История 1. О папе Артёме

Гаусу казалось, что ещё несколько минут безудержного детского плача — и он чокнется окончательно.              Маленький Тёма почти безостановочно плакал, а его старший тёзка — он же отец — никак не мог угомонить и убедить маленького сорванца хоть немного отдохнуть и подремать. За два часа, прошедшие с момента отъезда Серёжи на запись новой песни, мелкий почти ни на минуту не прекратил рыдать. Хотя, нет — на пару минут его отвлекла еда, оставленная заботливым Серёжей. Правда, пока Артём пытался накормить маленького сына, тот успел испачкать в манной каше себя, бороду Артёма, обои («Галина Ивановна, мы всё переклеим, честно»), новую гитару Серёжи и распечатанный сценарий рекламной интеграции для Шастуна. Но даже после получения «топлива» ТёмТёмыч не успокоился и продолжил плакать, зовя исчезнувшего куда-то папу Серёжу.              — Тёма, у твоего папы есть своя творческая жизнь, дай ему хотя бы пару часов отдохнуть от нас обоих, — вздохнул Гаус и взял на руки маленькую егозу.              — Папа где?! — буянил трехлетка и стучал крохотными кулачками по плечу Гауса. — Я к папе хотю!              — Ты ведь и без того от него не отлипаешь, я даже ревную, — фыркнул Артём и погладил мальчика по спинке. — Я вообще-то тоже отец.              Только, кажется, ТёмТёмычу было на все эти слова, что называется, кристаллически поеб… плевать. Да, надо переставать материться, во всяком случае, в присутствии сына. Это они с Серёгой поняли совсем недавно, когда пришедшего в гости Макса их сын с радостью окрестил «бвядью». А всё потому, что Макс при каждом удобном случае выговаривал «блять».              Что ж, посмотрят они, как будет смущаться ТёмТёмыч в свои пятнадцать, когда они ему расскажут, что именно было его первым словом. Шевелев тогда, кстати, долго хохотал. Это потом уже Зайца полотенцем отхаживал по всей прихожей.              — Ты не папа, — с абсолютной уверенностью во взгляде высказал ТёмТёмыч и нахмурился.              Гаус аж фыркнул в ответ на такое высказывание.              — Здрасте-приехали! А я сбоку припёка? Сына, ты меня так не пугай.              — Ты не папа, — повторил мальчик, не меняя серьёзного выражения лица.              — Я твой второй папа, и это не обсуждается, — Артём чуть улыбнулся и поцеловал чуть успокоившегося малыша в лобик. — Почему ты не согласен?              — Ты мне не папа! — вскрикнул ТёмТёмыч и насупился, даже отвернулся от Артёма и делал вид, что его больше всего интересуют картинки на обоях, нежели чем сам отец.              Обижаться на трёхлетку — дело зряшное, однако Гауса слова мальчика немного задели. Так-то загоняться по ерунде в их семье — это прерогатива Серёжи, но иногда и Артём ловил себя на чём-то подобном. Как и в этот раз.              На самом деле Артёму и самому приходилось морально нелегко из-за того, что он проводил с сыном не так много времени, как ему бы хотелось. Работа в Импрокоме на месте не стояла, требовалось всё больше и больше, а парня, который там и жнец, и швец, и на игре дудец, так просто не отпускали. Они в своё время еле-еле выбили декретный отпуск хотя бы Шевелеву, а уж о том, чтобы после него на какое-то время с ребёнком остался Гаус, речи и вовсе не было. Точнее, как: Артём заводил этот разговор со Стасом, но воз, что называется, и ныне там. Так что Гаус действительно находился с сыном в основном только по вечерам, и это удручало. И хоть сейчас и сам Серёжа стал выходить на работу чаще (пусть и по индивидуальному графику), а Артём выбил себе на пару выходных больше, всё равно часть этапов взросления сына Гаус пропускал. Это расстраивало не на шутку. Особенно в такие моменты, когда ТёмТёмыч отпускал что-то вроде «ты мне не папа» и отворачивался.              Как же в такие моменты он был похож на Серёжу…              — Тёмушка… Тём… Ну прости меня, пожалуйста, что я вчера с тобой конструктор не собрал. Меня на работе задержали, — с искренним виноватым лицом Гаус посмотрел на малыша. — Я очень хотел. Давай мы сейчас с тобой его соберём?              ТёмТёмыч повернулся и кивнул, правда, гнев на милость всё равно не сменил и смотрел на отца исподлобья.              — Отлично, — улыбнулся Артём, а сам мысленно выдохнул: хотя бы плакать мелкий прекратил, а то у него уже уши закладывало.              Конструктора хватило ненадолго: уже минут через двадцать шкодливый мальчуган порушил весь замок и побежал искать «папу» по комнатам. Но Серёжи, ожидаемо, нигде не оказалось, и Артём был готов реветь вместе со своим маленькой тёзкой.              — Тёма! Ну тебе что, со мной неинтересно совсем?              — Нужен папа! — ТёмТёмыч топнул ногой и проворчал.              — Мне он тоже нужен, — Гаус вздохнул. — Но папа сейчас поёт. Понимаешь? Поёт, чтобы его все услышали.              — Он нам довжен петь! — возмутился малыш, и Артём хихикнул.              Что ж, любовь к Серёжиным исполнениям песен была у обоих Артёмов. Иногда они обожали доставать его этим вместе. Особенно смешно было, когда Шевелев пытался уложить спать с помощью колыбельных маленького Тёму, а в итоге от его песен заснул Тёма-старший — причём прямо на полу в детской. Каким образом Шевелев дотащил его после этого до их кровати — осталось загадкой для каждого, кому они рассказывали эту историю. И только Артём знал, насколько на самом деле его Серёжа сильный. Еще и раскачался недавно…              — Папу зови! — дёрнул Гауса ТёмТёмыч, и тот вздохнул.              Своей прилипчивостью и зацикленностью на определённых вещах малыш явно пошёл в Серёжу, и переносить двоих таких маниакальных товарищей Гаусу было сложно. Но всё равно любил, само собой. Куда он без них, прекрасных?              — Я уже звал его. И звонил. Ну занят он. Скоро приедет, будет нам колыбельные петь, — вздохнул Артём. — Может, рисунок ему нарисуем?              ТёмТёмыч просветлел.              — Давай!              …и это занятие не увенчалось успехом. Потому что уже через десять минут маленькому это надоело, и он снова затребовал «папу», наотрез отказываясь принимать Артёма, что ещё больше задевало. В конце концов, он всё же по вечерам постоянно с ним сидел, неужели не заслужил звания отца?.. Точнее, почему сын именно сейчас зациклился и перестал его так звать? Всё же в порядке было… Вроде как…              В какой-то момент в прихожей послышался поворот ключа, и ТёмТёмыч, радостно взвизгнув, побежал навстречу «папе».              И как и ожидалось — стоило Серёже показаться в дверном проёме, как мальчик с радостным криком побежал к нему.              — Да меня всего несколько часов не было! — улыбнулся Серёжа, присел перед мальчиком и поцеловал его в щёчку. — Ну и как вы тут без меня?              — Хавашо-о! — воскликнул ТёмТёмыч и полез к нему с обнимашками, которые Шевелев со счастливой улыбкой ему подарил.              — Поистерили, поели, поиграли в конструктор и порисовали, — отчитался Артём. — А я тебе на сына пожалуюсь.              — В смысле? — Серёжа поднял брови в недоумении.              — Он мне заявил, что я ему, видите ли, не папа, — Артём усмехнулся, но прекрасно понимал, что в этом смешке Шевелев хорошо распознает иррациональную, но всё-таки обиду.              — Это как так? — Серёжа искренне удивился и посмотрел на сына. — Тём? Он же твой папа!              — Он мне не папа! — снова отчеканил малыш и развернулся в руках Серёжи так, чтобы видеть Гауса. — Это ты — папа!              — Так… Кажется, я начинаю понимать, в чем дело, — хихикнул Серёжа и с хитринкой во взгляде посмотрел на Гауса. — Принципиально важна постановка вопроса.              — В смысле? — переспросил Артём.              Серёжа улыбнулся и погладил мальчика по плечу.              — Тёмушка, я — твой папа, так?              ТёмТёмыч кивнул.              — А он кто?              — Он папуля! — довольно заулыбался мальчик и, снова повернувшись к Серёже, обнял его. — Я скучав!              — Я тоже скучав, — с улыбкой повторил за ним Шевелев и обнял малыша в ответ. — То есть, получается, я — папа, а Артём — папуля?              ТёмТёмыч согласно кивнул, а Гаус, до которого наконец начало доходить, в чём дело, мысленно чертыхнулся.              Сын, научившись немного говорить, не понимал, как и кого из них звать. А Артём с Серёжей затупили и не научили сына различать их хотя бы по именам. В итоге когда на крик «папа» сбегались и Артём, и Серёжа, ТёмТёмыч ворчал, что пришли сразу оба. А если вместо Артёма прибегал Серёжа (или наоборот) — то и вовсе плакал. Переубедить звать одного папу «папой Серёжей», а другого «папой Тёмой» не получилось — почему-то сын наотрез отказывался от этого. И в итоге они так и бегали к мальчику вдвоём… видимо, до сегодняшнего дня.              Потому что ТёмТёмыч по неведомым никому причинам сам выбрал, кого и как называть. Правда, никого в известность не поставил. А Артём, значит, сидел, переживал…              — Ну, раз с ситуацией разобрались — значит, успокаиваемся и идём отдыхать, скоро посмотрим мультики!              — Ува-а-а! — мальчик убежал в гостиную, а Серёжа встал наконец с корточек и, усмехнувшись, посмотрел на мужа:              — Ну вот только попробуй после этого сказать, что в нашей семье больше всех загоняюсь я. Только, сука, попробуй!              — Вука! — послышалось из гостиной, и Артём захихикал, а Серёжа взвыл.              — Он опять нас услышал, да?              — Ага, — Артём довольно заулыбался, подошёл к Шевелеву и крепко его обнял. — Я думаю, чокнусь тут. Он ещё и истерил постоянно, тебя звал.              — Зато когда ты уходишь — он ревёт ещё пуще, — фыркнул Серёжа, обнимая в ответ. — Так что тебя он больше любит. «Папуля», блин!              — Неправда. Ты для него любимый самый. Он от тебя не отлипает, — улыбнулся Артём.              — А тебя папулей называет, — Шевелев легонько стукнул его в плечо. — И на подарки тебя раскручивает.              — Потому что тебя фиг раскрутишь. Даже у меня это не всегда получается, — хихикнул Гаус. — Так что ты тут самый главный папка.              — Зато ты — «папуля», — снова подразнился Шевелев и засмеялся. — Ладно уж… Сделаешь нам чай, пожалуйста? И печенья достань, я проголодался, но несильно. Хочу просто перекусить.              — Без проблем, — Гаус поцеловал его в щёку, и вдруг его осенило. — Серёжа…              — Что?              — Тёмыч тихо ведёт себя уже минуту…              Три секунды на осознание — и оба отца ринулись в гостиную.              — Ну Тёма, ну еб твою мать! — воскликнул Серёжа, окончательно забивая на «безматерщинное» воспитание сына.              Который в это время с особым азартом рисовал на белых обоях свою счастливую семью.