3 глава. Пергамент плоти.

Время для Элиши более не текло - оно кристаллизовалось вокруг растущего в ней Центра тяжести. Дни сгущались в тягучую, опаловую субстанцию, сквозь которую она двигалась, как пловец в медузе из застывшего света. Каждое утро начиналось с ритуала осязания незримого. Ладони, холодные от предрассветной дрожи, ложились на живот, уже не плоский, а выпуклый, как щит, выкованный из сомнамбулического воска. Под кожей, натянутой до прозрачности и пронизанной синевой вен - картой рек, текущих к темному морю, - пульсировало иное сердцебиение. Не ритмичное, а причудливо-капризное - то стремительная дробь, словно копыта скакуна по стеклянной равнине, то тягучие паузы, наполненные зловещим, вязким безмолвием. Это был Властелин Микрокосма, дирижирующий оркестром ее внутренностей.

Тело ее стало пергаментом, на котором незримый писарь Ада выводил ужасающие глоссы. Синяк-отпечаток от ледяных пальцев Супруга углублялся, превращаясь в багрово-лиловую печать, чьи очертания пальцев казались теперь выжженными кислотой. Родинка-звезда над бровью стала темнее, почти черной, и иногда - в мгновения особой тишины - Элише чудилось, что она мерцает холодным светом, как крошечное окно в иное пространство. А на бедре спираль звездного синяка обрела новые точки, сложившись в узнаваемое, чудовищное созвездие - Голова Козла из гримуарных иллюстраций к «Ключу Соломона».

Но самое страшное было в изменении качества плоти. Кожа живота, тонкая, как лепесток редкой орхидеи, сквозь которую просвечивала сеть синих и лиловых жилок, начала терять эластичность. Она высыхала, покрываясь едва заметной паутинкой морщинок, как древний пергамент, долго хранимый в склепе. Прикосновение к ней вызывало не боль, а жуткое ощущение хрупкости - будто под пальцами не живая ткань, а обожженная глина, готовая рассыпаться, обнажив кишащее нутро. И запах! Запах увядающих лилий сменился новым, невыносимым ароматом - горького миндаля, смешанного с озоном после грозы и… пылью старинных фолиантов, как будто в ее чреве открыли гробницу с библиотекой запретных знаний.

Отец, Войтех, более не мог притворяться. Его простота треснула, обнажив первобытную трещину страха. Он видел, как дочь менялась. Не просто округлившийся живот. Изменение походки - тяжелой, осторожной, словно она несла не дитя, а хрустальный шар с ядовитой гадюкой внутри. Глаза - янтарь помутнел, стал непроницаемым, как замерзшее болото, а тот холодный огонек в глубине разгорался ярче, пульсируя в такт движениям под кожей ее живота. Однажды, поднеся ей миску с похлебкой, он случайно коснулся ее руки - и отпрянул, как от раскаленного железа. Кожа Элиши была ледяной.

- Дитя… - прохрипел он, голос его, всегда грубый и уверенный, дрожал. - Что… что в тебе растет? Это… не по-Божьи.

Элиша лишь покачала головой. Слова застревали в горле, превращаясь в комки ледяной ваты. Голос в костях рычал предостережение:"Молчи, Сосуд! Он - прах! Его страх – благовоние для нашего наследия!"

Странник, этот ходячий призрак эрудиции и ужаса, не ушел. Он поселился в ветхом сеновале за домом, превратив его в келью алхимика отчаяния. Воздух вокруг сеновала пропитался запахами сухих трав (полынь, зверобой, чертополох - но не для исцеления, а для отгораживания), жженого рога и чего-то... металлически-кислого, как запах свежепротравленной гравюры. Иногда по ночам оттуда доносилось монотонное бормотание на латыни, смешанной со славянскими заговорами и гортанными звуками, не принадлежавшими ни одному человеческому языку. Его светлые, кварцевые глаза, казалось, видели сквозь стены дома, неотрывно следя за метаморфозой чрева.

Он приблизился к ней на третий день своего затворничества. Элиша сидела на завалинке, бессильно глядя, как последние осенние мухи бьются о холодное стекло ее реальности. Странник стоял рядом, не садясь. Его тень, длинная и неестественно тонкая в косых лучах умирающего солнца, легла на нее, как холодный саван.

- "Оно быстрое", - произнес он без предисловий. Его голос был сух, как шелест страниц, тронутых книжным червем. - "Чертог почти готов. Видишь ли ты… знаки? На своей плоти?"

Она кивнула, не в силах оторвать взгляд от своих рук. Вены на них казались сегодня особенно синими, почти чернильными, как строки демонического манускрипта.

- "Кожа - пергамент. Вены - чернила. Оно пишет свою Книгу Бытия на тебе. Голова Козла…" - Его палец, длинный и желтоватый, едва не коснулся звездного синяка на ее бедре. Элиша вздрогнула.- "Это его печать владения. Знак Астарты, повернутой ликом к Бездне." Он помолчал, его кварцевые глаза впились в ее живот с хищной, ненасытной интеллектуальной жаждой. - "Могу я… коснуться? Для Знания. Чтобы измерить пульс Иного."

Страх ледяной иглой пронзил ее. Но любопытство - иное, извращенное, порожденное самим Чудовищем внутри - шевельнулось. Она кивнула, едва заметно.

Его пальцы - сухие, холодные, но не ледяные, как у Супруга, а скорее безжизненные, как у мумии - легли на вздувшуюся кожу ее живота, чуть ниже пупка. Касание было клинически-точным, лишенным тепла, но и враждебности. Он слушал. Его лицо оставалось неподвижным, но в глубине светлых глаз заплясали искры - чистого, безумного познания.

- "Да..." - прошептал он, и в шепоте этом слышался трепет ученого, нашедшего редчайший экземпляр. - "Ритм… неорганический. Фрактальный. Как пульсация нейтронной звезды, сжатой до размеров зародыша. И…" - Его пальцы слегка сместились, надавили чуть сильнее в одном месте, где кожа была особенно тонкой, почти сияющей синевой. - "…Оно знает. Чувствует мое прикосновение. Отвечает."

И тогда Элиша почувствовала. Не толчок. Ответ. Под пальцами Странника кожа живота приподнялась. Не бугорком, а словно острым углом, крошечным, но четким, как кончик стилета, пытающегося проткнуть пергамент изнутри. Одновременно по ее нервам пронеслась волна абсолютного, парализующего холода и… невыразимого, извращенного удовольствия, как от прикосновения к обнаженному нерву зуба. Она вскрикнула - тихо, по-звериному.

Странник мгновенно отдернул руку. На его лице, впервые, промелькнуло нечто, похожее на человеческий ужас, смешанный с восхищением.

- "Оно узнало инструмент. Исследователя. И показало коготь." Он сжал пальцы, будто ощупывая невидимую печать холода. - "Время истекло, Sponsa Tenebrarum. Чертог готовится к открытию. Скоро оно потребует... первого подношения. Не твоей плоти. Чужой." Его взгляд скользнул в сторону избы, где коптилась над печью скудная снедь для Войтеха. - "Крови. Жизненной силы. Чтобы окрепнуть для прорыва."

Ночь после прикосновения Странника стала адом в миниатюре. Голос в костях не умолкал ни на секунду. Он уже не вибрировал - он сверлил, превращая череп в резонирующий колокол ада.

"Он коснулся Моего! Святотатец! Он должен стать ПЕРВЫМ! Первой жертвой на алтаре Нашего Величия! Его кровь оросит порог Чертога! Его знание станет прахом под копытами Моих Коней Апокалипсиса!"

Боль в животе была раскаленным плугом, взрыхляющим ее нутро. Элиша каталась по жесткой лежанке, кусая губы до крови, чтобы не закричать. Она чувствовала, как Чертог внутри нее бурлил. Живот вздымался буграми, принимая на мгновения чудовищные очертания - то козлиной головы, то копыта, то спирали падающей звезды. Кожа натягивалась, синела, грозя лопнуть. И запах! Запах горького миндаля стал удушающим, смешавшись с новым - сладковато-трупным, как от давно забытого в склепе гроба.

Она встала, повинуясь не мысли, а импульсу из утробы, и поплелась, как сомнамбула, к ручью за домом. Луна, полная и цинично-яркая, освещала путь. Воздух был неподвижен, тяжел, как свинец. Вода в ручье, обычно звонкая и прозрачная, казалась черной и вязкой, как деготь. Она опустилась на колени у воды, не для умывания. Ее тянуло к этой черноте. Голос нашептывал:"Отрада… Охлаждение для Чертога… Испей…"

Она зачерпнула горсть. Вода была темно-багровой, как старая кровь, и от нее шел слабый, но отчетливый запах медной монеты. Она в ужасе отпрянула. И в этот миг увидела отражение.

Не свое. В черной, багровой воде отражалось небо. Но не настоящее, с луной и звездами. Иное небо. Беспредельно черное, усыпанное язвенно-желтыми звездами, расположенными в знакомом, чудовищном узоре - Голова Козла. И на фоне этого адаского небосвода, огромное, заполняющее все отражение, парило лицо. Не Супруга. Дитя. Еще не рожденное, но уже обретшее черты. Лицо нечеловеческой, ледяной красоты, с глазами - бездонными колодцами ночи, увенчанное зачатками черных рогов. Оно смотрело на нее из воды. И улыбалось. Улыбкой, полной бесконечного презрения.

- "Мать…" - прошелестело не звуком, а невыносимым давлением на мозг, искривляя пространство мысли. - "Скоро… Скоро я выйду… на ПИР…"

Элиша отшатнулась, потеряв равновесие. Рука упала в багровую воду. И тут же вопль разорвал ночную тишину. Не ее вопль. Из сеновала. Странника. Пронзительный, нечеловеческий крик агонии и… потрясенного узнавания. Крик, который мгновенно оборвался, сменившись булькающим, хриплым звуком, как будто горло переполнилось теплой жидкостью.

Тишина. Абсолютная. Даже ручей перестал шелестеть. Багровая вода стала черной снова. Отражение кошмара исчезло.

Элиша лежала на холодной земле, чувствуя, как Чертог внутри нее ликует. Волны ледяного наслаждения и отвращения бились о берега ее сознания. Под кожей живота что-то билось, как пойманная в клетку хищная птица, почуявшая кровь. И запах… новый запах донесся от сеновала. Тот самый, медный и теплый. Запах свежей человеческой крови, смешивающийся с пылью древних книг и горьким миндалем.

Первое подношение было принесено. Чертог вкусил. Звездное Семя окрепло. Дверь между мирами дрогнула. А в глубине ее промерзшей души, среди обломков ужаса, пророс крошечный, ядовитый росток материнской гордости, посеянный ледяным голосом:"Видишь ли, Сосуд? Наследие Мое - СИЛЬНО!"

В окне избы мелькнул испуганный огонек лучины. Проснулся отец. Его время страха только начиналось. Время Элиши как человека - кончалось. Она была пергаментом, на котором Демон писал свою Вечность, а Странник… Странник стал лишь первой кляксой на этой жуткой, сияющей странице.