О чём молчит Аргут

1732 год долина реки Аргут       В медной чеканной чаше медленно тлели сухие ветви можжевельника, наполняя старую юрту густым белым дымом. Яркое пламя, сбрызнутое свежим молоком, танцевало в каменном очаге, медленно пожирая поленья. Размеренному ритму звонкого тюнгура вторило низкое монотонное пение, заглушающее надрывные стоны агонии. Ветер, которому неоткуда было взяться в этих надёжных войлочных стенах, закручивал ароматный дым в лёгкие вихри, гладя волосы и щёки шамана, словно любимое, но глупое дитя. Туура дробно ударяла по нагретой огнём — и оттого натянутой — коже тюнгура, унося молодого кама всё дальше и выше от живых. Подвески и ленты внутри верного бубна, покачиваясь, издавали мелодичный звон и шелест, напоминающий звуки леса на заре холодов.       Духи, к коим взывал шаман, не имели ни плоти, ни очертаний, их образ невозможно было иссечь на памятной табличке или передать словами несведущему. От начала времён они полнили долину живой сутью, имеющей собственную непостижимую волю и безраздельную власть над всеми камами, поставленными судьбой на незримой границе, дабы соединить собою два разных мира.       Горько-медовый отголосок цвета богульника коснулся души Чимина, мягко раскатывая по телу вопрос — духи часто бывали ласковы, покуда сами того хотели.       Не словами Чимин торговался с Ээзи о жизни сестры, не монеты и стада маралов сулил он бесплотным Хозяевам тайги, гор и долины реки Аргут, где ныне стояло их поселение. Диким сердечным воем вещал он о своей боли и ужасе скорой потери последней родной души на этой земле. В отчаянии и несмирении с судьбой Чимин сулил Древним самое дорогое, что они пожелают забрать у него в обмен на жизнь Лисы. И Ээзи вторили стенаниям кама, будто сами они плакали вместе с юношей терпкой хвоей и сладким мёдом, будто целовали худые солёные щёки запахом горькой смолы. Духи приняли в дар обменную жизнь глупого молодого шамана, разливая в его душе покой, обещая с той поры хранить девушку от всякой беды и болезни. Вместо него самого. *** 2026 год Детройт, штат Мичиган       Душное помещение закрытого клуба до потолка заполнилось белым клубящимся дымом, в котором зелёные лучи стробоскопов эффектно резали пространство в рваном темпе тек-хауса. Тэхён уже немало выпил за сегодняшний вечер, но всё ещё раздражённо поглядывал на расслабленного Намджуна и Чонгука, по-девчачьи хихикающего от проглаживаний, не особенно скрытых стеклянной столешницей. Его давние друзья и теперешние коллеги совершенно осмелели за три месяца командировки в свободную Америку. Похоже, парни напрочь забыли о том, что по окончании проекта они вернутся в родную консервативную Корею.       Да, Тэхён немного завидовал тому, с какой лёгкостью эти двое открылись друг другу в чужой стране, с какой самоотдачей наслаждались каждым днём, проведённым вместе. Он сам так и не смог отмахнуться от этой выученной «неправильности», от горечи слов и разочарованных взглядов самых близких людей. Да, сейчас он взрослый состоявшийся мужчина, востребованный специалист, надёжный друг… и бракованный сын, не способный привести в дом милую невестку и подарить любимым родителям внуков.       Так уж сложилось, что Тэхён понял свои предпочтения не в безответных чувствах к мужественному рельефному спортсмену-старшекласснику, нет. Учась в выпускном классе, он так искренне ухаживал и восхищался скромной и тихой умничкой Пак Соа, что к весне уже целовал её в девичьей спальне среди цветастых декоративных подушек. Соа краснела, бледнела и прятала глаза, но старательно обсасывала ровный красивый член, подрагивающий от столь интимных прикосновений. Тэхён таял и растекался, хваля и подбадривая свою девушку. И всё бы сложилось, как и должно между мужчиной и женщиной, но вид собственноручно обнажённого девичьего тела и высокие возбуждённые стоны от легчайших прикосновений свели явное и закономерное возбуждение на нет.       Они тогда долго говорили об этом, откровенно и без стеснения, сидя на полу в обнимку с подушками, затем пробовали ещё, выясняя, что же могло пойти не так. До выпуска из школы Тэхён и Соа оставались парой для всех, на деле превратившись в лучших друзей.       И их дружба жива до сих пор, выдержав годы учёбы в разных университетах, где Тэхён встретил любимых весёлых болванов Намджуна и Чонгука, тогда же родители наконец узнали о предпочтениях сына и перестали донимать его дочерьми своих знакомых. Во время учёбы всё же случились пара романов с ребятами-одногодками, но ни один из них не тянул на «долго и счастливо». А уже после успешного выпуска из университета Тэхён, Чонгук и Намджун весело и пьяно выдали Соа замуж за её избранника и перед отъездом в Америку дружно сходили с ума от беременных причуд уже общей подруги. И вот теперь их с этой неугомонной и с родителями, не желающими о нём знать, разделяли континенты и часовые пояса. Тэхён страшно скучал.       — Держи, Тэ, расслабься, мы же отдыхаем! — Намджун протянул другу раскуренную самокрутку с явно интересным внутренним содержанием. Декоративный дым вокруг надёжно маскировал сигаретный, а сладковатый запах растворялся в мешанине парфюма, еды и разгорячённых танцующих тел.       — Где ты это взял? — Тэхён медленно и глубоко затянулся, ненадолго задержав дыхание, перед тем как выпустить белый дым вверх, заворожённо следя, как красиво он поднимается и становится неразличим в тени и зелёных лучах.       — Прикупил на входе ещё. Крепкая штучка, скажи? — вторая самокрутка, прикуренная от дешёвой пластиковой зажигалки, затлела красным отголоском настоящего дикого огня. Намджун передал её Чонгуку, голодно проследив, как влажные губы парня сомкнулись вокруг грубо свёрнутой бумаги, а затем приоткрылись, выпустив струйку густого белого пара. — Это охренеть как красиво, Гук…       — Хорошо, что впереди выходные, мы завтра по-любому отсыпаемся. И послезавтра, — Чонгук откинул голову на спинку кожаного дивана, не глядя передав самокрутку Намджуну.       — Какая-то убойная трава, но возможно… она сегодня… кстати… — белый дым красиво танцевал в лучах стробоскопов свои дикие танцы, тело Тэхёна парило среди зелёных росчерков, лёгкие забивал сладковатый привкус неизвестных растений. — Вы слышите воду?.. *** 1734 год долина реки Аргут       Рассвет робко пробивался сквозь густую крону прибрежной рощи, играя солнечными бликами на старой светлой ленте, повязанной высоко на тонкую ветвь молодой лиственницы. Семь лет назад она была снежно-белая, самая красивая и крепкая лента Лисы, которую она только смогла отыскать в сундуке. Чимин гладил пальцами почти истлевшую ткань, обещая матери вскоре принести другую, длинную и яркую, чтобы память о ней не ослабевала с годами. Воспоминания вскипали в душе всякий раз, когда Чимин прикасался к молодому стволу, слушал гомон птиц в кронах и шёпот стремительного течения.       Минуло десять нелёгких зим, но он всё ещё ясно помнил, как в один из несчастливых дней люди принесли к порогу их дома волокуши, на которых вместо добытой на охоте дичи лежал окровавленный отец. Некогда крепкий муж сам напомнил тогда десятилетнему Чимину загнанного зверя. Помнил он, как онемела от горя мать, как отчаянно рыдала старшая сестра, сидя на земляном полу прямо у двери. Сам Чимин не проронил ни слезинки, глядя на переломанное тело мужчины и не узнавая в нём некогда родного человека. Ощущение страшного сна пробудилось от дикой душевной боли и после не покидало его три года.       Почти полные сутки отец ещё пребывал в уме, сквозь сжатые зубы ободряя напуганных детей и прощаясь с молчаливой, вмиг постаревшей супругой. На второй рассвет Духи забрали себе разум Чон Чонгука, неустанно терзая немощное тело горячкой и нагноениями.       Ким Намджун явился на порог их старой юрты в третий вечер, принеся в дар свежее мясо, молоко и тревогу о здоровье отца — как могла не впустить его убитая горем, осунувшаяся Джису? С того раза стал приходить он каждый день с провизией и справляться об их быте и нуждах.       Раны не желали затягиваться и, несмотря на свежие тряпицы с крепким целебным настоем, что ежечасно сменяли мать и сестра, тошнотворно смердели, возвещая скорую встречу с предками. Чимин знал, что когда окончится земной путь отца, а прах его смешается с землёй — овдовевшая Джису со всеми своими детьми и хозяйством по закону и ради выживания должна перейти под покровительство Ким Намджуна, родича своего супруга.       На девятую ночь удалой охотник, любимый муж и ласковый отец Чон Чонгук не открыл больше своих прекрасных глаз, перестав метаться в агонии и покорившись воле Ээзи.       Над ещё не остывшим телом племянника огрубевшие пальцы Намджуна больно сдавили щёки Джису, размыкая плотно сжатые челюсти. Он целовал грубо, не щадя её саднящих искусанных губ, не заботясь о ласке и не стесняясь умолкших у стены детей.       — Никчёмная, — с презрением прорычал мужчина прямо в окровавленный рот матери. — Ни хозяйство обеспечить, ни мужа выходить. Когда вы войдёте в мой дом — я позабочусь о незавидной доле для тебя и твоих отпрысков.       — Намджун, пожалуйста, не трогай детей, — мать дрожала от ужаса и боли, в тусклых родных глазах, полных слёз, Чимин ясно видел вину, что не сможет она защитить его и Лису от посягательств этого монстра.       — Молчи и благодари Духов, что я беру вас. Зря тебя, убогую, пожалел мой брат — Чонгук был достоин крепкой и здоровой женщины, не тебя, — Намджун схватил мать у основания толстой поседевший косы и резко дёрнул назад, только чудом не переломив тонкую шею, вторая его рука до синяков сдавила худощавый бок, прикрытый холщовой сорочкой.       В прошлые годы, наблюдая издали за семейством Ким, где младшие сыновья вечно ходили битые и задирали слабых, а дочери, если и показывались на людях, то прятали глаза и пугались случайного к ним прикосновения, Чимин всем сердцем приветствовал нежелание отца сближаться с этими родичами. А теперь как сможет мать их уберечь?       Джису с детства не отличалась крепким здоровьем, о чём с жалостью судачили в их поселении. К тридцати летам она смогла подарить мужу лишь двоих детей, но все годы честно работала больше своих сил, предупреждая просьбы и желания семьи и прилежно заботясь о доме.       К сожалению, дети также вышли слабыми. Дед Чимина слёг от горя спустя месяц, как прогорел погребальный костёр Чон Чонгука, на смертном одре он истово умолял мудрых Ээзи своего рода о справедливом наказании за жалость и излишнее своё мягкосердие к болезной сироте Джису, взятой в дом, что подвело родовую ветвь любимого сына к скорому вымиранию.       Слёзы на морщинистых щеках старика больно рвали душу Чимина, но и тогда он не смог заплакать, будто со стороны наблюдая за осыпающейся прахом привычной и надёжной жизнью.       Осенью, под самые холода, добрые односельчане перенесли старую юрту семейства Чон под сень шумящей тайги, за пределы дальних домов. Это была последняя милость перед отречением от непокорной женщины и неугодных детей. Хилый загон для своего скота строили и укрепляли уже втроём — помощи ждать больше было не от кого.       Мать отказала Намджуну и тем самым отреклась от покровительства Духов своего рода. Согревая Чимина с сестрой особенно морозными вечерами, Джису всё нашёптывала, что теперь-то будут шансы выжить, Киму не дотянуть до них своих грязных рук, не загубить чёрной злобой наследие Чонгука.       Дети слушали. Всем телом прижимались к исхудавшей, постаревшей, но всё ещё крепкой матери в надежде хоть немного согреться и верили, что Духи долины будут к ним милосердны, ни за что не погубят до наступления тепла. В очаге трещали поленья, а снаружи их маленького убежища выла вьюга да скрипели натужно жерди хлипкого загона — тесного, но тёплого, который чудом успели они соорудить, чтобы сохранить оставшихся животных — несколько голов пришлось выменять на высокий стог сена для прокорма и тепла. ***       Три года семья исправно справлялась, переживая одну зиму за другой к недоумению бывших односельчан, ожидающих дележа имущества после кончины изгоев. За это время Чимин наловчился пасти их немногочисленное поголовье коз и овец и даже добывать в тайге нехитрую дичь. Мать и Лиса хлопотали по хозяйству, ведали лекарственными травами и кореньями, чинили ветхую одежду. Милостью Духов долины они всё ещё ходили среди живых.       В один из тёплых вечеров на исходе лета тринадцатилетний Чимин возвращался лесной тропой вдоль бурлящего Аргута, заткнув за пояс две кроличьи тушки и напевая глупую детскую считалочку. Птицы гомонили у берега, верно возвещая об обилии рыбы. Чимин ясно помнил, как подошёл к воде, примечая удобное место, где утром попытает удачу и, возможно, наловит рыбёх пожирнее. Помнил, как кричал и бился, заливаясь солёными слезами и вытаскивая из воды тяжёлое тело своей матери, побитое течением о каменные пороги.       К следующему полудню они с Лисой сложили из валежника кособокий погребальный костёр, отступив от влажного песка на несколько десятков шагов. Чимин, как мужчина, своими маленькими руками разжёг огонь в переплетении сухих веток и потом крепко держал в объятиях рыдающую сестру.       Первый припадок случился, когда языки огня лизнули тело матери, исказив черты её лица. Чимин пришёл в себя ближе к закату на коленях у обезумевшей от ужаса сестры, что неустанно гладила его взмокшие волосы. Костёр почти догорел, красные угли, раздуваемые ветром с воды, тлели ещё в оранжевых лучах гаснувшего дня. На рассвете, сметя остывший прах в туесок и разметав ветками остатки золы, дети закопали останки глубоко под корнями молодой лиственницы. Из косы Лиса расплела светлую ленту и повязала её на самую высокую ветку, до какой смогла дотянуться.       Древней традицией наказано их народу хранить прах родича до исхода холодов и только после хоронить в землю. Конечно же, они страшились прогневать Духов поспешностью, но не было тогда у детей никакой надежды, что выживут в наступающую зиму, потому позаботились о матери сегодня, дабы в случае несчастья не оставить её незахороненной в холодной мёртвой юрте.       Следующим днём Лиса отвела маленького брата на другой край долины, почти к подножию гор, и умоляла шамана принять изгоя себе в ученики, не дать ему умереть от голода и холода. Чимин молчал, переводя взгляд с заплаканного лица сестры на понимающее морщинистое лицо мужчины, и с ужасом осознавал, что они сейчас прощаются. Накрепко он вцепился в ладонь девушки, в слезах умоляя не уходить или забрать его с собой. Молча запалил шаман свои травы, невозмутимо ожидая, когда наконец Чимин стерпится с неизбежным и доверит свою судьбу воле великих Духов, положившись на их мудрость.       Та зима была первой из минувших семи, когда Чимин несмело пошёл стезёй будущего кама…       Всегда, когда получалось выкроить несколько часов от бесконечного учения и домашней работы, он приходил на берег Аргута к стройному дереву, отмеченному памятной лентой. Чимина давно уже не донимало чувство непричастности к собственной жизни — благодаря кропотливой работе и терпеливым наставлениям старого Донхёка он, в конце концов, смог вверить свой путь тем, кто древнее времён. ***       Снега только успели сойти даже в тёмных лесных оврагах, птицы весело гомонили, призывая тепло, а бурный Аргут медленно возвращался в свои берега, отступая от загонов и домов людей. Пару раз хрустнул сушняк под тяжёлой лапой за дальним поворотом узкой просеки — верно, медведь решил справиться, не ушла ли из реки рыба. Чимин любил свою суровую долину. Он мог долго стоять так, слушать и упиваться голосами родного края, дикими запахами свободы, первобытными звуками самой жизни.       И в эту мелодию совершенно не ложился надсадный кашель с рычащими хрипами, что ветер принёс от воды.       «Кем-де-хэн» всё повторял и повторял чужак, зябко ссутулившийся на земле у разведённого огня. Его бледное обнажённое тело тряслось под выдубленной тёплой накидкой Чимина, а зубы стучали с такой силой, что, казалось, вот-вот раскрошатся. Почему он был гол и как оказался в ледяной реке — видно, так и останется тайной. Сейчас же важнее было согреть мужчину, а после уж решать, что с ним делать. В священное жилище шамана вести чужака нельзя, и никто из поселения не станет слушать изгоя. Остаётся просить сестру о жалости к пришлому, ведь точно же сляжет с жаром, надо будет за ним смотреть.       — Д-т-э-э, кхх-ха, Хэ-он, кхх… — мужчина высунул пальцы из горловины накидки и смахнул с левого глаза мокрые волосы странного цвета жухлых листьев. — Т-т-э, кххх…       Чудаковатый он какой-то, язык незнакомый — вроде, и слова произносит, а всё равно бессмыслица получается. Как его понимать-то? Может, он говорит, что они с господином поблизости руду нашли? Ну так горы вокруг богатые на сокровища, кто умеет их взять — берут. А в воде талой как очутился? Неужто обмыться отправился да унесло его?       — Как встать сможешь — отведу тебя к сестре своей. Её юрта ближе, да никто и не озаботится её добродетелью — давно уж мы с ней не часть общины… Она за тобой присмотрит, отварами напоит да мясом угостит, — видел Чимин, что пришлый ни слова не понимает, но прислушивается, глазами медовыми медленно моргает, даже кашлять перестал.       — Т-а-э-кхх-Тэ-э, — произнёс незнакомец и опустил лицо в меховой ворот.       — Ага, ту-ту, — жалко было его, мокрого, продрогшего. На вид вроде крепкий муж, но хрупкий какой-то, ненадёжный. — Если не сляжешь и работать будешь, то, может, Лиса и остаться позволит. Ей одной в зимы тяжко очень, я-то редко прихожу…       Чужак слушал, даже вроде дышать переставал, когда Чимин говорил. Странный. Не опасный, нет — душа Чимина не тревожилась рядом с ним, но плескался в настороженном взгляде острый ум, будто силился он разобрать слова, что слетали с губ собеседника.       — Ладно, Ту-Ту, скоро темнеть начнёт, по тайге лучше засветло идти, потому поднимайся, — даже сидя у огня, Чимин порядком замёрз без верхней одежды. Рано ещё было ходить налегке, до лета далеко. Но и оставить найдёныша совсем без тряпицы тоже не по совести. — Пора двигаться.       Затоптав огонь и разметав золу по земле, Чимин, более не оглядываясь, повёл молчаливого босого мужчину в сторону поселения, оставляя Аргут возмущённо шуметь за спиной. ***       Чужак смог подняться со шкур на исходе двадцатой зари, до того корчась в лихорадке и внимая шёпоту предков. Два раза приводил Чимин недовольного старого Донхёка говорить за него с Духами. Запах хвойных курений намертво въелся в войлок и мех, возвращая мыслями на два года назад, в страшные ночи, когда Ээзи почти приняли сестру в свои объятия. Тогда старый кам отыскал своего ученика лишь на вторые сутки, лежащим без чувств возле потухшего очага, и после долго ругал его за беспечность. Зато Лиса наконец открыла глаза — впервые за много беспамятных ночей, и ласково улыбнулась брату в ответ на тихое приветствие.       С тех пор жизнь Чимина принадлежала Духам, что были вольны забрать её в любой миг по своему разумению. Однако, сидя у огня рядом с последней своей родной кровью, он ни о чём не сожалел.       — Пришлый не ест почти и всё время сидит или спит, — Лиса поставила на низкий стол три миски с кашей на густом мясном бульоне. — Бормочет во сне непонятные слова да сам их потом пугается. Я говорю с ним, а он будто оглох, замер и не шевелится.       — Худой совсем стал… Если так и не начнёт есть, то в зиму тебе его кормить и не придётся… — подтянув ближе глиняную миску, Чимин втянул потрясающе вкусный запах, обещающий сытый живот и силы работать дотемна. — Эй, Ту-Ту, иди поешь с нами!       — …Тэ-Тэ, — чуть слышно отозвался мужчина, пристально взглянув на кама из-под свалявшихся волос, но затем неохотно подошёл и присел к столу.       — Знать бы ещё, что ты всё время говоришь… Ешь, это вкусно, здоровье прибавится, — пальцем Чимин указал на свою миску, а затем зачерпнул полную ложку каши. — Ммм, как вкусно, — щёки раздулись от большой порции, но демонстрация возымела нужный эффект.       Лиса одобрительно улыбалась, наблюдая, как гость ест, а Чимин задумался: может, чужак станет питаться лучше, если не кормить его отдельно, а есть вместе с ним? Перед уходом надо будет посоветоваться с Лисой…       — Чимин-а, мне порой кажется, что странное слово, которое он всё повторяет, его имя или прозвище. Возможно, он пытается нам назваться, ты так не думаешь? — сестра разломила сухую лепёшку надвое и подала мужчинам.       — Знаешь, а в этом есть смысл… Давай проверим, — он проглотил то, что жевал, и приподнял пустую пиалу над столом: — Эй… Тэ-Тэ, будь добр, налей воды.       — Тэ-Тэ, — по привычке чуть слышно поправил чужак, но в следующий миг уставился на говорившего заинтересованным медовым взглядом — и впервые Чимин ненадолго лишился умения излагать, настолько это было красиво.       — Тэ-Тэ, — несколько тягучих мгновений спустя уверенно повторил молодой кам и указал на высокий кувшин, — налей мне воды.       В протянутую пиалу тонкой струйкой зажурчала вода, кувшин слегка мотало в дрожащих, но крепко обхвативших горлышко пальцах.       — Тэ-Тэ, — с ласковой улыбкой позвала девушка и едва коснулась ладонью рукава гостя, когда мужчина поставил кувшин на прежнее место и впился в её лицо серьёзными глазами, — я — Лиса, — указала она на себя.       — Лиса, — повторил чужак и улыбнулся самыми уголками сухих бледных губ.       — Тэ-Тэ, — привлёк к себе внимание Чимин, но не стал касаться. Когда мужчина посмотрел в его сторону — он положил свою ладонь на грудь: — Чи-мин.       — Чимин, — повторил чужак и по-настоящему улыбнулся, длинно выдохнув, словно до того сдерживал внутри себя ядовитую печаль. ***       Весна почти уступила лету и вовсю одаривала долину своим теплом и светом. Широкие пастбища зеленели в излучине реки и на склонах гор, тайга полнилась зверьём и травами. Грунтовая сырость наконец отступила, перестав напитывать стены домов, потому теперь все жители снимали тяжёлый войлок, посыпали земляные полы золой от прогоревшего очага и застилали их хвойным лапником.       — Что он там всё время царапает? — Чимин заканчивал с починкой изгороди загона для овец, заменив негодные жерди на более надёжные. — Тебе Тэ-Тэ вообще помогает?       — Ну, он старается выполнять поручения, как должно, но выходит, как у тебя лет десять-двенадцать назад, — сестра, посмеиваясь, перетягивала пласты просушенного на солнце и ветру войлока кожаными шнурами, складывая их в стопки; после разлива Аргута юрта всегда нуждалась в заботе, иначе могла сгнить как раз к будущим холодам. — Только устаёт больно быстро и неважно управляется со скотом. А ещё с трудом разделал тушу и не смог забить овцу. В остальном помощник он вполне сносный, корову и коз доит исправно, хворост носит.       — Даже представить не берусь, как он жил прежде, раз не научен самой элементарной работе… — Чимин рассматривал Тэ-Тэ, сидевшего на толстом спиле ствола и старательно маравшего кусок коры обожжённой в очаге палкой. — Часто он так сидит?       — Каждый день после обеда и на закате до самой темноты, — Лиса отвязала очередной набухший пласт ткани от каркаса и расстелила его на плотно уложенных сухих ветках, чтобы хорошо просушить, не касаясь влажной земли. — Я подсмотрела, когда он был увлечён и не замечал ничего вокруг, думала, рисует горы и небо, но на листах только мелкие незнакомые письмена и значки, прохожие на детские каракули…       — Хмм…       Есть они теперь садились вместе, как одна семья, в которой неправильно всё складывалось, вопреки традициям предков: двое изгоев без положенных обрядов и дозволения впустили в дом незамужней женщины косноязычного мужчину-иноземца, который теперь занимал лежанку Чимина и имел своё место за общим столом. Не положено было так, но кто на них смотрит, кроме Ээзи?       Каждый раз шаман бранил Чимина за отлучки, когда он возвращался от сестры — путь камов не приветствовал поддержания таких тесных родственных связей. Часто в неудовольствии причитал Донхёк, наставляя юношу и желая обратить его взор на важное, но затем тяжело вздыхал, вспоминая, как с самого дня появления мальчика на своём пороге увидел, что тот смотрит на мир лишь своим сердцем. Только заставишь сердце молчать — и Чимин бестолковым становится, беспомощным, как новорождённый ягнёнок.       Парень и раньше часто бегал к Лисе, помогал ей, еду приносил. По разу за месяц точно бывал, но с появлением чужака Чимин стал уходить каждую неделю, и это не на шутку тревожило старика. Не раз говорил он, что из года в год всё быстрее летят его дни, а мудрости и умений ученику перенимать ещё много. С болью вспоминал Донхёк и первое камлание Чимина, когда тот в отчаянии, не дождавшись наставлений и помощи, сторговал себя Духам в обмен на жизнь девушки, и с той ночи каждый его день среди людей может оказаться последним. А этот олух проводит время за стрижкой овец, прикормом диких маралов и починкой загонов! ***       В этот июнь праздник Летнего Солнцестояния отмечали с размахом: весь день не утихали игры, песни и пляски, между юртами накрыли длинные общие столы, от угощений разбегались глаза и веселье разливалось над журчащим Аргутом.       Чимин сопровождал Донхёка, как его ученик, что односельчане принимали как данность, но не были особенно рады.       Давно они с сестрой не посещали общих праздников, наблюдая за ними издалека. Теперь же Чимин стоял у костра рядом со стариком и подпаливал на медном блюде веточки можжевельника для духовного очищения, выдавая их всем жителям поселения, подходящим к нему. Были и такие, кто окуривал друг друга одной веткой, соединяя души и объявляя людям и духам, что отныне они один человек.       Сегодня пришли и Лиса с Тэ-Тэ. Они встали поодаль, присутствуя, но не мешаясь с толпой. Чимин то и дело ловил на себе пристальный взгляд, но старался не отвлекаться, не очень хорошо пряча счастливую улыбку.       В ту ночь уставший, но довольный собой Чимин запалил можжевельник и для них, окурив юрту и вознеся в душе благодарность за дарованные Духами дни и благополучие близких людей. ***       До первых осенних дней Чимин силился постичь смысл странной постройки Тэ-Тэ. За юртой, у самых деревьев, мужчина очертил широкий круг, натянув длинный шнур от вколоченного в землю острого колышка, а на другой конец привязал обструганный сучок потоньше. Поначалу он ходил вокруг привязи и оставлял на отмеченных местах большие камни, днём ранее принесённые с берега, а затем старательно вкапывал напиленные сухие стволы, оставляя их торчать над землёй не ниже колена. После всего он заполнил пеньками пониже внутреннее пространство круга и, наконец, плотно засыпал пустоты песком и речной галькой. Чимин быстро смекнул, какие камни нужны Тэ-Тэ, и в каждый свой приход приносил ему сколько мог, получая в награду благодарные улыбки и тёплое «Чимин-а», от которого пела душа.       Брат и сестра помалкивали, радуясь тому, что их гость окреп и вновь обрёл интерес к работе, хоть и бессмысленной. Пусть забавляется, главное Лисе с хозяйством помогает да одиночество исправно гонит со двора.       Сегодня Чимину повезло: тайга подарила ему много рыбы, ягод, трав и четырёх упитанных кроликов — этого хватит и самим наесться, и старику отнести. На большом гладком камне под самым солнцем сестра выложила принесённые тушки, нарезанные тонкими ломтями, обернула их терпкими травами и начала чистить рыбу. Остриженные весной овцы хорошо набирали вес и обрастали к зиме, поголовье неплохо приросло, а корова и козы регулярно выдавали Тэ-Тэ молока сверх меры. Мужчина неплохо научился ловить рыбу, исправно приносил в дом нужные травы и ягоды, а однажды с таким искренним счастьем кормил пугливого марала с рук, что в тот день Чимин готов был отловить и вручить ему целое стадо, только бы Тэ-Тэ продолжал улыбаться!       Односельчане хоть и не смотрели в их сторону, но всё-таки стали забирать вынесенные за порог кувшины молока и мешочки начёсанной шерсти, оставляя взамен чистый войлок и грубую мешковатую ткань. После нескольких тяжёлых лет в Чимине проснулась робкая надежда на возможность нормальной жизни даже для них, изгоев.       От одуряющего запаха шипящей на углях рыбы, завёрнутой в пряные травы, подводило голодный живот, потому Чимин отошёл подальше от дома, тихо наблюдая за взмокшим Тэ-Тэ, голым по пояс. Криво распиленные вдоль длинные сухие стволы, приволочённые сюда заранее, ложились сверху на утрамбованный ногами песок. Зачем он мастерит этот помост — ни Чимин, ни Лиса не понимали, но помогали, когда могли.       — Тэ-Тэ, хватит, пойдём есть, — смотреть на слаженную работу ловких пальцев, на движущиеся под влажной кожей мышцы было приятно, но есть всё же хотелось больше.       — Есть. Позже, — мужчина обернулся через плечо, устало улыбнулся Чимину и вернулся к своей постройке.       Да, за прошедшие месяцы Лиса сумела научить его нескольким простым словам. Если так пойдёт и дальше, то уже спустя пару зим они смогут сносно говорить друг с другом.       — Рыба остынет, невкусно будет, оставь это, идём, — Чимин давно не пытался донести до Тэ-Тэ смысл сказанного, просто говорил, а тот всегда внимательно прислушивался, будто понимал.       — Тэ-Тэ есть. Позже, Чимин-а, — упрямый, непослушный… но молодой кам почему-то стоял и улыбался.       Он вообще на него сердиться не мог, только радовался, подмечая ушедшие худобу и отстранённость, окрепшее подрумяненное тело, чуть завивающиеся отросшие волосы непривычно светлого цвета. А ещё — его глаза, цвета тёмного мёда диких пчёл. Когда они ярко сияли и розовые губы складывались в мягкую улыбку — с сердцем Чимина творилось что-то неладное… не иначе Духи предупреждали глупого кама о скорой встрече. Совсем как сейчас… ***       Второй день над вершинами гор нависали тяжёлые тучи, касались недоступных пиков свинцовыми боками. Далеко на востоке уже слышались глухие раскаты грома, обещая долгие холодные дни, залитые серыми дождями. Но даже на подступах к долине дождевая вода сойдёт с гор, переполняя бурные реки и напитывая землю.       С вечера Донхёк вместе с Чимином не выходили из своей юрты, по очереди говорили они с Ээзи, торговались, дабы отвести грядущее ненастье. Но в этот раз Духи молчали, им было угодно потешиться, глядя на потуги суетливых людей укрыться от непогоды.       С начала осени старик сильно ослаб, мало ел, всё больше сидел на тёплых шкурах, прикрыв глаза, и задумчиво поглаживал свой потрёпанный тюнгур. Лишь Духам было ведомо, переживёт ли он будущие холода…       Чимин стоял рядом с открытой дверью, вдыхал влажный воздух и всё не решался покинуть Донхёка, чтобы помочь семье подготовиться к ливням. Но потом всё же оставил на столе кувшин свежей воды, сыр с несколькими лепёшками и отправился через всё поселение как был, с пустыми руками. День воды ещё не пришёл, но тратить оставшееся время на охоту всё же было глупо.       — Чимин-а! — Тэ-Тэ к парню почти бежал, произнося ещё много слов на незнакомом языке.       Лиса улыбалась брату, стоя около загона и снимая развешенные для просушки шкуры.       — Чимин-а, *непонятный набор звуков*. Нести. Делать, — Тэ-Тэ возбуждённо размахивал руками, стараясь что-то объяснить. Глаза его, то и дело прячущиеся за непослушными прядями, сияли медью, а щёки разрумянились.       Сестра, кажется, не тревожилась, наблюдая за ними — значит, никакого несчастья не произошло. Что ж, отсутствие плохих новостей — уже хорошая новость.       — Тэ-Тэ, помедленнее… Да не маши ты так руками, убьёшь же, — Чимин поймал его запястья и уверенно увёл вниз, а то ведь действительно ненароком покалечит. — Мы всё принесём и сделаем, хорошо? Ты покажешь мне, и я помогу. Но сначала нужно сказать Лисе что-то очень важное, ладно?       — Тэ-Тэ делать. Нести. Чимин-а нести, — да, до разговоров по-душам им было очень далеко, но всё же мужчина старался. — Сейчас делать. Спасибо.       — Спасибо говорят, когда уже помогли. А когда просят помочь — говорят пожалуйста, Тэ-Тэ. Пожалуйста, — Чимин только сейчас заметил, что до сих пор держит его руки, не встречая сопротивления. Странно ощущалось такое долгое касание, непривычно, но отчего-то приятно.       — Пожалуйста, — как-то очень проникновенно повторил мужчина, глядя в глаза молодому каму, словно в душу заглянул. — Делать. Сейчас.       — Не сейчас. Сначала я поговорю с Лисой и мы поедим. Идём, — Чимин очень надеялся, что если не слова, то сама суть сказанного будет понята верно. Он поможет, но после более важных дел.       Тэ-Тэ больше ничего не говорил, но когда его руки стали свободны — сам уверенно обхватил ладонь парня, ведя его к сестре, и лишь улыбнулся на удивлённый возглас хозяйки. Чимин же будто парил над землёй, не понимая, что именно дарит ему крылья, но жадно наслаждаясь этим ощущением, запоминая его.       За обедом творился хаос: Лиса, услышав о ливнях, беспокойно перечисляла всё то, что надо сделать в первую очередь, Тэ-Тэ подсовывал Чимину куски бересты с непонятными чертежами и обозначениями, быстро что-то поясняя на своём языке, отчего все только запутались, так и не поняв его замысел. А голодный с ночи Чимин не слишком успешно пытался поесть.       Спустя ещё час изумлённый Чимин всё-таки смог понять, что именно хотел от него Тэ-Тэ. Задумка мужчины была дикой, возмутительно логичной и гениально простой (не в исполнении, конечно). И, ко всему прочему, очень своевременной.       Ближе к закату со стен и крыши юрты были сняты все слои войлока, каркас разобран и на круглом деревянном помосте, построенном Тэ-Тэ, собран снова. Мужчины выложили камнями очаг, наметив центр нового дома, а Лиса руководила перемещением и правильной расстановкой нехитрой мебели. Обтягивать стены и устраивать уют внутри закончили только к полуночи.       Ужинали вяленым мясом, сыром и лепёшками, несмотря на разведённый огонь — готовить что-то серьёзнее сил ни у кого из них уже не осталось.       Рассвет застал Чимина на шкурах мужской половины дома в крепких объятиях Тэ-Тэ, хотя обычно они спали спина к спине. Чужак и Лиса ещё не проснулись, и Чимину не хотелось их тревожить, но нужда гнала его из тепла и безопасности в сторону соседнего лесочка.       Переступив порог, непривычно было стоять на широкой деревянной террасе, возвышаясь над влажной землёй. С эдакой диковиной его семье не страшны скорые паводки. Ай да чужак, ай да умница!       Тем не менее, Чимин не мог долго стоять, восхищаясь сообразительностью Тэ-Тэ. Спеша по нужде, он пребольно свалился с высокого края помоста, негромко скуля от досады и сообразив, что хорошо бы сделать заграждение.       Продрогнув на холодной заре, Чимин вернулся в юрту и запалил очаг. Тэ-Тэ тихо лежал на своих шкурах, наблюдая за парнем, но не делая попыток подняться или заговорить, просто провожал его глазами. Чудной всё-таки, но Чимин привык к нему такому, принял в сердце и уже не помышлял, что когда-то их жизнь может стать иной.       Юрта медленно нагревалась, прогоняя ночную сырость, Чимин немного посидел у огня и вернулся под тёплый бок сонно улыбающегося Тэ-Тэ. Сильные руки тотчас обернулись вокруг озябшего парня и притянули к себе плотнее, согревая и снова погружая обоих в лёгкий утренний сон. *** 1735 год долина реки Аргут       Донхёк отправился к предкам на исходе второго месяца снегов. Костёр его горел ярко, а жители поселения приносили дары к его юрте, дабы выразить свою печаль и выказать уважение Чимину, с этого дня оставшемуся единственным камом в долине. На следующий день туесок с прахом занял своё место среди личного скарба наставника, где предстояло стоять ему до самой весны.       Работы у Чимина прибавилось. Теперь именно он проводил камлания, посещал немощных и раненых и заготавливал впрок отвары и настои. Иной день парень с трудом находил силы, чтобы подняться с лежанки, настолько нуждались в шамане люди. Казалось, никто уже и не вспоминал о его изгнании, каждый старался честно платить за помощь.       Был Чимин и в доме у Намджуна, курил разные травы, дабы одиннадцатый ребёнок родился здоровым да мать смогла его выкормить. Неудачное время он выбрал появиться на свет, зима выдалась суровая, скот погибал, из-за долгих дождей люди заготовили себе меньше пищи.       — Чимин, я хочу поговорить. Сможешь ли ты уделить мне час? — Намджун поймал молодого кама на пороге, чем удивил и встревожил. До сих пор ему было не по себе от того, что его снова начали видеть.       — …Приходи завтра после рассвета. Опоздаешь — не застанешь меня, — очень хотелось отказать этому мужчине, не говорить с ним больше, притвориться, что никогда его не знал, но долг кама — быть открытым для всех.       — Я приду, — Намджун пригладил рукой серебряные пряди на виске и слегка склонил голову в поклоне. — Спасибо, Чимин.       Следующим днём после тяжёлого разговора заперся молодой кам в своей юрте, отложил все намеченные дела и, закурив пучок подобранных трав, сел размышлять об услышанном.       По всему выходило, что давно раскаивался Намджун в своём гневе, обращённом на слабых и непричастных. Долго хранил в себе немыслимую боль, что со временем обросла ядовитыми шипами.       Он долгие годы люто ненавидел Джису, но не за то, что та была слаба и недостойна, а за возможность касаться Чонгука, принадлежать ему, дать ему потомство. И потомство это тоже видеть не мог, каждый раз трескаясь от сердечной боли.       Ненавидел он и свою неспособность изжить эту нежность к мальчику, годящемуся ему в сыновья, отчаянную нужду быть всегда рядом с ним, закрывать от всех трудностей и горя, любить его и служить ему.       Ненавидел так горячо любимого им жизнерадостного Чонгука, который искренне восхищался своей Джису и ни разу не взглянул на своего дядю тем самым взглядом.       Ненавидел свою жену за то, что она так преданно любила его, годами терпя всю злобу и жестокость, получаемые в ответ. Он слышал всё: тихие жалобные всхлипы ночью с её ложа, слышал, как рассказывала она напуганным битым детям, что в сердце отец их любит и заботится, видел её светлую улыбку в ответ на похвалу соседей их крепкой семьи.       Намджун ненавидел себя долгие годы. Он переполнился болью и отчаянием, сходя с ума и с трудом понимая, как измывается над людьми, живущими рядом с ним, как отравляет собой всё, к чему притрагиваются его руки или злой язык.       Намджун коснулся дна своей боли в ту ночь, когда его единственная любовь закончил свой путь, много дней страдая и не получая облегчения. Он умер в ту ночь вместе с Чонгуком, продолжив существовать, но не чувствуя вкуса и красок жизни.       Духи даровали Намджуну второй шанс на прошлом празднике Летнего Солнцестояния, когда ныне почивший шаман совершил над ним ритуал очищения и, поймав в дыму его безразличный взгляд, потревожил замёрзшую душу мудрым словом. С того дня Намджун живёт, по возможности исправляя всё, что ещё можно было исправить.       Чимин прилёг, плотнее кутаясь в овчину и по-новому смотря на свои чувства от встреч с Тэ-Тэ. Ему также хотелось дольше быть с ним рядом, весна расцветала внутри, когда мужчина счастливо улыбался, тело отзывалось приязнью, стоило их рукам соприкоснуться. Похоже ли всё это на чувства Намджуна? Было бы ему также больно, возжелай Тэ-Тэ взять себе жену?       Тяжёлые думы переполняли молодого кама. Неохотно отступили они только с рассветом, сменившись глубоким беспокойным сном. ***       До самого тепла часто приходил Чимин в дом сестры и каждый раз оставался ночевать. Уставший от дел, он всё равно выполнял несложные поручения Лисы, но всё больше отдыхал и отсыпался.       В морозы снега наметали почти до самого верха деревянного помоста, но саму террасу и юрту семья исправно расчищала. Нигде в поселении Чимин не видел больше чего-то похожего, с гордостью отмечая золотые руки и светлую (во всех смыслах) голову мужчины. В доме жарко горел очаг, не впуская внутрь стужу и сырость. Ни Лиса, ни Тэ-Тэ не болели и были спокойны и счастливы, щедро разделяя блага с Чимином.       Лиса не пыталась заговорить, но кам замечал её долгие взгляды, когда щёки его румянились в ответ на ласковые мужские объятия, такие родные, согревающие и надёжные.       Тэ-Тэ совсем освоился среди них, сам брался за работу, не дожидаясь просьб хозяйки, получая в благодарность приязнь и радушие. И всегда первым горячо приветствовал пришедшего с другого конца долины Чимина.       В недели разлива Аргута беда не коснулась только их дома, быстро уходя ниже песка и камней внутри помоста. Люди начали примечать необычное строение, подходили ближе к одинокой юрте, заговаривали. Тэ-Тэ не улыбался им и не пытался говорить, оставаясь чуть в стороне при беседе. Видно было, что даже без рассказа о прошлом он чувствует отчуждённость между хозяевами и селянами. Мужчина будто всё уже знал, не нуждаясь в словах.       Чимин всё ещё размышлял о природе своих чувств, с желанием и благодарностью принимал уверенные к себе касания, ждал их всю неделю до очередного возвращения домой.       Как-то, проснувшись затемно от беспокойного сна, он ощутил на своём виске совсем лёгкий поцелуй мягких губ, затем ещё один над бровью, тёплые пальцы путались в слипшихся волосах, а тихий шёпот на чужом языке успокаивал сердце, отчего-то несущееся галопом. Чимин тогда не открыл глаз, не выдал себя, лишь уткнулся носом в распахнутый ворот Тэ-Тэ и обнял его крепче.       Они не говорили об этом. Да и как им было говорить, если меж ними не больше десятка общих слов? Мужчины также вместе работали, вместе ели и делили одну постель. Правильно ли это? Если бы односельчане узнали — их изгнали бы ещё раз, гораздо дальше от людей. Но не было у Чимина никаких сил отмахнуться от того счастья, что переполняло его в руках Тэ-Тэ. Неужели такое светлое чувство однажды заставило Намджуна стать чудовищем? ***       — Осторожно! Да что ты делаешь?! Упадёшь! — честное слово, Чимина хватит удар, если Тэ-Тэ не вернётся на берег сейчас же. Ну её, эту рыбу, главное, чтобы он не свалился в быстрые ледяные воды своенравного Аргута.       — Чимин-а, смотреть! Рыба! — мужчина снова поскользнулся на мокром камне, с восторгом показывая наколотую на палку жирную форель.       — Тэ-Тэ, вернись, пожалуйста! — нет, он точно окончит свой путь прямо здесь, рядом с деревом матери.       Спустя шесть добытых рыб и пару десятков седых волос на голове Чимина, Тэ-Тэ ступил на мокрый песок невредимым.       — Спасибо… — крепко прижал его к себе взъерошенный мужчина, поглаживая по напряжённой спине.       — Нет, ты точно станешь причиной моей встречи с предками! Да как тебе в голову пришло… — что есть силы сжимал Чимин выдубленную накидку в кулаках и всё никак не мог перестать волноваться.       — Чимин-а… *непереводимая какофония звуков* — Тэ-Тэ обхватил его лицо влажными ладонями, медовыми глазами заглядывая прямо в сердце, — спасибо, — и ласково накрыл приоткрытые губы шамана своими.       Целовал мужчина уверенно, но так нежно, пробуждая в душе Чимина летнее тепло и птичьи трели.       Тем вечером Чимин сам поцеловал Тэ-Тэ в щёку, перед тем как устроиться в его объятиях на ложе. Лиса засыпала, отвернувшись к стене, потому сейчас они были видны только Духам.       — Чимин-а, — прошептал Тэ-Тэ, прижав его крепче, и поцеловал в макушку, — спать.       — Да, засыпай, — тяжёлые веки парня уже сомкнулись, — жизнь моя. ***       Этот праздник Летнего Солнцестояния был особенным. Сегодня Чимина принимали как своего, угощая и благодаря за помощь в трудные дни. После дневных гуляний на закате разожгли большой костёр, вокруг которого собрались все жители, способные прийти.       Единственный кам этого поселения бил в свой тюнгур, напевая выученные хвалы, уносясь мыслями высоко за пределы людских чаяний. Он чувствовал на себе уважительные взгляды, но больше всего Чимина окрыляли гордые улыбки его семьи. Он не позволял себе отвлекаться, но знал, что сестра и любимый здесь, рядом с ним. Они были опорой его окрепшего духа, его силой, его смыслом.       Тюнгур звучал всё звонче, быстрее, сливался с шаманским пением, люди вокруг костра притихли, вслушиваясь в ритм, погружающий каждого глубоко в мысли и чувства. Чимину нравилось быть духовным центром этого круга, нравилось вести за собой людей. Он чувствовал страхи, метания, сомнения и несмелые надежды каждого из них. Сейчас шаман не помнил обид и тяжёлых лет, он истово желал подарить тихую радость и благополучие каждому пришедшему сегодня.       Он с открытым сердцем принимал благодарность от подходящих к нему за единением двух душ и очищением.       — Я оставил две веточки для вас, — Чимин протянул блюдо с тлеющим можжевельником сестре и любимому.       Да, это было против правил — изгнанные не имеют права участвовать в общих ритуалах, но Чимин чувствовал, что сегодня так нужно.       Лиса окурила себя, закрыв глаза и улыбаясь своим мыслям. Тэ-Тэ же всем своим видом показывал, что не знает, как её использовать. Чимин, конечно, знал, что мужчина не раз наблюдал за подобными нехитрыми действиями, но не стал сердиться за эту детскую уловку, просто с улыбкой забрал у него веточку и окурил сам, желая любимому милости Духов и долгой благополучной судьбы.       — Будь счастлив, жизнь моя, — еле слышно прошептал Чимин.       Тэ-Тэ не дал почти дотлевшему можжевельнику вернуться на блюдо, он взял его из пальцев шамана и, глядя ему в глаза, обвёл дымом над его головой. Лишь удивлённая Лиса, стоящая рядом, Ээзи долины да Намджун, наблюдающий за ними от костра, были тому свидетелями.       Когда дым растворился в сумерках — руку Чимина больше не держали тёплые пальцы, и медовые глаза не лучились любовью.       Благословенный дым смешался с летней ночью, и Тэ-Тэ растаял вместе с ним. ***       Писк медицинских приборов раздражал слишком чувствительные уши, тело ломило и что-то мешало в сгибе локтя.       — Эй, парень, ты с нами! Слава яйцам! — Чонгук слегка похлопал Тэхёна по щеке и, подскочив с больничной койки, принялся трясти уснувшего на стуле Намджуна.       — Что-кххх… что случилось? — сухое горло нещадно саднило, слизистые, должно быть, превратились в Сахару. — Пить…       — О, это было эпично! — Чонгук снова присел на край кровати и поднёс ко рту друга стакан с трубочкой. — После той дряни, что прикупил наш благодетель, тебя унесло в такие дальние дали! Надо было на видео снимать, только мы с Джуном тоже были в сопли, ха-ха.       — Ты сначала нёс какую-то дичь, потом начались судороги и мы с Гуком знатно пересрали, — Намджун обеспокоенно всматривался в бледное лицо Тэхёна, явно испытывая вину за случившееся.       — Сколько…       — Да ночью тебя привезли, сказали вроде аллергия у тебя на один из компонентов того курева, вот и поплохело, — Чонгук, извинившись, отвлёкся на пришедшее сообщение.       — Тэ, прости, я не знал, что трава может так всё подпортить. Просто расслабить тебя хотел… — друг уронил в большие ладони чуть опухшее лицо, всем своим видом выражая раскаяние. — Штраф ещё заплатили за покупку и употребление…       Тэхён отказывался верить в то, что всё это было лишь бредом одурманенного разума. Он ясно помнил ледяную воду, долгую изматывающую болезнь, отчаяние и апатию от непонимания, что происходит. Помнил, как не хотел больше спать в набухшем холодном вигваме (или как у них эти шалаши называются?), как убил несколько месяцев, но обеспечил себе сухой деревянный пол под ногами вместо сырой утоптанной земли. Помнил нелюдимую девушку в том доме, со временем подарившую ему доброту и заботу.       И сейчас он фантомно ощущал внимательный взгляд и вкусные губы юноши, который так доверчиво прижимался к нему ночами, робко касался, искренне волновался за него и рядом с ним, источая любовь всем своим существом.       Тэхён сказал ему на реке, что готов остаться где угодно, если Чимин будет рядом.       Подошедшая медсестра сняла капельницу, отключила ненужные уже приборы и ушла, на ходу записывая что-то в планшет. У Чонгука заиграл мелодичный рингтон, и он пулей вылетел из палаты. Jimin — Who       — Что это за песня? — Тэхён, должно быть, ещё не отошёл от своих приключений, но прямо сейчас готов был поклясться, что слышал голос Чимина.       — Да новый айдол какой-то, крутят его сейчас по всем каналам, — Намджун принялся рыться в телефоне и скоро передал его Тэхёну с найденным клипом. — Ничего такой, хоть и попсовый слишком. Концерт вроде через месяц будет, но мы с вами, скорее всего, уже улетим в Корею.       Молодой стройный блондин на экране чередовал плавные движения с рваными дёрганиями, глаза умело выделял неяркий макияж, губы так и манили попробовать их на вкус. Парень звал кого-то, рассказывал о желании встретить, наконец, того, кого ждёт его сердце. Чимин. Это был он и не он одновременно: более утончённый, более стильный, познавший свою сексуальность и не стесняющийся ею пользоваться.       Тэхён пересматривал ролик и не мог до конца поверить: это был Чимин, его Чимин-а. Часть его души…       Чонгук топтался в ногах кровати, загадочно улыбался, теребя манжету толстовки, и от нетерпения прикусывал нижнюю губу:       — Ребята, не хотите сходить на концерт? ~~~ Духи часто бывают ласковы, покуда сами того хотят. Но они всегда справедливы. ~~~