Запрос отправлен. Ответ: «да»

Рэймонд вышел из кабинета, погружённый в мысли. Ему нужно было на совещание в другой конец здания, и он шёл быстрым шагом, глядя в телефон, проверяя повестку. И в тот самый момент, когда он заворачивал за угол, она появилась из бокового коридора.

Они столкнулись. В прямом смысле.

Она охнула, пошатнулась, теряя равновесие на каблуках, — и уже начала заваливаться назад. Он среагировал мгновенно: выбросил руку, подхватил её за талию, притягивая к себе, чтобы не дать упасть.

На секунду они замерли. Она — прижатая к его груди, с расширенными от неожиданности глазами. Он — с ладонью на её пояснице, чувствуя тепло её тела сквозь тонкую ткань блузки. Её запах — цветочный, лёгкий — окутал его. Её губы были так близко, что он мог бы...

Он отпустил её. Резко. Сделал шаг назад, увеличивая дистанцию.

— Простите, мисс Волкова, — произнёс он ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я вас не заметил. Вы в порядке?

Она смотрела на него — всё ещё ошарашенная, с лёгким румянцем на щеках, — и, кажется, забыла, как дышать.

— Я... да, — выдавила она наконец. — Всё нормально. Я сама виновата, задумалась.

Он кивнул, не зная, что ещё сказать. Пауза затянулась. Он заметил, что она держит в руках папку с какими-то распечатками — наверное, несла Маркусу или в другой отдел. Её пальцы сжимали папку так, что побелели костяшки.

— Хорошего дня, — сказал он наконец и, не дожидаясь ответа, пошёл дальше по коридору.

Но каждый шаг давался с трудом. Он всё ещё чувствовал тепло её тела на своей ладони. Всё ещё видел её глаза — близко, так близко. Всё ещё помнил, как её дыхание коснулось его щеки.

Он сжал кулаки в карманах и ускорил шаг. Совещание. Работа. Только это имеет значение. Только это он может себе позволить.

Рэймонд замер на полпути. Он не должен был оборачиваться. Не должен был смотреть. Но что-то — проклятая слабость, чёртово любопытство, голод, который он так долго подавлял, — заставило его бросить взгляд через плечо.

Она стояла к нему спиной, глядя в свои распечатки, и свет из окна падал на неё сбоку. Белая блузка — тонкая, летняя, — просвечивала в этом освещении почти насквозь. И он увидел. Её соски — розовые, отчётливые, — напряжённо упирались в ткань. То ли от прохлады кондиционера, то ли... то ли от их столкновения. От его прикосновения.

Он сглотнул и резко отвернулся. Кровь прилила к лицу, к низу живота, к паху. Он почувствовал, как член начинает твердеть — предательски, неконтролируемо, — и ускорил шаг, почти сбегая в сторону лифта.

Блять. Блять. БЛЯТЬ.

Он влетел в пустой лифт, нажал кнопку и прислонился к стене, тяжело дыша. Закрыл глаза, но видел только её — её соски, твёрдые, проступающие сквозь тонкую ткань. Её глаза, расширенные, близко. Её дыхание на своей щеке. Её тело, прижатое к его груди.

Он провёл ладонью по лицу и глухо застонал. Он взрослый мужчина, не подросток. Он должен уметь контролировать себя. Но каждый раз, когда она оказывалась рядом, весь его контроль летел к чертям.

Лифт остановился. Он вышел, поправил пиджак, надеясь, что возбуждение не слишком заметно, и направился в конференц-зал. Совещание. Инвесторы. Цифры. Графики. Он должен сосредоточиться. Должен выбросить её из головы.

Но весь час, пока длилось совещание, он сидел, глядя в презентацию, и не слышал ни слова. Перед глазами стояла она — её спина, её блузка, её соски. И он знал, что сегодня ночью снова не уснёт. А если уснёт — ему приснится она. Как всегда.

Ника стояла в коридоре, вцепившись в папку, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели, а в голове на повторе крутился момент: он поймал её. Его рука на её талии. Его грудь, к которой она оказалась прижата. Его запах — кофе, сандал, что-то ещё, чисто мужское, — который она вдохнула так глубоко, что до сих пор чувствовала его в лёгких.

Она медленно выдохнула и заставила себя идти дальше. Ноги были ватными, колени подгибались. Она дошла до туалета, заперлась в кабинке и прислонилась лбом к прохладной двери.

— Блять, — прошептала она. — Блять, блять, блять.

Она подняла руки и увидела, что они дрожат. Он поймал её. Прижал к себе. На секунду — меньше, чем на секунду, — она оказалась в его объятиях. И её тело среагировало мгновенно. Соски затвердели так, что, наверное, было видно сквозь блузку. Между ног стало горячо и влажно. Она хотела его. Прямо там, в коридоре. Чтобы он не отпускал. Чтобы прижал к стене. Чтобы...

Она застонала и стукнулась лбом о дверь кабинки.

Он видел? Заметил? Блузка тонкая, свет из окна... Господи, пожалуйста, пусть он не заметил.

Но где-то глубоко внутри она хотела, чтобы заметил. Чтобы увидел, что она чувствует. Чтобы понял. Чтобы сделал что-то с этим.

Она глубоко вдохнула, выдохнула, поправила блузку, пригладила волосы и вышла из кабинки. Посмотрела в зеркало. Глаза блестели, щёки пылали — хотя он даже не целовал её. Она просто отреагировала на его прикосновение так, будто он трахнул её прямо там.

— Соберись, Ника, — сказала она своему отражению. — Ты на работе. Он твой профессор. Ты не можешь... вы не можете...

Она не договорила. Потому что зеркало показало ей правду: она уже не могла остановиться. Она любила его. Хотела его. И с каждым днём это становилось только сильнее.

Она плеснула в лицо холодной водой, промокнула бумажным полотенцем и вышла в коридор. Надо было отнести папку Маркусу и возвращаться к работе. Работа. Только работа спасёт её от безумия.

Но весь оставшийся день она ловила себя на том, что трогает место на талии, где лежала его ладонь. И улыбается. Как дура.

Ника вернулась за свой стол, но работать не могла. Мысли разбегались, тело горело, между ног всё пульсировало так, что она ёрзала на стуле, пытаясь найти удобное положение. Бесполезно. Ей нужна была разрядка. Срочно.

Она достала телефон и открыла чат с Эдрианом.

«Привет. Ты сегодня дома? Я... мне все же очень нужно. Как никогда».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Для тебя всегда дома. Что случилось? Ты в порядке?»

Она набрала, стёрла, снова набрала. Как объяснить, что она на грани? Что одно его прикосновение — случайное, мимолётное — взорвало её изнутри так, что она не может думать ни о чём, кроме как о его руках, его губах, его теле?

«Я в порядке. Просто... мне нужно выпустить пар. Сильно. Ты можешь?»

«Могу. Приезжай в любое время. Я дома весь вечер. Буду ждать».

Она выдохнула и отложила телефон. Потом снова взяла и открыла чат с девчонками — Хлоей и Сэм. Ей нужно было выговориться хоть кому-то.

«Девочки. Я еду к Эдриану.. опять... Мб овуляция... Но мне сильно надо».

Хлоя ответила первой:

«НИКТО ТЕБЯ НЕ СУДИТ. ЕЗЖАЙ. КОНЧАЙ. ВОЗВРАЩАЙСЯ ГЕРОЕМ».

Сэм добавила:

«Безопасность превыше всего. Эдриан проверенный. Всё норм. Но, Ника... ты понимаешь, что это не решит проблему? Что тебе нужен не Эдриан?»

Ника прочитала и набрала:

«Понимаю. Но решить проблему я не могу. А выжить сегодня — могу.».

Она выключила телефон, бросила его в рюкзак и встала из-за стола. Быстро собралась и вышла из опенспейса. Она не заметила, что её ноутбук остался открытым, а на экране — чат с девчонками. И что через несколько минут мимо её стола пройдёт Рэймонд Грейвз, возвращаясь с совещания. И его взгляд упадёт на экран. И он прочитает. Всё.

Рэймонд возвращался с совещания, рассеянно прокручивая в голове итоги встречи. Он шёл через опенспейс, даже не думая сворачивать к её столу — просто его путь лежал мимо. Но что-то заставило его замедлить шаг. Экран её ноутбука горел, хотя самой Ники за столом не было.

Он знал, что не должен. Знал. Но её имя в чате — «Ника» — зацепило взгляд. Он остановился и прочитал.

«Девочки. Я еду к Эдриану.».

У него перехватило дыхание. Его прикосновение — случайное, мимолётное — возбудило её. И она едет к другому мужчине, чтобы тот довёл её до оргазма, потому что не может терпеть. Потому что он, Рэймонд, не даёт ей того, что она хочет.

Он прочитал ответы её подруг, потом её последнее сообщение: «Понимаю. Но решить проблему я не могу. А выжить сегодня — могу».

Он выпрямился и отошёл от её стола. Внутри всё кипело. Она едет к Эдриану. Сейчас. Будет лежать под ним — или над ним, неважно, — и представлять его, Рэймонда. Кончать, шепча его имя. А он будет сидеть здесь, в своём кабинете, и делать вид, что ничего не происходит.

Рэймонд стоял у лифта, но не нажимал кнопку. Пальцы сжаты в кулаки, челюсти стиснуты так, что желваки играли на скулах. Мысли метались, как раненые птицы.

Её личная жизнь — не моя забота. Она взрослый человек. Она имеет право делать что хочет. С кем хочет.

Он повторял это про себя, но слова были пустыми, как шелуха. Потому что правда была другой. Жгучей. Невыносимой.

Он не мог представить, что кто-то трогает её. Когда она хочет, чтобы это был он.

Он закрыл глаза и увидел это — против воли, мучительно, ярко. Эдриан — кто бы он ни был, — склоняется между её разведённых бёдер. Его язык касается её там, где она мокрая, горячая, жаждущая. Она стонет, выгибается, вцепляется пальцами в простыни — или в его волосы, — и представляет другое лицо. Его лицо. Рэймонда.

А он, Рэймонд, не там. Он здесь, в пустом коридоре, сходит с ума от ревности и желания, на которые не имеет права.

Он ударил ладонью по стене рядом с лифтом — глухой, бессильный звук. Хорошо, что вокруг никого не было.

Почему? Почему я не могу просто... отпустить? Дать ей жить своей жизнью?

Он знал ответ. Потому что она стала частью его жизни. Потому что он ждал её писем, её отчётов, её присутствия в аудитории, её голоса, её запаха, её всего. Потому что она была единственным, что заставляло его чувствовать себя живым за последние годы. Потому что он любил её. И от этого не было лекарства.

Он отлепился от стены и нажал кнопку лифта. Ему нужно было вернуться в кабинет и подумать. Не о ней — о том, что делать с собой. Потому что дальше так продолжаться не могло. Он либо сломается, либо сделает что-то, о чём потом пожалеет. Или не пожалеет.

Лифт приехал. Он вошёл и прислонился к стене, глядя в потолок. Её лицо стояло перед глазами. Она хочет его. Она представляет его, когда другой мужчина ласкает её.

Он зажмурился и застонал сквозь зубы. Это была пытка. И он не знал, сколько ещё сможет её выносить.

Рэймонд вышел из лифта на своём этаже, но не пошёл в кабинет. Он остановился у окна в конце коридора, глядя на город, и в голове крутился новый вопрос — острый, как осколок стекла.

Почему она вообще ездит к кому-то, чтобы тот сделал ей куни? Не трахнул. Просто... это.

Он перебирал в уме обрывки того, что знал. Она писала подругам, что Эдриан «делает отличный куни» и «помогает не думать о том, в кого она влюблена». Но нигде не упоминала, что они встречаются. Что он её парень. Что между ними есть что-то, кроме этого специфического... соглашения.

Он нахмурился и начал рассуждать, как привык — холодно, аналитически.

Вариант первый: Эдриан — её парень, но по какой-то причине они не спят. Медицинские причины? Психологические? Или он просто... не хочет? Но зачем тогда всё это? Зачем ей быть с тем, кто не даёт ей полноценных отношений, а только доводит до оргазма ртом?

Вариант второй: Эдриан — не парень. Просто... друг. С очень специфическими привилегиями. Она приезжает к нему, когда ей нужна разрядка, он делает своё дело, и на этом всё. Никаких обязательств, никаких «отношений».

Второй вариант казался более вероятным. И от этого внутри всё переворачивалось.

Она девственница?

Мысль ударила, как молния. Он вспомнил её — то, как она краснела, когда он смотрел на неё слишком долго. То, как она замирала, когда он оказывался слишком близко. То, как она избегала его взгляда, но при этом писала подругам, что хочет его. Она была неопытной. Возможно, совсем.

И она выбрала такого... Эдриана, потому что он безопасен. Потому что он не требует того, к чему она, возможно, не готова.

Рэймонд сам не понял, как ноги принесли его обратно к опенспейсу. Он сказал себе, что идёт проверить что-то по работе, но на самом деле просто хотел увидеть её. Хотя бы мельком. Прежде чем она уедет к нему.

Он остановился у входа, оставаясь в тени, и посмотрел в её сторону. Она сидела за своим столом, но не работала. Её поза была напряжённой: она ёрзала на стуле, сжимала и разжимала бёдра, будто не могла найти удобное положение. Каждые несколько секунд она бросала взгляд на часы в углу монитора. Её лицо — раскрасневшееся, с припухшими губами, которые она то и дело кусала, — выражало нетерпение, граничащее с мукой.

Она хотела. Сильно. Не просто физически — хотя и это тоже, — она хотела освобождения от напряжения, которое он в ней вызвал. Своим случайным прикосновением. И она считала минуты до момента, когда сможет поехать к другому мужчине и представить, что это он, Рэймонд, касается её.

У него перехватило дыхание. Он смотрел, как она снова сжала бёдра, как её рука на мгновение скользнула под стол — возможно, поправить одежду, возможно, коснуться себя, — и почувствовал, как собственное тело отзывается. Член снова твердел, болезненно упираясь в ткань брюк.

Она хочет меня. Она считает минуты, чтобы кто-то другой дал ей то, что должен дать я.

Он сжал кулаки в карманах. Внутри боролись два голоса. Один — холодный, рациональный: «Уходи. Дай ей жить. Ты не имеешь права». Второй — тёмный, жадный, собственнический: «Она твоя. Она ждёт тебя. Не отдавай её другому. Даже на время».

Он смотрел, как она снова глянула на часы — оставалось ещё полчаса, — и увидел, как её плечи поникли. Она страдала. Из-за него. И он ничего не делал.

Он пересёк опенспейс быстрым, решительным шагом, не глядя по сторонам, не отвечая на приветствия. Его цель была одна — она. Её напряжённая спина, её раскрасневшиеся щёки, её пальцы, нервно постукивающие по столу.

Он подошёл сзади, наклонился к самому её уху — так близко, что почувствовал запах её волос, цветочный, лёгкий, — и произнёс низким, сдавленным голосом, в котором клокотало всё, что он так долго сдерживал:

— В мой кабинет. Сейчас.

И ушёл. Не оборачиваясь. Не проверяя, идёт ли она за ним. Он знал — пойдёт. Потому что она ждала этого. Потому что она хотела этого так же сильно, как он. Потому что всё, что происходило между ними последние месяцы, вело к этому моменту.

Он шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в висках. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли метались: «Что я делаю? Это безумие. Я разрушу всё. Её карьеру. Свою репутацию. Всё, что мы построили». Но тело не слушалось. Оно несло его вперёд, к кабинету.

Он открыл дверь, вошёл и остановился посреди комнаты, глядя на дверной проём. Ждал. Секунды тянулись как часы. Он слышал только своё дыхание — тяжёлое, рваное, — и стук сердца в ушах.

Если она не придёт... если я всё неправильно понял... если она испугается...

Но он знал — придёт. Должна. Потому что они оба дошли до края. И отступать было некуда.

Ника встала из-за стола на ватных ногах. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышал весь опенспейс. Она шла по коридору, не видя ничего вокруг, только дверь в конце — его кабинет. Ту самую дверь, перед которой она стояла десятки раз с отчётами, правками, вопросами по проекту. Но сейчас всё было иначе.

Она постучала и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.

Он стоял посреди кабинета, спиной к окну. Руки в карманах брюк, плечи напряжены, челюсти сжаты. Когда она вошла, он поднял глаза, и у неё перехватило дыхание. Он никогда так на неё не смотрел. В его взгляде не было привычной холодности, профессиональной отстранённости. Там было что-то другое — тёмное, голодное, отчаянное. Он был встревожен. Нет, больше — он был на грани.

Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, не в силах сделать шаг вперёд.

— Профессор Грейвз... — начала она, но он прервал её движением руки.

— Не надо, — сказал он низким, хриплым голосом. — Не называйте меня так. Не сейчас.

Он провёл ладонью по лицу, будто пытался собраться с мыслями, и посмотрел на неё — прямо, не отводя глаз.

— Я все знаю, Вероника, извините меня. — произнёс он. — Я знаю про Эдриана. Про то, зачем вы к нему ездите. Про то, что вы... представляете меня.

Ника замерла. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, заливая щёки жаром. Он знал. Всё знал. Как? Откуда? Она хотела провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Но ноги не слушались.

— Я... — она открыла рот, но слова не шли.

— Не оправдывайтесь, — снова прервал он, но на этот раз мягче. — Я не для того вас позвал.

Он сделал шаг к ней. Один. Всего один, но расстояние между ними сократилось до опасного.

— Я позвал вас, потому что больше не могу, — сказал он, и в его голосе была такая мука, что у неё защипало в глазах. — Я не могу смотреть, как вы ёрзаете на стуле, считая минуты до встречи с другим мужчиной. Не могу знать, что вы едете к нему, чтобы он делал с вами то, что я... что я сам хочу делать.

Он замолчал, тяжело дыша. Его глаза — серые, как грозовое небо, — впились в неё.

— Вы хоть понимаете, что вы со мной делаете, Вероника? — спросил он почти шёпотом. — Я не сплю. Я не могу работать. Я захожу в опенспейс только затем, чтобы увидеть вас. Помню дату вашего рождения. Я перенёс вас на диван той ночью. И я слышал, как вы стонали моё имя во сне.

Он замолчал. Тишина в кабинете звенела.

Ника стояла, прижавшись спиной к двери, и не могла дышать. Он знал всё. Абсолютно всё. И он... он чувствовал то же самое.

— Профессор... — прошептала она.

Он вздрогнул, будто от удара. И сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. Она чувствовала жар его тела, запах его парфюма, видела, как вздымается его грудь.

— Скажите мне остановиться, — попросил он хрипло. — Скажите, что я всё неправильно понял. Что вы не хотите этого. Что я должен забыть и сделать вид, что ничего не было. Скажите — и я отступлю. Клянусь. Я никогда больше не переступлю черту.

Он смотрел на неё и ждал. А она не могла вымолвить ни слова. Потому что он всё понял правильно. Потому что она хотела этого больше жизни. Потому что все её клятвы «не раскрываться» летели к чертям под этим взглядом.

Она смотрела на него, и мир сузился до этого кабинета, до его глаз, до его дыхания, которое она слышала так близко. Все стены, которые она так старательно выстраивала месяцами, рухнули в одно мгновение. Она открыла рот, чтобы сказать «остановитесь», чтобы солгать, чтобы сохранить то, что осталось от её самообладания. Но вместо этого с губ сорвалось совсем другое.

— Я не могу... — голос дрожал, срывался. — Не могу сказать...

Она замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — не от боли, от облегчения. От того, что больше не нужно притворяться.

Все чувства, которые она скрывала... — она всхлипнула, ...в одну минуту вырвались.И её прорвало:— Я люблю вас, — слова полились сами, без контроля, без фильтров. — Я люблю вас с того момента, как вы поправили мой JOIN в кофейне. Я люблю ваш голос, ваши глаза, ваши руки, то, как вы смотрите на меня, когда думаете, что я не вижу. Я люблю вас так сильно, что мне больно дышать, когда вы рядом. Я езжу к Эдриану, потому что не могу больше терпеть, потому что моё тело горит от одного вашего взгляда, потому что я представляю вас каждую секунду, и если я не получу разрядку — я сойду с ума. Но это не помогает, Рэймонд. Ничего не помогает. Потому что это не вы. А мне нужны только вы. Только вы.

Она замолчала, хватая ртом воздух. Слёзы текли по щекам, она их даже не вытирала. В груди было пусто и легко — будто она выплеснула всё, что копила, и теперь осталась только правда. Голая, страшная, настоящая.

Она подняла на него глаза. Он стоял всё так же близко, и в его взгляде было что-то, чего она никогда не видела. Нежность. Боль. Желание. Всё сразу.

— Вот, — выдохнула она, опуская руки. — Я всё сказала. Теперь вы знаете. Делайте с этим что хотите. Выгоните меня. Увольте из Nexus. Забудьте. Но я больше не могу притворяться. Не могу.

Она замолчала и просто стояла, глядя на него, мокрая от слёз, дрожащая, открытая. И ждала. Чего угодно. Приговора. Или...

Рэймонд смотрел на неё — заплаканную, дрожащую, прекрасную в своей уязвимости, — и что-то внутри него окончательно сломалось. Все доводы, все запреты, вся выстроенная годами дисциплина — всё рухнуло в один миг. Она любила его. Она хотела его. Она страдала из-за него. И он больше не мог. Не хотел.

Он решительно преодолел оставшееся расстояние — два шага, не больше, — и, не давая себе времени передумать, обхватил её лицо ладонями и впился в её губы поцелуем.

Она ахнула ему в рот, но не отстранилась. Её пальцы вцепились в его рубашку, сминая ткань, притягивая его ближе. Он целовал её жадно, глубоко, будто пытался выпить всё, что она так долго от него прятала. Её губы были мягкими, солёными от слёз, и на вкус — как всё, чего он был лишён.

Он прижал её к двери, вдавливая своим телом, и она застонала ему в губы — низко, протяжно, так, как он слышал в своих снах. Его руки скользнули с её лица на талию, сжали, притягивая ещё ближе. Её грудь вжалась в его грудь, и он почувствовал, как твердеют её соски даже сквозь слои одежды.

— Вероника, — выдохнул он, отрываясь от её губ лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел.

Она смотрела на него огромными, тёмными от желания глазами, и в них больше не было страха. Только голод. Только «да».

— Покажи мне, — прошептала она.

И он показал. Снова накрыл её рот своим, и на этот раз поцелуй был другим — не отчаянным, а требовательным, собственническим. Его язык проник глубоко, исследуя, заявляя права. Его руки скользнули под её блузку, коснулись горячей кожи живота, поднялись выше, к груди. Она выгнулась ему навстречу, и он застонал, чувствуя, как её тело отзывается на каждое прикосновение.

Он оторвался от её губ и проложил дорожку из поцелуев по шее, к ключице. Его пальцы тем временем расстегнули пуговицы её блузки — одну за другой, — пока ткань не соскользнула с плеч и не упала на пол. Она осталась в одном бюстгальтере — тонком, кружевном, — и он на мгновение замер, глядя на неё.

— Ты прекрасна, — выдохнул он. — Боже, Вероника, ты даже не знаешь, насколько.

Она покраснела и попыталась прикрыться, но он мягко отвёл её руки.

— Нет. Не прячься. Никогда. Дай мне смотреть.

Он расстегнул бюстгальтер и стянул его. Её грудь — полная, тёплая, с розовыми, напряжёнными сосками — легла в его ладони. Он наклонился и взял один сосок в рот, втянул, засосал, и она вскрикнула, запуская пальцы в его волосы и прижимая его голову ближе.

— Рэймонд... — простонала она, и этот звук был лучшей музыкой в его жизни.

Он ласкал её грудь — губами, языком, пальцами, — пока она не начала извиваться под ним, всхлипывая и требуя большего. Тогда его рука скользнула вниз, под пояс её юбки, под кружево трусиков, и он коснулся её там. Она была мокрая — невероятно, горячо, — и он застонал ей в грудь, чувствуя это.

— Это всё для меня? — спросил он хрипло, хотя уже знал ответ.

— Да, — выдохнула она. — Только для тебя. Всегда.

Он ввёл в неё два пальца сразу — глубоко, заполняя, — и она вскрикнула, выгибаясь дугой. Он двигал ими медленно, глядя ей в глаза, и шептал:

— Ты моя, Вероника. Слышишь? Моя. Никакой Эдриан больше не коснётся тебя. Только я.

Она всхлипнула и закивала, не в силах говорить. Её бёдра двигались навстречу его руке, она была на грани, и он чувствовал это.

— Кончи для меня, — приказал он низким, сдавленным голосом. — Сейчас. Здесь. Я хочу видеть.

И она кончила — с криком, который он поймал губами, сжимаясь вокруг его пальцев, дрожа всем телом. А он держал её, прижимая к двери, и смотрел, как она рассыпается в его руках. Впервые — не во сне. В реальности. Его. Наконец-то его.

— Я должен был сделать это раньше, — сказал он. — В тот день, когда ты уснула в моём кресле. Или в тот, когда я нёс тебя на руках. Или ещё раньше — когда ты сбежала с моей первой лекции.

— Я не сбежала, — прошептала она. — Я... ладно, сбежала.

Он чуть усмехнулся — уголком губ, — и от этой усмешки у неё внутри всё перевернулось. А потом он снова взял её лицо в ладони и поцеловал. 

Его пальцы коснулись кружева её трусиков и он опустился перед ней на колени. Она вздрогнула, глядя на него сверху вниз: он стоял на коленях между её разведённых бёдер, прямо у своего рабочего стола, и смотрел на неё снизу вверх — тёмным, голодным взглядом.

— Сначала я хочу попробовать тебя, — сказал он низко. — Я слишком долго представлял это. Позволь.

Она не могла ответить — только кивнула, чувствуя, как пересохло во рту. Он стянул с неё трусики — медленно, наблюдая, как ткань скользит по бёдрам, — и отбросил их в сторону. Затем развёл её ноги шире, укладывая её бёдра на край стола, и на секунду просто замер, глядя на неё.

— Ты даже красивее, чем я представлял, — прошептал он и наклонился.

Первый поцелуй пришёлся на внутреннюю сторону бедра. Он целовал её там — нежно, почти целомудренно, — поднимаясь выше, но не касаясь самого главного. Она чувствовала его горячее дыхание на своей коже, и это сводило с ума. Он поцеловал другое бедро, провёл языком по чувствительной коже, и она вздрогнула, вцепляясь пальцами в край стола.

— Рэймонд... — выдохнула она.

В ответ он наконец коснулся её там. Его язык прошёлся по всей длине — от входа до клитора, — медленно, пробуя. Она застонала и откинулась назад, опираясь на локти. Он зарычал, почувствовав её вкус, и начал вылизывать её — широкими мазками, будто она была самым вкусным, что он когда-либо пробовал.

Его губы сомкнулись вокруг клитора, и он начал посасывать его — ритмично, с нарастающим давлением. Её стоны становились громче. Он играл с ней: то замедлялся, дразня, то ускорялся, доводя почти до края. Его язык проникал внутрь, его нос тёрся о клитор, а пальцы тем временем скользнули в неё — сначала один, потом второй, — заполняя её, растягивая.

— Боже, — всхлипнула она, чувствуя, как напряжение скручивается в тугой узел внизу живота. Она была на грани. Ещё немного — и она бы кончила. Но он вдруг замедлился. Снова.

Он поднял голову, губы блестели от её влаги, дыхание было тяжёлым, сбитым. В полумраке кабинета его глаза казались почти чёрными. Он всё ещё держал её за бёдра, поглаживая большими пальцами кожу, но не двигался дальше.

— Вероника, — произнёс он хрипло, и голос его звучал так, будто он из последних сил сдерживал себя. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Но прежде чем мы пойдём дальше... ты готова?

Она смотрела на него сверху вниз — растрёпанная, обнажённая, дрожащая на краю его стола, — и внутри боролись желание и страх. Не страх боли. Страх признания.

— Я... — она сглотнула и отвела взгляд. — Я должна тебе сказать кое-что.

Он замер. Его пальцы на её бёдрах стали неподвижными.

— Я слушаю.

— Я никогда... — она запнулась, чувствуя, как горят щёки, — ...у меня никогда не было... мужчины. Внутри. Я девственница. Эдриан, он... он делал только то, что ты сейчас. И я не хотела никого другого. Только тебя. Но я не знаю, как это будет. И если ты не хочешь...

Он поднялся. Медленно. Взял её лицо в ладони и заставил посмотреть на него. В его глазах не было ни тени сомнения. Только нежность. Только желание — и какое-то новое, почти благоговейное выражение.

— Вероника, — сказал он тихо, — ты понимаешь, что это значит для меня? Ты доверяешь мне настолько, что хочешь, чтобы первым был я. Это... это бесценно. Я не подведу. Я буду осторожен. И если ты скажешь «стоп» — я остановлюсь. В любой момент. Договорились?

Она кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он поцеловал её — нежно, почти благоговейно, — и уложил обратно на стол, устраиваясь между её разведённых бёдер. Его пальцы снова скользнули в неё — осторожно, подготавливая. И когда она выдохнула «да», он начал входить.

Он вошёл медленно, по сантиметру, давая ей время привыкнуть. Она ахнула, вцепилась пальцами в его плечи, но не отстранилась. Её тело напряглось на мгновение, встречая незнакомое вторжение, а потом расслабилось, принимая его.

— Тише, тише, — прошептал он, замирая и давая ей время. Его губы касались её виска, щеки, уголка губ. — Ты в порядке?

— Да, — выдохнула она, когда боль уступила место странному, новому чувству наполненности. — Продолжай. Пожалуйста.

Он двинулся глубже, заполняя её до конца, и замер. Она чувствовала его внутри — горячего, твёрдого, живого, — и это было самым правильным ощущением в её жизни. Он начал двигаться: медленно, осторожно, глядя ей в глаза. Его большой палец скользнул вниз и нашёл клитор, начал кружить по нему в такт толчкам.

— Ты моя, — шептал он, и в его голосе была дрожь. — Теперь ты моя. Навсегда.

— Твоя, — выдохнула она, подаваясь бёдрами навстречу. — Всегда была твоя.

Его движения стали увереннее. Он чувствовал, как она расслабляется, как её тело принимает его всё легче, как её стоны становятся громче. Её пальцы скользнули по его спине, царапая кожу сквозь ткань рубашки, которую он так и не снял. Он ускорился, продолжая ласкать её клитор, и почувствовал, как она начинает сжиматься вокруг него.

— Рэймонд... — всхлипнула она. — Я... я сейчас...

— Давай, — выдохнул он. — Кончи для меня, Вероника. Я хочу это чувствовать. Я хочу видеть.

И она кончила — с громким, протяжным стоном, который он поймал губами. Её тело выгнулось дугой, сжимаясь вокруг него так сильно, что у него потемнело в глазах. Он сделал ещё несколько резких, глубоких толчков и со стоном излился в неё, уткнувшись лицом в изгиб её шеи.

Они замерли — сплетённые, мокрые, дрожащие. Его дыхание обжигало её ключицу. Её пальцы всё ещё сжимали его плечи. Бумаги под ними были безнадёжно смяты. Лампа бросала золотистый свет на их обнажённые тела. За окнами сиял ночной Манхэттен, но ни один из них этого не видел.

— Я люблю тебя, — прошептал он, не поднимая головы. — Прости, что заставил ждать.

— Ты стоишь того, чтобы ждать, — ответила она, улыбаясь в темноту. — Ты стоишь всего.

Они всё ещё лежали, сплетённые, на его столе — бумаги сбиты, лампа отбрасывала мягкий золотистый свет. Дыхание постепенно выравнивалось. Он приподнялся на локтях, заглянул ей в лицо и вдруг усмехнулся — не своей обычной скупой усмешкой, а по-настоящему, широко, почти мальчишески.

— Ты чего? — спросила она, всё ещё тяжело дыша.

— Я счастлив, — сказал он просто. — Я не говорил этого вслух, наверное, лет десять. Но сейчас — да. Я счастлив.

Он осторожно вышел из неё, помог ей сесть, накинул на плечи свой пиджак — заботливо, аккуратно, — а потом опустился перед ней на колени. Снова.

— Вероника, — начал он, и голос его звучал непривычно мягко, без привычной брони, без сухости, без «мисс Волковой». — Я не умею говорить красиво. Я умею читать лекции, ревьюить код, строить компании. Но чувства... чувства для меня всегда были чем-то, что проще запереть и не трогать. До тебя.

Он взял её руки в свои — большие, тёплые, всё ещё чуть дрожащие.

— Ты сломала эту систему. Ты ворвалась в мой курс, сбежала с лекции, и с этого момента я уже не мог перестать о тебе думать. Ты заставила меня хотеть быть лучше — не как профессор, не как CEO, а как человек. Ты — единственная, кто спрашивал, сплю ли я.

Он поднял на неё глаза — серые, тёплые, полные того, что он так долго прятал.

— Я люблю тебя, Вероника. Не как студентку. Не как стажёра. Не как талантливого программиста. Я люблю тебя. Ту, что смотрит мультики и анализирует их как научную работу. Ту, что спит в моём кресле и стонет моё имя во сне. Ту, что плачет, когда я веду себя как идиот. Ту, что сейчас сидит передо мной в моём пиджаке и возможно всё ещё мне не верит.

Она всхлипнула, не в силах больше сдерживать слёзы.

— Я верю, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю. Очень. С самого начала.

Он поднялся, притянул её к себе и поцеловал в макушку. А потом просто держал. Долго. Молча. Пока её слёзы не высохли на его рубашке.