов пойти на все, лишь бы моя жизнь двигалась только по твоему сценарию. Но, кажется, тут я вновь тебя разочарую… Джиен молчал. Его руки сжались в кулаки, но он не произнес ни слова. И это молчание сказало больше, чем любые угрозы. — Но я уже выбрал, — продолжил Юнги, и его голос стал тише, мягче. — Я выбрал себя, папа. Не потому, что я тебя не люблю. А потому что, если я останусь — я умру. У тебя вместо сына будет пустая оболочка, которая будет жить твою идеальную жизнь. Я стану твоей копией. Твоим продолжением. А я хочу быть собой. Даже если это значит быть никем в твоих глазах. Он обошел стол и остановился напротив отца. Теперь Юнги стоял вплотную к отцу лицом к лицу. — Я тебя не ненавижу, — на выдохе прошептал Юнги, и его голос чуть дрожал, но все еще держался. — Просто я хочу иметь возможность делать свои ошибки и жить свою жиз… — Юнгии-яяяя! Высокий голос заполнил все пространство гостиной. Чимин сбежал по витой лестнице, а вслед за ним Со Хи. Оба взбудораженные, но такие счастливые. На пальцах Со Хи следы свежей краски, которые они, видно, не смогли смыть. А платиновые локоны Чимина превратились в насыщенное золото. Юнги, которого возглас одноклассника сестры оторвал от перепалки с отцом, вновь утонул в глазах этого голубоглазого мальчишки, который так бессовестно атаковал их особняк этим летом. Впрочем, кажется, не только особняк. *** Со Хи встречает парней на пороге огромного крыльца их семейного особняка — вечернее солнце золотит матовый мрамор, а из глубины дома уже доносятся звон бокалов и приглушённый смех первых гостей, предвкушающих праздник. Но она набрасывается на брата не оттого, что так сильно скучала по Юнги все эти годы. В руках Юнги держит её будущий триумф — длинный чёрный чехол, под которым угадывался силуэт идеального коктейльного платья. Девушка едва удостаивает брата взглядом, вместо этого вцепляясь своими далеко не хрупкими пальчиками с острыми, безупречно выпиленными коготками в ткань чехла, будто тот может исчезнуть, если она не схватит его достаточно крепко. — Чимииини, оставь этого старика, ты мне нужен! — пропевает она, дёргая друга детства за рукав пиджака, даже не обернувшись к брату. — Мелкая, поимей уважение! — возмущается Юнги, но в голосе его нет ни капли настоящей злости — только привычная усталость старшего, который давно смирился со своей ролью. — Иметь буду кого-то более сексуального, чем какое-то уважение. И не нужно учить меня жизни. Я уже давно не та кроха Со, — фыркает Со Хи через плечо, но всё же оборачивается на секунду. Посылает брату воздушный поцелуй — тот самый, что говоритбез слов: «Я скучала, но признавать это не собираюсь». И тут же скрывается в дверях дома, оставляя за собой шлейф духов. Чимин задерживается на крыльце, провожая её взглядом, а затем поворачивается к Юнги с той мягкой, чуть виноватой улыбкой, которую носит в себе все эти годы. — Тут мало что изменилось со времени твоего отъезда, — произносит он тихо, словно извиняясь за Со Хи, за этот дом, за всю эту суету, в которую они оба были втянуты. — Я рад тебя снова видеть. Чимин улыбается чуть печальнее, чем следовало бы старому другу, и, не дожидаясь ответа, шагает в тень особняка, растворяясь в его стенах вслед за девушкой. Юнги остается один на крыльце. Только когда шаги Чимина затихают в глубине дома, он наконец позволяет себе выдохнуть — неспешно и тяжело, будто всё это время сдерживал дыхание. Он проводит ладонью по волосам и тихо, почти беззвучно, говорит в пустоту: — Я бы не сказал, что ничего не изменилось. Он вскидывает голову вверх, подставляя лицо закатному солнцу, которое разливается по небу таким прекрасным золотым покрывалом. Лучи щекочут кожу, ветер доносит легкий запах летних цветов с маминой клумбы, а Юнги позволяет себе провалиться в воспоминания — к тем школьным годам, когда Чимин вслед его дурному порыву перекрасил свою шикарную платину волос в рыжий. Мальчишка был единственной мыслью Юнги с утра до ночи. Рыжие блики заката на мраморе, свет в окнах, лёгкая суета гостей за спиной — всё это слишком напоминало его самую больную, самую запретную влюблённость, которую он так и не сумел вылечить временем. Сейчас их разница в возрасте кажется мелочью, а в прошлом Юнги проклинал себя за того, как сходил с ума по другу сестры. Особняк, в котором он вырос, уже давно казался не родным домом, а красивой клеткой, где только стены помнили слишком много его тайн. И Чимин, который только что переступил этот порог, был одной из них — такой живой, безумной и, определенно, самой невыносимой. *** На часах время неодолимо движется к полуночи. Вечеринка гудит и, кажется, обороты веселья никак не планируют утихать. Хрусталь звенит в такт живой музыке, которая льется сладкой патокой по залу. Гости в дорогих костюмах и струящихся платьях кружатся в медленных танцах или толпятся у длинных столов с закусками, где шампанское искрится золотом в фигурных бокалах. Освещение приглушено, и величественные люстры под самым потолком теперь отбрасывают тёплые медовые пятна света на паркетный пол. Со Хи сияет. Её платье переливается изумрудом при каждом движении, и она то и дело поправляет идеальную укладку, попутно беря Чимина под одну руку и своего будущего мужа под вторую и что-то оживленно им рассказывая. Парни слушают ее с привычной доброй улыбкой, иногда коротко смеются. Но во взгляде Чимина в редкие мгновения сквозит та лёгкая печаль, которую он так умело прячет за вежливым вниманием. Чимин был идеальным другом детства: поддерживал, успокаивал, удерживал бокал с шампанским, когда Со Хи слишком активно жестикулировала, и ни разу не дал ей повода усомниться в своей преданности. Когда Юнги уехал, Чимин остался ее единственной поддержкой. Со Хи винила отца в том, что Юнги пропал из их жизни на долгие годы. Но брат так и не узнал, что бросил не только ненавистного отца. Он бросил ребенка, который так сильно в нем нуждался. И не одного. Юнги стоит в углу, прислонившись плечом к косяку двери, с полупустым бокалом в руке. Он почти не пьет — просто держит его как оправдание, чтобы не подходить к столу, не смешиваться с гостями, не участвовать в этом фарсе, где все улыбаются слишком ярко, а музыка играет слишком сладко. Его взгляд прикован к Чимину — к тому, как тот слегка склоняет голову, слушая Со Хи, как его пальцы сжимают бокал, как уголки губ поднимаются в той самой печальной улыбке, которая сейчас причиняет столько боли. Юнги смотрит. Смотрит слишком долго, слишком пристально. Чимин почувствовал этот взгляд — ненадолго поднял глаза, встретился с ним через весь зал, и в ту же секунду что-то дрогнуло в его улыбке. Он быстро отводит взгляд, делая вид, что слушает Со Хи, но тень, мелькнувшая на его лице, была замечена. Юнги больше не может. Он ставит бокал на ближайший поднос официанта, не говоря ни слова, не прощаясь ни с кем из гостей, и просто идет к выходу. Шаги его быстрые, все существо парня жаждет исчезнуть, скрыться. Никто не оборачивается — только Чимин, который краем глаза следит, как тёмный силуэт скрывается за дверью, на секунду прикусывает щеку изнутри, удерживая себя от того, чтобы последовать за ним. Вечерний воздух ударяет такой необходимой холодной свежестью — кто-то из садовников поливал клумбы неподалёку. Небо уже давно потемнело. Юнги глубоко вдыхает, закатывает рукава рубашки до локтей и, не оглядываясь на дом, где продолжается праздник, двигается в сторону конюшен. Он идет по гравийной дорожке, хрустящей под подошвами туфель, мимо аккуратных клумб и фигурных скамеек, пока не выходит к круглому загону — небольшому деревянному ограждению, за которым в сумерках уже неясно угадываются две фигуры. Юнги останавлявается у перил, опирается на них руками, и позволяет себе закрыть глаза на мгновение. Лошади чуют его раньше, чем он открывает глаза. Одна — шоколадная, с тёмной гривой, которую он помнил ещё жеребёнком — тихо фыркает и подходит к ограждению, утыкаясь мягким носом в его макушку. Юнги улыбается впервые за вечер — тепло, искренне, той улыбкой, которую не нужно было прятать. Он проводит пальцами по тёплой морде, по шелковистой шерсти, и лошадь довольно вздыхает, прикрыв глаза. Белая стоит чуть поодаль — высокая, статная, с серебристой гривой, которая переливается в последних лучах заката. Она смотрит на Юнги с достоинством, не приближаясь, но и не уходя, словно ждет, когда он наконец заметит и её. Юнги прислоняется лбом к тёплому боку коричневой, вдыхает запах конюшни, сена и летнего вечера и позволяет себе думать о том, что осталось там, за стенами особняка — о Чимине, который сейчас стоит в том же зале, улыбается всем гостям, хотя хотелось бы, чтобы только ему. Возможно, Чимин даже не заметил его ухода. И это та мысль, которая колет сильнее всего. — Я знаю, — тихо говорит он лошади, поглаживая её по шее. — Я знаю, что дурак. Коричневая только фыркает в ответ, а белая наконец делает шаг вперед — грациозно, почти невесомо – и встает рядом с подругой, позволяя Юнги протянуть руку и коснуться её прохладной шерсти. Он застывает так на несколько минут, слушая тишину, нарушаемую лишь далекой музыкой из особняка — приглушенной, почти нереальной, чужой. Ветер шевелит его волосы, лошади дышат рядом, такие тёплые и реальные, и он почти верит, что здесь, в этом тихом уголке, можно спрятаться от всего. А потом воздух за спиной меняется. Юнги слышит шаги — почти бесшумные, но жизнь в этом особняке научила его улавливать каждый мимолетный шорох ветра лучше, чем собственное дыхание. Он не оборачивается, только пальцы на мгновение сжимаются в шерсти белой лошади, отчего та недовольно фырчит. Сердце пропускает удар — и тут же начинает биться где-то в горле отчетливо громко. Юнги чувствует его присутствие всем телом — тепло, которое исходит от Чимина даже на расстоянии, запах его сладких духов, смешанных с вечерней прохладой, тяжесть взгляда, прикованного к его широкой спине. Юнги все это ощущает слишком отчетливо. Знает, что это именно Чимин. Он слышит, как парень переминается с ноги на ногу, слышит его прерывистое дыхание — и всё внутри Юнги кричит, требовало обернуться. — Я был так чертовски влюблен в тебя. Все существо Юнги вмиг замирает. Его парализует. Семь сказанных слов от его самой главной зависимости. Но он не может обернуться. Потому что знает: если увидит сейчас лицо Чимина, если встретится с этими небесными глазами — он потеряет контроль над собой. И совершенно точно не знает, как сможет с этим справляться. Чимин делает ещё шаг вперёд. Шаг в сторону Юнги. — Я знаю, что это глупо, — тихо продолжает Чимин, и голос его дрожит едва заметно, но для Юнги эта дрожь громче любого крика. — Что это не имеет смысла. Через пару дней ты уедешь и забудешь меня в тот же миг. Но я бы не простил себе, если бы снова отпустил тебя просто так. Если бы не сказал, как сильно по тебе тосковал все эти годы. Юнги зажмуривается. Грудь сдавливает так, что становится трудно дышать. — Ты был не просто моей детской влюблённостью, Юнги, — голос Чимина срывается на шёпот, и в нём столько боли, столько отчаянной правды, что у Юнги кружится голова. — Я всё ещё… Он не договаривает, не успевает договорить. Юнги разворачивается в тот же миг. Его ладонь взлетает в воздухе и мягко накрывает сладкие пухлые губы Чимина, запечатывая их, не давая им более произнести ни слова. Большой палец трепетным поглаживанием касается уголка его рта, чувствуя тепло кожи и лёгкую влажность дыхания. Юнги на мгновение забывает, как дышать. Он смотрит в глаза, которые захватили его с первого их взгляда много лет назад — и больше не может молчать. Не может притворяться. Не может играть роль равнодушного старшего брата, который не замечает лучшего друга своей сестры. — Единственное, о чём я сейчас жалею… — шепчет Юнги слишком тихо, словно боясь спугнуть их откровенность. Он видит, как расширяются зрачки Чимина, как его дыхание сбивается под его ладонью, — …что позволил тебе признаться первому. Тишина, в этот миг раздирающая спонтанной откровенностью двоих, окутывает их сладким облаком. Далекий смех из особняка и тихое пофыркивание лошадей за спиной. Чимин смотрит на него снизу вверх — в глазах его плещется удивление, неверие и что-то ещё такое хрупкое, что Юнги так боится назвать даже в своих мыслях и ненароком спугнуть. Юнги медленно убирает ладонь от его губ. Его пальцы задерживаются на щеке Чимина — почти невесомо, словно он касается такого хрупкого и бесценного, что может разбиться в любую секунду. — Ты думал, что я не чувствовал того же? — спрашивает он тихо, и в голосе его звучит горечь, смешанная с нежностью. — Все эти годы, Чимин. Каждый раз, когда ты приходил к нам в дом, когда садился рядом со мной за ужином, когда смеялся над моими шутками — я сходил с ума. Я не мог дышать, когда ты был рядом. И ненавидел себя за это, потому что ты был другом моей младшей сестры. Не мог позволить себе даже просто коснуться тебя. Чимин машет головой из стороны в сторону, не веря в слова Юнги. Все не может быть настолько глупо. Они не могли просто так потерять столько лет только из-за своей трусости. В его глазах скопилась зеркальная влага. — Я всегда был твоим, — выдыхает он. — Просто ты был слишком слеп, чтобы это увидеть. Или слишком труслив, — не удерживается от колкости блондин. Юнги усмехается. — Труслив? — переспрашивает он. — Я боялся, что если подойду к тебе слишком близко, то не смогу отпустить. И я оказался чертовски прав. Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до одного короткого, опасного вдоха. Теперь их разделяют всего несколько сантиметров — и Юнги чувствует жар, исходящий от тела Чимина, слышит его учащённое дыхание, видит, как дрожат его ресницы. — Я не уеду через пару дней и не забуду тебя, — говорит Юнги твёрдо, хотя внутри всё дрожит. — Ты врос в меня, Чимин. В каждую клетку. В каждый мой вздох. И я не знаю, что мы будем делать с этим завтра. Или послезавтра. Но сейчас, здесь, я хочу, чтобы ты знал: я любил тебя тогда. Люблю тебя сейчас. И, кажется, буду любить всегда, даже если это разрушит всё вокруг. В следующее мгновение Юнги подхватывает Чимина под ягодицы — резко, без предупреждения, будто этот жест зрел в нём все годы разлуки. Сильные пальцы впиваются в ткань брюк, приподнимают и, прежде чем Чимин успевает охнуть от неожиданности, Юнги разворачивает его и усаживает на широкие деревянные брусья загона. Чимин взлетает вверх, хватается за плечи Юнги для равновесия, и его ноги инстинктивно обвивают Юнги вокруг талии. Дерево скрипит под весом парней, лошади недовольно фыркают и отходят в сторону, но ни один из них не замечает этого — только друг друга. Юнги прижимается максимально близко, так откровенно близко, что между их телами не остаётся ни сантиметра пустоты. Жар, исходящий от Чимина, обжигает сквозь тонкую рубашку, его дыхание сбивается, а глаза расширяются до предела — в них плещется шок, смешанный с чем-то тёмным и давно подавленным. — Юнги… — выдыхает Чимин, и имя это звучит почти как мольба. — Молчи, — шепчет Юнги, поднимая лицо к его глазам. Его ладони скользят по бёдрам Чимина, медленно, собственнически, сжимаются там, где ткань брюк натягивается на мышцах. — Мы слишком долго говорили не те слова. Ты смотрел на меня так, что я сгорал заживо. А теперь я скажу всё, что должен был сказать ещё тогда, далекие десять лет назад. Чимин дрожит. Его пальцы впиваются в плечи Юнги, ноги непроизвольно смыкаются на его бёдрах, притягивая ближе. Он смотрит сверху вниз, в эти тёмные глаза, которые преследовали его в каждом сне, и чувствует, как земля уходит из-под ног, хотя он сидит на крепких деревянных брусьях. — Каждый раз, когда ты уходил с Со Хи, — продолжает Юнги, и голос его низкий, срывающийся на опасный шёпот, — я представлял, как нахожусь рядом. Прижимаю твою тонкую талию к себе, сжимаю каждый кусочек такого сладкого тела, что сводило меня с ума. Когда она рассказывала мне о вас, я хотел разбить каждую стену в этом доме. Я ревновал к своей собственной сестре, Чимин. Понимаешь? Потому что она могла быть постоянно с тобой. Она жила жизнь, которую так жаждал я. Чимин прикусывает губу, и его глаза блестят в сумраке. Его руки медленно скользят с плеч Юнги вверх — по шее выше, пальцы касаются скул, оглаживают их с такой нежностью, будто он боится, что Юнги исчезнет. —Я боялся в это поверить, — шепчет он едва слышно. — Знал, что ты смотришь на меня в те моменты. И я специально улыбался тебе. Я хотел, чтобы ты понял. Чтобы увидел меня. Юнги накрывает его ладонь своей, прижимает к щеке, закрывая глаза на одно мгновение. — Увидел, — выдыхает он. — Но не знал, что делать с этим. Он открывает глаза и смотрит на Чимина снизу вверх — с тем же отчаянием и той же одержимостью, что и много лет назад, в стенах семейного особняка. Только теперь между ними нет стен, нет правил, нет чужих взглядов. Только пара влюбленных глаз и объятия, что готовы сломать кости друг друга. — Слезай, — вдруг говорит Юнги, и в его голосе проскальзывает усмешка, первая за весь вечер. — Или я не ручаюсь за себя. Чимин, всё ещё дрожащий, медленно сползает с брусьев, но не отстраняется — остается в пространстве между Юнги и ограждением, почти приклеенный к его телу. — Не ручайся, — шепчет он, глядя в глаза. — Пожалуйста. И Юнги сдаётся. Пальцы рук пары сплетаются в железный замок и оба понимают, что никто эту хватку больше не разорвет.