Глава 5.

День, начавшийся так неоднозначно, к моему удивлению, прошёл сносно. И всё же после вчерашнего ужаса, после мушкета у окна, сырой комнаты, запертой двери этот день показался мне передышкой.

Утром дядя уже не выглядел тем безумцем, каким представился мне в первую ночь. Он был всё так же неприятен, всё так же скуп, всё так же подозрителен, но в его поведении появилась какая-то странная, неловкая уступчивость. Будто он сам не знал, как обращаться со мной. Гнать меня было уже поздно. Доверять — опасно. Любить — невозможно. А быть просто вежливым он, кажется, давно разучился.

После нашего разговора о правилах и после того, как он пообещал больше не запирать меня снаружи, между нами установилось нечто вроде шаткого перемирия. Я не стал расспрашивать его о северном крыле и башне. Он, в свою очередь, перестал смотреть на меня так, будто я каждую минуту собирался украсть у него последнюю ложку каши. Впрочем, последнюю ложку каши он всё равно охранял с редким усердием.

К полудню мы пообедали холодной овсянкой, оставшейся с утра. Дядя достал её из закопчённого чугунка, долго смотрел внутрь, словно решал, не слишком ли щедро будет разделить это богатство на двоих, потом всё-таки наложил мне в тарелку порцию. Порция была скромная. Свою он сделал ещё скромнее, но при этом всё время косился на мою тарелку с таким видом, будто я обирал его до нитки.

— Ешь, — сказал он. — Молодому организму требуется пища.

— Благодарю.

— Не благодари. Овсянка вчерашняя. Пропадёт — жалко.

Он налил себе немного пива из бочонка, потом, поколебавшись, взял вторую кружку и отлил мне ровно половину своей порции.

— Молодому человеку много пить вредно, — заметил он.

— Я и не просил много.

— Вот и хорошо. Скромность украшает бедных родственников.

Сказано это было сухо, почти язвительно, но без прежней злобы. Я даже позволил себе едва заметно улыбнуться. Дядя тут же нахмурился, будто моя улыбка была непозволительной роскошью, однако промолчал.

Весь день он разговаривал мало. Лишь иногда, время от времени он задавал странные вопросы, но вопросы эти были такими неожиданными, что после каждого мне становилось немного не по себе.

— В детстве часто болел? — спросил он, когда я уже доедал овсянку.

— Нет. Разве что простужался зимой.

— Лихорадки? Горячки? Долгие болезни?

— Если честно, не припомню.

— Возможно слабость сердца?

— Нет.

— Кровь из носа шла?

Я поднял на него глаза.

«Что он хочет узнать этим допросом?» — подумал я.

— Иногда. Как у всех мальчишек.

— Часто?

— Нет. - ответил я уже более холодно, так как устал от такого расспроса.

— А раны быстро заживали?

— Какие раны?

— Обычные. Порезы, ссадины. Ты ведь, должно быть, лазил по деревьям, дрался, падал.

— Я не пойму, что за странный допрос вы устроили, дядя?

Недовольный моим ответом, он что-то пробубнил себе под нос, и снова уткнулся в свою тарелку. Я некоторое время смотрел на него, ожидая объяснений, но он больше ничего не сказал. Только тщательно выскреб ложкой остатки овсянки, потом провёл пальцем по краю тарелки и облизал его, словно не мог позволить пропасть ни одной крупинке.

После обеда я попытался снова заговорить о своём будущем.

— Дядя, — начал я осторожно, — вы вчера сказали, что подумаете, как мне устроиться. Я хотел бы понять, что вы имели в виду.

Он сразу закашлялся.

— Будущее, — прохрипел он, откашлявшись, — штука сложная. Его нельзя решать за один обед.

— Но мне нужно понимать, останусь ли я здесь надолго. Или быть может мне не загадывать ничего на перед и просто отправиться домой.

— Ну, ну, — он раздражённо махнул рукой. — Не спеши. Молодые вечно куда-то спешат. Едва войдёт в дом — уже требует дом, деньги и лучезарного будущего.

— Я не требую, дядя. Просто хотелось бы знать, что меня ждет.

— Будущее не убежит, если его не дёргать за рукав. Не беспокойся зря, всё будет. Дай только мне время и я тебя обязательно пристрою. Еще спасибо дяде Константину скажешь.

На этом разговор резко закончился.

Я понял: обо всём, что касалось моей дальнейшей судьбы, дядя говорить не желал. Он будто хотел оставить меня в неопределённости — ни гостем, ни наследником, не пленником, но чем-то средним, зависящим от его воли и настроения. Однако ближе к полудню он неожиданно позволил мне войти в комнату рядом с кухней. Я заметил её ещё утром: узкая дверь с потемневшей ручкой, щель у порога, из которой тянуло запахом пыли, старой бумаги и мышиных гнёзд. До этого дядя проходил мимо неё так, будто за дверью находилось не помещение, а чужая тайна.

— Там можешь сидеть, если уж тебе нечем заняться, — буркнул он. — Только чтобы все было в целости и сохранности, как было до тебя.

— Хорошо.

Комната оказалась маленькой, тесной и тёмной, но для меня она стала первым приятным местом во всём замке. Полки с книгами занимали почти все стены от пола до потолка. У окна стояло кресло с продавленным сиденьем. Стекло было мутным, давно не мытым, но дневного света всё же хватало, чтобы читать.

Книги были самые разные. Старые родословные. Сборники законов. Богословские сочинения. Французские романы. Немецкие труды по естественным наукам. Латинские словари. Несколько томов по анатомии, в которых человеческое тело было изображено с такой холодной точностью, что мне стало не по себе. На гравюрах аккуратно расходились мышцы, кости, сосуды, нервы — всё то, что человек обычно носит под кожей и не желает видеть. Я раскрыл один из таких томов из любопытства.

За стеной изредка слышались шаги дяди, скрип половиц, звяканье ключей. Иногда он заглядывал в комнату и смотрел, не трогаю ли я чего лишнего. Один раз он застал меня за тем самым медицинским томом.

— Это тебе ни к чему, — резко сказал дядя.

Я вздрогнул и обернулся.

— Я просто смотрел.

— Вот именно. Смотри лучше в книги о приличных вещах.

Он забрал том у меня из рук, захлопнул его и поставил на верхнюю полку, рядом с родословной.

— Вы не любите медицину? — спросил я.

— Я не люблю праздного любопытства.

Сказав это, он вышел.

Не знаю даже, почему его так раздражало то, что я читаю именно эти книги? Почему он так быстро убирал от меня всё, что касалось тела, крови, наследства, родословной? Сомневаюсь, что он хотел уберечь мою ещё молодую психику. Может быть, у дяди действительно на всякую вещь имелся свой запрет. Впрочем, вскоре я позабыл этот неприятный момент. На нижней полке нашлась старая книга о путешествиях по южным губерниям. Я открыл её наугад и так увлёкся описаниями степей, леса и дорог, что время прошло незаметно.

С жадным упоением читая страницу за страницей, вдруг за моей спиной что-то глухо ударилось о пол. Я вздрогнул так сильно, что едва не выронил книгу из рук.

Несколько мгновений я сидел неподвижно, прислушиваясь. В библиотеке было тихо. За дверью не слышалось шагов. Ветер не мог добраться до закрытой комнаты. И всё же одна из них теперь валялась на полу у соседней стены, раскрытая переплётом вверх, будто чья-то невидимая рука вытолкнула её из ряда.

Книга была небольшая, в потёртом кожаном переплёте. Я поднял её с пола. На первой странице меня встретила надпись.

«Моему брату Константину на его пятилетие.  Александр».

Почерк был знакомый. Такой же наклон букв я видел в старых тетрадях отца. Так он выводил заглавную «А». Так чуть удлинял последнюю черту.

Что-то здесь не сходилось.

Насколько я помнил, мне всегда говорили, что отец был младшим сыном в семье. Или, по крайней мере, я сам так понял из редких, обрывочных разговоров. Отец почти не рассказывал о своём прошлом, а если и упоминал родных, то так скупо, что из его слов трудно было составить ясную картину. Но если Александр подарил эту книгу Константину на пятилетие, значит, он уже умел писать. Не просто выводить неровные детские буквы, а писать уверенно, красиво, почти взрослой рукой. Разве мог младший брат сделать такую надпись старшему на пятилетие?

А что, если отец вовсе не был младшим братом? Что, если Александр был старшим сыном, а Константин — младшим?

И в этот момент моему взгляду попадается книга на верхней полке - "Родословная Вельских". И только я потянулся к ней, как тут же послышались приближающиеся шаги, и на пороге в комнату уже стоял дядя.

— Что ты тут делаешь? Хватит там глаза портить, — сказал он. — Если хочешь чтобы твой дядюшка помог тебе с твоим великим будущим, тогда помоги ему по хозяйству.

Взглянув на книгу напоследок, я направился за дядей.

Туман к тому времени почти рассеялся, но небо оставалось низким и серым. Замок стоял среди сырой травы, как старый корабль, севший на мель посреди степи. Его стены казались ещё темнее после дождливой дымки, а башня, возвышавшаяся над крышей, уходила в облака чёрным, неровным силуэтом. Я невольно посмотрел на неё.

— Нечего туда пялиться. — вдруг послышался голос дяди.

— Я просто смотрю. - ответил я.

— Смотри лучше под ноги. Целее будешь.

Он сунул мне молоток, несколько ржавых гвоздей и велел закрепить ставню у нижнего окна. Ставня болталась на одной петле и при каждом порыве ветра жалобно стучала о стену. Сам дядя стоял рядом, кутаясь в потёртый халат, и наблюдал за мной так пристально, что я чувствовал его взгляд даже спиной.

— Не так, — ворчал он. — Гвоздь под углом бей. Под углом, говорю.

— Так дерево же треснет.

— Не треснет.

Дерево, конечно, треснуло.

Я промолчал. Дядя тоже. Только недовольно засопел и отвернулся, будто это не его совет, а моё упрямство испортило доску.

— Надо бы новую планку, — сказал я.

— Новую... Старая ещё послужит.

— Так она же треснула. К тому же, полностью сгнила.

— Значит, послужит недолго.

Странное дело: за этой работой он показался мне менее страшным. Неприятным — да. Скупым — без сомнения. Но всё же живым человеком, а не чудовищем из рассказов местных жителей.

Я уже хотел отложить молоток, когда ветер снова ударил в ставню. Доска, которую мы закрепили, дрогнула, и один из старых гвоздей, торчавших из рамы, скользнул мне по ладони.

Боль была резкой, горячей. Я невольно отдёрнул руку.

— Чёрт бы его побрал, — вырвалось у меня.

На ладони быстро выступила кровь. Несколько капель упали на камень у моих ног. Дядя замер. И странное дело: он посмотрел не на рану, не на то, больно ли мне. Его взгляд сразу упал — туда, где кровь темнела на камне.

На одно мгновение в его глазах мелькнуло что-то странное, не испуг и не жалость, а что-то другое. Жадное.

— Руку, — сказал он.

— Ничего страшного. Просто царапина. - поспешил его успокоить я.

— Руку, я сказал. — жестче сказал дядя.

Голос его был тихим, но таким властным, что я невольно протянул ладонь. Дядя схватил её и поднёс ближе к глазам. Он рассматривал порез с таким вниманием, будто перед ним была не рана, а редкая надпись на древней монете.

— Глубоко? — спросил я, пытаясь высвободиться.

Он вытащил из кармана чистый белый платок. Дядя приложил его к моей ладони. Кровь быстро проступила сквозь ткань тёмным пятном. Дядя следил за этим пятном не отрываясь

— У тебя хорошая кровь, — произнёс он почти неслышно.

— Что вы имеете в виду?

Он поднял на меня глаза.

— Хорошая кровь, говорю. Активно хлещет с раны. Значит циркуляция хорошая.

Он снова опустил взгляд на платок. Потом, не спрашивая разрешения, осторожно забрал его у меня. Он быстро свернул платок, и спрятал его в карман халата.

— Я принесу другой. — сказал дядя.

— Не стоит. Рана не такая серьёзная.

— Я сказал — принесу.

Он ушёл в дом.

Я остался во дворе, сжимая раненую ладонь. Кровь всё ещё сочилась между пальцами.

Через несколько минут дядя вернулся с грубой полоской ткани и маленькой склянкой.

— Давай сюда руку.

— Что это?

— Спирт. Или ты предпочитаешь, чтобы рука загнила?

Он промыл порез так резко, что я зашипел от боли. Потом туго перевязал ладонь. Делал он всё умело, слишком умело для человека, который притворялся обычным скупым стариком. После этого он отпустил мою руку. Оценивающе посмотрел на ставню и сказал:

— Сойдёт.

Для него это, вероятно, было высшей похвалой.

Потом мы перенесли в кухню несколько поленьев. Дядя шёл рядом и внимательно следил, чтобы в мои руки не попало ничего «лишнего».

— Дрова надо беречь, — наставительно говорил он. — Человек, который не бережёт дров, однажды замёрзнет среди полного леса.

— Но если их не жечь, можно замёрзнуть и возле полной поленницы.

Он покосился на меня.

После дров мы отправились в кладовую. Это была низкая комната с каменным полом, куда почти не проникал свет. Окно под самым потолком было забито досками, и воздух внутри стоял тяжёлый. Пахло плесенью, крысами и чем-то ещё — резким, аптечным. Этот запах я уже слышал прежде. Он тянулся иногда из коридоров, едва заметный.

— Что это за запах? — спросил я.

— Сырость.

— Не похоже на сырость.

— Значит, плохая сырость.

Он сказал это так сердито, что я не стал продолжать.

В кладовой хранилось много всякого хлама: сломанные стулья, пустые бочки, потрескавшиеся рамы, старые подсвечники, ржавые петли, мотки верёвок, какие-то инструменты, мешки с непонятным содержимым и несколько деревянных ящиков, аккуратно сложенных у дальней стены. Эти ящики отличались от всего остального. Вся кладовая была покрыта пылью, паутиной, но ящики выглядели чистыми и относительно всего, что находилось в кладовой, новыми. Именно поэтому я и обратил на них внимание. На каждом висел маленький новый замок. Я невольно задержал на них взгляд.

— Эти не трогай, — резко сказал дядя.

— Я и не собирался.

— И правильно. Там вещи, которые тебе ни к чему.

Я отвернулся, однако тревожное чувство уже успело шевельнуться внутри. В этом доме было слишком много вещей, которые «мне ни к чему»: двери, книги, ящики, башни, записи о роде, разговоры о матери.

— Подай-ка лучше вон тот моток верёвки, — сказал дядя, вырывая меня из моих раздумий.

Я взял моток с полки. Верёвка была старая, грубая, местами жёсткая от засохшей грязи.

— Не эту. Другую.

Я потянулся к соседней полке, но случайно задел локтем один из маленьких стеклянных пузырьков, стоявших за старым подсвечником. Он покатился к краю. Дядя метнулся так быстро, что я даже не успел испугаться. Он поймал пузырёк у самого пола, прижал к груди и только потом выдохнул.

— Осторожнее! — прошипел он.

— Простите, я не заметил.

— Не заметил он...

— Что это в колбе? - спросил я, после небольшой паузы.

— Ничего.

— Но вы так спохватились и испугались за этот пузырек, что...

Не желая больше слушать меня, а уж тем более искать ответа, он спрятал пузырёк в карман халата и тут же отвернулся, но я успел заметить: внутри было несколько капель тёмной жидкости. Не чернил, и уж точно не вина. Чего-то более густого.

Мы ещё некоторое время разбирали кладовую. Он велел мне перенести к стене старую раму, поднять пустой сундук, сдвинуть бочку, но всякий раз, когда я оказывался слишком близко к чистым ящикам, дядя тут же находил для меня другое поручение.

К вечеру я страшно устал, что пыльная библиотека, с которой я был так рад уйти ещё в обед, казалась мне не таким скучным и плохим время провождением. Так же я начал замечать, что дядя начал будто немного оттаивать ко мне. За ужином он позволил мне подбросить в очаг полено, хотя тут же проворчал, что я трачу дрова так, будто они растут прямо в печи. Потом сам подвинул ко мне миску с кашей.

— Ешь. Молодому организму нужно же где-то брать витамины.

Я посмотрел на кашу и подумал:

«О каких витаминах он говорит, давая мне это...»

На удивление, после тяжелого труда, всё та же каша казалась невероятно вкусной.

Мы сидели у огня. За окном темнело. Ветер завывал за стенами замка, колыхал ставни, забирался в щели, и где-то далеко, в пустых комнатах, заставлял старые двери тихо постанывать. Дядя курил трубку, я грел руки над очагом и впервые за всё время подумал, что, может быть, смогу здесь прожить несколько дней без постоянного желания сбежать. Может быть, за грубостью дяди скрывалась не злоба, а обычное одиночество. Простое неумение обращаться с людьми. Может быть, за скупостью — страх перед разорением. Ведь как-никак доходов у пожилого человека не было. Может быть, за всеми этими замками, запретами и тёмными коридорами стояла обычная старческая подозрительность.

Сидя в кресле, наблюдая за игривыми языками пламени, я, невольно, вспомнил о книге из библиотеки и о том, что в ней написано. Не выдержав я все же задал дядя вопрос:

— Дядя, а как у моего отца было с грамматикой, был ли он способным учеником?

— Кто? Твой отец? Александр? — он посмеялся. — Я в детстве был способнее. Что уж тут говорить, если мы научились читать в одном возрасте.

Этот ответ озадачил меня ещё больше. И не успев задать ещё один, как часы пробили девять, дядя вдруг насторожился. Он медленно поднял голову, прислушался, потом отложил трубку и встал. Он подошёл к стене и снял маленький закрытый фонарь.

— Вам куда-то нужно? — спросил я.

— Да... Нужно проверить замки.

— Сейчас?

— Старый дом, — сухо сказал он. — За ним глаз да глаз нужен. Ты же видел, когда шел сюда, сколько у меня врагов. Каждый, кому не лень, проклятия насылает.

— Может, мне пойти с вами?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Дядя заметил это и добавил уже спокойнее:

— Ты наверное устал. Сиди здесь. Отдыхай. Грейся у огня. Никуда не ходи.

Я кивнул.

Он зажёг фонарь от угля в очаге и направился к двери. У порога он остановился.

— Помни наш уговор, Леонид. В северное крыло не ходить. В башню не ходить. В запертые комнаты не лезть.

— Я помню, дядя, как бы вы не пытались меня обидеть своим недоверием, но я помню.

Он ещё несколько мгновений смотрел на меня. Потом вышел из кухни и тщательно прикрыл за собой дверь.

Я остался у очага один. Сначала я слышал его шаги совсем близко — в коридоре за стеной. Потом где-то щёлкнул замок. Потом другой. Затем наступила тишина. Такая долгая и гробовая, что я уже подумал, будто дядя стоит за дверью и проверяет, не пойду ли я следом. Я сидел неподвижно, глядя на огонь.

Минуты через две в глубине замка снова повернулся ключ. На этот раз звук пришёл издалека. Потом послышались удаляющиеся шаги. Они шли не к главной двери, не к лестнице наверх и не в сторону моей комнаты. Они уходили в куда-то в запрещенную, для меня, часть замка. Туда, куда мне было запрещено ступать.

Я медленно поднялся, подошёл к двери и прислушался к удаляющимся шагам. Они становились всё тише. Потом исчезли совсем. В доме снова воцарилась тишина, только лишь поленья потрескивали в очаге и тиканье часов нарушали её.

Я вернулся к очагу и сел. Огонь уже ослаб. Поленья почернели, красные угли дышали жаром, иногда вспыхивая тонкими синими язычками пламени. От подкинутых дров, огонь вновь разгорелся с новой силой. Тени на стенах жутко дрожали и вытягивались. Я невольно вспомнил женский плачь, который причудился мне ночью.

«Скорее всего это, был всего лишь сон» — подумал я, и сразу же отбросил от себя эту дурную мысль.

Я ещё долго сидел у огня, прислушиваясь к мёртвому молчанию, наблюдая за языками пламени. И чем дольше я слушал, тем яснее казалось, что где-то далеко, за каменными стенами и запертыми дверями, кто-то тоже слушает меня.