Часть 1

DELPHINIUM - я буду твоей тенью.

– Ах, как это прекрасно, – воскликнул молодой принц, поднимая взгляд к небу, где первые лучи заката окрашивали облака в розоватые оттенки. Его голос звучал словно музыка, полная восхищения, что не могло не привлечь внимания стоявшего рядом Юнги. Принц был человеком с редкой харизмой, его осанка, его взгляд, каждая черта лица вбирала в себя что-то от величия, но в то же время, в его словах звучала искренняя простота.

Но Сокджин был особенным. Он был не просто младшим принцем, он был живым воплощением того, что нельзя было игнорировать – его любопытство, энергия и, возможно, даже неосознанная дерзость привлекали внимание всех. Он был младшим, милым, наивным в своей искренности и неуемным в стремлении узнать всё новое. Поэтому Юнги не удивился, что этот маленький принц, как бы ни пытался скрывать своё любопытство, в конце концов нашёл это место.

Сокджин влюблялся в каждый уголок своих владений, всегда искал приключений в самых неожиданных местах, и этот уголок земли, забытый и таящий в себе тайну, был ему особенно интересен. Он всегда верил, что за каждым камнем, за каждым деревом скрывается нечто важное, и его удивление, как правило, не знало границ.

Юнги же понимал, что принц знал – если кто-то и может полюбить это место так, как любил его он сам, так это только Сокджин. И вот теперь Сокджин, захваченный мгновением, стоял у подножия мандаринового дерева, вновь вырвавшее из его уст восклицание. Это место всегда вызывало в нём восторг. Юнги знал, что рано или поздно младший найдёт его здесь. И его удивлению не было предела, когда он ощутил: не только его внимание приковано к этому месту, но и привязанность Сокджина. Тут, в тени деревьев, где время словно останавливается, где магия сада всё ещё сохранила свою силу, они с ним всегда были настолько близки.

– Мой принц, Вам не стоит быть здесь, без сопровождения, – произнёс Юнги, его голос был ровным и спокойным, но в глубине скрывалась напряжённость. Он всегда так говорил, когда ситуация начинала выходить из-под контроля. Он знал, как важно держать дистанцию и соблюдать осторожность в таких местах, тем более без надлежащей охраны. Но принц, казалось, не обращал на него внимания, его глаза горели любопытством, а движения были лёгкими и свободными, как у ребёнка. Он то и дело вертелся вокруг мандариновых деревьев, приседая и наклоняясь, будто пытаясь уловить их запах, обнюхивая их с явным восхищением.

Юнги сжал челюсти. Он не был в восторге от того, как Сокджин отмахивался от его замечаний. Он всегда был таким – легкомысленным, не обращающим внимания на правила, живущим по своим законам. И хотя Юнги сам привык не вмешиваться в дела других, сейчас он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля.

– Ваше Величество Ким Сокджин, – сказал он теперь с полной официальностью, голос звучал твёрдо, почти холодно, как если бы он пытался вернуть ситуацию в её прежнее русло. Но в тот момент, когда он произнёс эти слова, младший принц вдруг застыл. Юнги заметил, как его глаза расширились, а на губах появилась едва заметная улыбка – такая, от которой светлеет всё вокруг.

Сокджин повернулся к нему, и Юнги ощутил, как сжимается сердце. Этот взгляд... Эта улыбка... она была настолько искренней, что Юнги почувствовал, как его уверенность начинает таять. В глазах принца блеск был такой, что Юнги, казалось, мог бы утонуть в этом свете, не имея шанса вернуться. Это была не просто улыбка, это было настоящее волшебство – сияние новой звезды, которая только начинала загораться в ночном небе.

Юнги зажмурился, на мгновение отвёл взгляд, пытаясь вернуть себе контроль. Он уже давно привык к безумной красоте и обаянию Сокджина. Если принц презентуется омегой, и именно это осознание только усиливала его магнетизм, делала его гораздо более уязвимым для других, включая Юнги. Это была проблема. Большая проблема.

Юнги не мог позволить себе это чувствовать. Он знал, что привязанность к такому человеку может привести к разрушению, но он не мог избавиться от этого ощущения. Перед Сокджином не было сил устоять. И он понимал, что его роль – не быть просто верным стражем, но и оградить младшего принца от всех тех опасностей, которые скрывались за его собственным обаянием. Его красота могла, как восхищать, так и разрушать.

Но когда принц снова поднял взгляд и посмотрел на него с таким невинным любопытством, Юнги почувствовал, как его охватывает тревога. Он знал, что каждый шаг Сокджина – это шаг в сторону чего-то неизведанного. И он не мог позволить ему попасть в беду, не мог позволить себе стать ещё одним, кто станет бессознательно пленён этим взглядом.

– Сокджин, – с трудом выдохнул Юнги, пытаясь вернуть голос в его обычную, сдержанную интонацию, – неужели ты не понимаешь? В этом месте нельзя быть одному, – наедине со мной хотелось ему добавить, но он не стал это говорить.

Сокджин мягко рассмеялся, словно не воспринимая всерьёз опасность, и снова откинулся в сторону мандариновых деревьев.

– Хён, не прогоняй меня, – всё ещё улыбаясь, произнёс младший, и Юнги почувствовал, как его плечи слабо напряглись. Голос Джина был таким лёгким, почти игривым, а его улыбка... её было трудно игнорировать. Он не мог не заметить, как эта улыбка вмиг превращала его мир в нечто другое. Юнги знал, что когда Джин решит, что нужно прийти, он всё равно будет здесь, и никакие слова не смогут остановить его.

Юнги закрыл глаза на мгновение, словно пытаясь взять паузу, чтобы не потерять контроль. Он знал, что это бесполезно. Он никогда не сможет сказать Джину нет. У него не хватало силы воли. Но почему-то каждое его «да» становилось для Юнги всё труднее и труднее. Он привык к этому юному упорству, но за ним всегда скрывался какой-то тяжёлый груз, который он не хотел осознавать.

– Ты всегда будешь приходить, когда тебе будет скучно? – сказал Юнги, стараясь скрыть собственное беспокойство в голосе, но слова звучали тише, чем обычно. Он сам не знал, почему так тяжело было отпустить его. Он понимал, что Джин не говорил это в том смысле, как мог бы сказать кто-то другой.

Джин снова рассмеялся, но на этот раз смех был тёплым, с оттенком странной наивности, которая, казалось, даже немного болезненно резонировала в душе Юнги. Слова, что он сказал, звучали как простая детская правда. Младший принц не понимал, как тяжело эти «просто» слова ложатся на плечи Юнги, который всю свою жизнь был защищён от подобных невидимых атак. Джин, с его улыбкой и бесконечной добротой, был слишком ярким светом, который он не мог закрыть.

– Мне здесь нравится. Я буду приходить, когда буду скучать по тебе, хён, – сказал Джин, снова небрежно убирая ладонью несколько упавших лепестков с плеча Юнги. Юнги почувствовал, как его сердце сжалось. Это не было какой-то очевидной угрозой. Нет, это было гораздо хуже. Это был тихий шёпот, обещание, от которого не спасёт ни заклинание, ни меч, ни даже тысяча воинов. Это было что-то, с чем нельзя было бороться, что нельзя было игнорировать.

Юнги почувствовал, как в груди что-то распускается, словно невидимые цветы, медленно раскрывающиеся, обвиваясь его сердце своими тонкими стеблями. Он пытался не обращать внимания на это чувство. Это было глупо, наивно, слишком опасно, чтобы думать о нём всерьёз. Но когда он увидел, как Джин, тот самый человек, который дарил ему этот взгляд, стоял перед ним с этим искренним, почти детским выражением лица, Юнги не мог ничего с собой поделать. Его сердце предательски начинало биться быстрее, и он был вынужден отворачиваться, чтобы не дать себе сдаться.

Джин смотрел на него с такой уверенностью, что Юнги почувствовал, как ему тяжело дышать. Младший был прав. Он всегда будет приходить, потому что ему действительно нравится это место. И, возможно, именно здесь, в этом одиночестве, что они разделяют, скрывается нечто гораздо большее, чем просто прихоть, чем просто желание. Но что именно – Юнги боялся даже подумать.

Всё, что он знал – это что, когда-нибудь, его «да» может стать тем самым моментом, который изменит их обоих. И он не мог точно сказать, будет ли это чем-то хорошим... или трагическим.

С любвеобильностью младшего принца было трудно справиться, и Юнги знал, что игнорировать её было бы невозможно. Он мог бы отмахнуться от этого, скрыться в холодных словах или пустых жестах, но ни одно из этих укрытий не спасало. Джин не позволял ему уходить. Он был как свет, который ослепляет, и в то же время, как затмение, что поглощает. В любом случае, Юнги не мог его избежать.

Он знал, что, как бы он ни отрица­л, присутствие Джина было тем единственным, что придавало его жизни хоть какую-то устойчивость. Это было как дыхание, как ощущение того, что его мир не полностью разрушен, что в нём ещё осталась хоть капля смысла. Джин был его якорем, и несмотря на всю свою жестокость и отстранённость, Юнги понимал, что без этого юного принца, который приходил, чтобы подарить свет даже в самые мрачные моменты, его жизнь стала бы ещё более пустой и бесконечно одинокой.

Но эта стабильность, эта поддержка, которая исходила от Джина, приносила с собой не только чувство утешения, но и невидимую боль. Боль, которая всё глубже пронизывала его, несмотря на внешнюю невозмутимость. Юнги видел, как легко Джин раздаёт свою привязанность, как он искренне тянется к нему с такой беззащитной открытостью, что не могло не вызывать в нём чувство глубокой тревоги. Он знал, что эта любовь, эта наивная привязанность, не будет без последствий.

Он был солдатом Имперской армии. Он был тем, кто носил броню не только снаружи, но и внутри. Он пропускал через себя чужую боль, агрессию, ненависть, обрушивавшуюся на него со всех сторон. И он сам становился таким же. Жестоким. Циничным. Страшным. Он чувствовал, как это поглощает его, меняет, превращает в нечто чуждое, не живое. С каждым днём он становился всё более холодным и безразличным, и чем больше в нём становилось этой твердой, нечеловечной оболочки, тем труднее было удерживать свою человечность. В нём что-то умиралo, и Юнги пытался это не замечать, но в сердце, в душе, его мир разрушался, а боль становилась всё невыносимее.

Но когда Джин рядом, когда его взгляд, полный доверия и света, встречает его, когда младший принц, с его несмелой, но яркой улыбкой, просто существует в его мире, Юнги вдруг чувствует, как его жестокая оболочка трескается. Это была не просто мягкость или обаяние. Это было нечто гораздо более опасное. Это было чувство вины, которое разъедало его изнутри, потому что он знал, что не может ответить Джину тем же, не может быть тем, кем тот его видит.

И в то же время Юнги ощущал, как его собственная боль отравляет всё вокруг. Он был уверен, что в будущем, в тот момент, когда всё это выйдет наружу, он будет только разрушать Джина. Этот светлый, наивный взгляд, эта любовь – всё это отразится на его жизни, сделает её ещё более трагичной. Потому что тот, кто заходит в тень, не может быть счастливым. И Юнги понимал, что его жизнь уже давно поглощена этой тенью, и что он, каким бы он ни пытался быть стойким, не сможет вернуть себе утраченную душу.

Он видел, как Джин продолжал улыбаться ему, как будто не замечая всей тяжести, которая лежала на плечах Юнги. Младший не знал, что его простое присутствие разрывает внутренний мир старшего, наполняет его горечью и отчаянием, которое невозможно вытолкнуть наружу. И Юнги не мог сказать ему правду. Не мог сказать, что его любовь, его привязанность были смертельно опасны. Потому что, несмотря на всё, он знал, что сам он уже слишком далеко ушёл в этот лабиринт боли, и его единственная правда заключалась в том, что он никогда не сможет избавиться от того, кто был ему так необходим.

Юнги пытался избавиться от этого чувства. Он пытался сбежать. Но с каждым днём, с каждым взглядом Джина, он ощущал, как эта связь становится всё сильнее, как она медленно затягивает его в ловушку, в которой не будет ни выхода, ни спасения.

– Почему мандарины? – вдруг спрашивает принц, и в голосе его звучит невинное любопытство. Юнги на мгновение замолкает, и его взгляд становится задумчивым. Он, как всегда, скрытно прячет чувства за внешней хладнокровностью, но этот вопрос вызывает в нём воспоминания, от которых он никак не может избавиться.

– Они напоминают тебе кого-то? Ты влюблен? – продолжает принц, и в его словах слышится шутливый налёт, но Юнги замечает, как его глаза внимательны, как он ловит каждое движение старшего. Он понимает, что младший всё-таки чувствует нечто большее, чем просто любопытство. Что-то в этом вопросе заставляет Юнги на мгновение отвлечься от всего.

Он тяжело вздыхает, немного сбавляя темп. Ответ будет простым, как всегда, но в нём есть нечто тяжёлое, что трудно скрыть.

– Нет, мой принц, – отвечает он, слегка покачивая головой, его голос ровный, но в нём звучит нечто, что невозможно не заметить, если бы кто-то захотел увидеть. – Когда я был в Китае, один ребёнок, совсем малыш, подарил мне мандарин и ярко улыбнулся. Его улыбка была такой же яркой, как цвет этого фрукта. Почему-то я запомнил это... – его глаза на мгновение тускнеют, и он опускает взгляд, словно не в силах продолжить.

Но он молчит. Есть вещи, которые слишком тяжело вспоминать. Он не может позволить себе рассказать о том, как этот ребёнок, такой невинный, с таким чистым светом в глазах, вручил ему тот самый фрукт с надеждой и простотой, присущей только детям. Как это было в те дни, когда война ещё не насытилась кровью и разрушением, когда мир казался таким далёким и неважным, как будто он был где-то в другом времени, в другом месте. Всё это время кажется таким отдалённым, будто не существовало.

Они были на войне. Это было несколько лет назад. Тот мальчик не выжил. Он умер практически сразу, как только вручил ему мандарин. Враг, который пришёл на их землю с целью убить всех, и не пожалел даже ребенка. Он убил его, даже не моргнув. Просто полоснув его мечом, не думая о том, что за этим малышом стоит вся жизнь, вся его невинность, вся его доброта.

Юнги молчит, пытаясь сдержать непроизвольное дыхание, которое будто застряло в горле. Он не может выговорить то, что терзало его годами. Он не может сказать, что тот момент, тот взмах меча, та смерть, которая была ничем не оправдана, стали тем, что навсегда изменило его.

Он вдруг вспоминает, как этот же солдат, убивший мальчика, даже не поднял головы. Он просто пошёл дальше, будто ничего не произошло. Он был тем, кого Юнги должен был ненавидеть. И в этом моменте ненависти, в этом непреклонном равнодушии солдата, Юнги впервые почувствовал, что сам превращается в нечто похожее. Он сам стал таким. Это было не просто омерзение. Это была боль. Боль, которую он не мог вырвать из своего сердца.

Поэтому он забрал этот фрукт с собой. Не мог бросить его. Он лежал в сумке долгое время. Юнги не смел даже прикоснуться к нему. Каждый раз, когда он смотрел на него, он видел его глаза. Маленькие карие глаза того ребёнка, которые смотрели на него с такой искренней радостью. Они угасали с каждым днём, с каждым часом, и Юнги не мог ничего с этим поделать.

Мандарины, как яркие пятна на фоне войны, несли в себе не только радость, но и смерть, которая унесла эту радость. Юнги почувствовал, как его грудь сжимается. Тот фрукт, его яркость, все эти воспоминания были тем, что он носил в себе. Тот светлый момент, который исчез в мгновение ока.

Он вырастил этот сад, оберегая каждое дерево во имя того мальчика. Того, кто показал ему свою доброту и дружелюбие... но умер из-за чужого хладнокровия, из-за безжалостности. И он не мог забыть этого.

Сад с мандаринами стал его способом сохранить память о детской невинности, которую он не мог защитить. С каждым деревом, с каждым фруктом он чувствовал, как его душа освобождается хотя бы на мгновение. Он оберегал это место, как мог, потому что понимал: в этой яркости фруктов, в их краткосрочности, скрывалась вся трагедия его жизни. Всё, что было потеряно, всё, что было убито, было также бесконечно коротким и таким же хрупким, как те мандарины.

– Хён, – произнёс принц, и его голос вновь отвлёк Юнги от тяжёлых мыслей. Это было одно из тех мгновений, когда вся его внутренность словно замерзала на несколько секунд. Он уже привык к этим вопросам, к этим паузам, когда младший, не замечая тяжести в воздухе, протягивает ему свою заботу, свою беззаботность, не понимая, насколько эти простые слова могут разорвать Юнги на части.

Юнги невольно повернул голову, встретив взгляд Джина, и ему пришлось сдержать глубокий вздох. Он улыбнулся, но эта улыбка была такой же натянутой, как и всегда, когда он был рядом с принцем. Это было автоматически, как привычка, как вторая натура. Он знал, как это будет воспринято, знал, что младший подумает, что всё в порядке. Но на самом деле его улыбка была пустой, холодной, спрятанной за маской, которую он сам себе создал.

Иногда ему было тяжело смотреть на Джина. Это не было враждебностью. Напротив, это было что-то гораздо более болезненное. Младший был настолько ярким, настолько живым, что даже самое малое его движение, любой взгляд – всё это вызывало в Юнги такую бурю чувств, что он сам не знал, как с этим справляться. Были моменты, когда ему хотелось протянуть руку, потрепать волосы Джина, как он когда-то делал с младшими товарищами в армии, с теми, кто был прост и искренен, и чьё присутствие не приносило боли. Но с Джином было всё иначе. Этот простой жест, выражающий заботу, стал бы для Юнги чем-то гораздо большим. Это было бы признанием того, чего он сам не мог себе позволить. Этого нельзя было сделать. Потому что в тот момент, когда он бы коснулся его, всё разрушилось бы. И Юнги знал это.

Он попытался скрыть своё внутреннее смятение и, сдержав руку, снова посмотрел на принца, чтобы не выдать себя. Но в глазах Джина была эта искренняя открытость, эта добрая наивность, которая всегда беспощадно ранила Юнги. Он был слишком чистым, слишком светлым для этого мира, чтобы быть рядом с ним. Он был так далёк от Юнги, что между ними расставалась пропасть, бездонная и бескрайняя.

Они были как небо и земля. Как полярные миры, которые не могут пересечься. Джин был небом, вечно ясным и ярким, полным обещаний и надежд. Он был живым доказательством того, что в этом мире всё возможно, что можно любить, доверять, быть уязвимым и не бояться. Юнги же был землёй — тяжёлой, холодной, разрушенной временем и войной. Землёй, которая не могла позволить себе смотреть в это ясное небо и мечтать. Его мир был полон боли и цинизма. Он привык быть хищником, а не защищаемым. Он был солдатом, носившим на плечах не только свою боль, но и боль других, чужую ненависть, чужие мечты и ужасы, которые не могли не оставить следов на его душе.

Заглядывая в глаза Джина, Юнги чувствовал, как эта пропасть между ними становится только глубже. Он не мог приблизиться к нему, не мог позволить себе быть таким, каким был бы, если бы их миры были ближе. Он не мог бы защитить его, не мог бы быть тем, кто сделал бы его счастливыми. Он был разрушителем, а Джин был тем, кто мог быть разрушен.

Когда он улыбался, это было не радость, не счастье. Это было просто изгнание, способ скрыть свою боль за маской и не дать себе сдаться.

– Мой принц, тебе не стоит задерживаться, – с едва заметной строгостью произнес он, и Джин невольно сжался, поджимая губы. Он всегда так реагировал, когда что-то его беспокоило. – Тебя начнут искать, – добавил он уже мягче, пытаясь смягчить напряжение. – Твой брат наверняка уже переживает. Пора идти. – С этими словами он аккуратно сорвал плод с ближайшего дерева и протянул его принцу, как бы приглашая его вернуться.

Глаза младшего мгновенно засветились новым интересом, и, несмотря на растущие поиски, он уже почти готов был забыть об опасности, увлечённый моментом.

Перед тем как выйти из сада, Джин вдруг остановился. Он стоял на границе зелёного пространства, где свет едва касался земли, оставляя тени от деревьев длинными и туманными. Ветер мягко шуршал листвой, и кажется, сама природа на мгновение замерла. Джин задержался на секунду, словно что-то ещё не договорив, и затем, немного повернувшись, окликнул Юнги.

– Хён, – его голос прозвучал твёрдо, почти командно, но в нем была скрыта тревога, которую он старался скрыть. – Ты должен быть на моей презентации. И это не просьба, а приказ.

Его слова отголоском разнеслись по пустому саду, наполненному только их эхом и звуками далёкого мира. Юнги не оборачивался, не смотрел, но чувствовал, как принц замер, не желая уходить.

Когда он всё же повернулся, младший уже исчез, растворившись в тени деревьев, его шаги быстро удалялись, а в воздухе осталась только лёгкая тень его присутствия. Он снова оказался один, среди зелени, как в ловушке, окружённый не только растениями, но и своими собственными мыслями, которые вдруг начали тревожно кружиться вокруг. Тьма и свет, которые так гармонично сочетались в саду, теперь казались как будто противоположностями, отражая тех демонов, что терзали его душу.

Оставшись один, он ещё некоторое время стоял неподвижно, ощущая пустоту вокруг. С каждым мгновением сад становился всё более отчуждённым, будто вся эта зелёная роскошь только подчёркивала одиночество Юнги. И с этим одиночеством пришла тревога: он не знал, что принесёт ему завтра, и не был уверен, как именно это повлияет на его отношения с принцем.

3 года спустя.

Джин откидывает ткань, которая когда-то могла бы стать его новой ролью в этом мире, и с чувством отвращения ставит её в сторону. Взгляд его устремляется к отражению в зеркале, но лицо в нём кажется ему чужим. Он хорошо понимает, что его папа, холодный и расчётливый, как всегда, думает о том, как повлияет на статус их семьи очередной акт. Одежда, которую ему предложили — изысканная, дорогая, подчёркивающая статус альфы, – вся её роскошь кажется ему едва ли не издевательством. Для кого-то это могло бы быть символом силы и власти, но для Джина она была как оковы, которые он не мог надеть, не рискуя разрушить всё, что он строил в своей голове.

– Я сказал нет. Я не надену это на свою же презентацию, Ваше Высочество, – повторяет он, пытаясь удержать в голосе спокойствие, хотя внутри буря.

«Я не альфа», — повторяет он мысленно, как заклинание, как мантру, потому что понимает, что его не ждали таким. Он был уверен, что его рождение не было случайностью — его судьба была предрешена. Но не так, не с этим бременем.

– Это одежда предназначена для альф, а я... я не альфа. Это принесет урон нашей репутации, если вдруг я не окажусь альфой, — с каждым словом Джин ощущает, как его положение всё больше сдавливает его. Отвращение к собственной роли растёт, как тяжёлый камень, что затягивает его в болото.

Он понимает, что обманывать себя не стоит: несмотря на внешний холод егопапы, всё, что происходит, — лишь спектакль, в котором Джин играет не ту роль, какую хотели бы увидеть его родители. В его голове зреет понимание, что презентация, его встреча с миром — это не начало новой жизни, а скорее конец чего-то старого. В этот момент он уже почти не сомневается, что его будущее — это омежий путь, позор его семьи, не более чем политическая жертва.

«Скорее всего, это будет брак, похожий на всё, что я когда-либо я мог себе представить и увидеть воочию», — думает он, внутренне переживая за то, как именно его жизнь будет подстроена под холодные расчёты. Нет, любви в этом не будет. И уважения тоже. В его будущем только долг и омерзительная необходимость угождать чужим интересам. А что остаётся? Лишь ненависть и презрение, которые он уже не в силах отогнать от себя.

И всё же, несмотря на всё это, Джин не сдается. Он готов к своему будущему, как бы оно ни складывалось. Его мысли полны расчётов, как выбрать правильный момент, как сыграть в этом жестоком мире, не потеряв себя. Он чувствует, что у него есть свой план, своя маленькая стратегическая идея, которая позволит ему выжить среди этих подлых интриг. Понимание того, что он может контролировать хотя бы свою реакцию, даёт ему хоть каплю уверенности.

Когда его папа, выслушав его возражения, холодно произносит:

– Хорошо, маленький принц, – его тон не оставляет места для возражений, и Джин понимает, что в этой игре у него нет права на ошибку. Он пожимает плечами и кивком даёт понять, что уступает, хотя на самом деле он уже не верит, что его мнение имеет значение.

Его папа быстро отдаёт распоряжения слугам, и как только они покидают его комнату, Джин остаётся один. Он ощущает, как тяжесть мира наваливается на его плечи, как всё вокруг становится холодным и пустым, и, не говоря ни слова, медленно садится на кровать. Это не просто усталость — это осознание того, что его жизнь вскоре начнёт менять форму, и он будет вытянут на свет, как подопытное животное. Ужасное чувство пустоты сдавливает грудную клетку.

Он чувствует приближение дня презентации, но сердце его не успокаивается. Все мысли сосредоточены на том, кого он ждёт. Тот, кого он надеется увидеть, не вернулся с войны, и это ожидание становится всё более мучительным. Время, казавшееся бесконечным, наконец, начинает сжиматься в одну точку, и Джин понимает, что всё зависит от того, что произойдёт дальше. Но пока он остаётся в тени своего будущего, не зная, что ему готовит этот мир, и как он сможет в нём выжить.

Безумная идея, которая приходит Джину в голову в один из дней, заставляет его остановиться и на мгновение глубже вдохнуть воздух, как будто пытаясь вырваться из трясины, в которую сам себя загнал. Он уже почти готов был смириться с тем, что его презентация пройдёт, как и ожидает. Он будет омегой, с которым никто не будет считаться, ни родители, ни общество, ни даже его собственная династия. Он знает, что его отец, привыкший к строгим правилам и чётким расчётам, не примет этого с радостью.

"Это конец, я разрушу всё", — думает Джин, но не ощущает страха, скорее, скорее решимость, которая не даёт ему отступить. В его семье уже есть один альфа — его старший брат Намджун, настоящий наследник, тот, кто всегда был в центре внимания, тот, кому доверяют. Но у родителей есть чёткое ожидание: в их династии должен быть ещё один альфа. С каждым годом им становилось всё важнее, чтобы династия Ким была могущественной и влиятельной в стране, а для этого нужен был ещё один альфа — не просто сын, а символ силы и величия.

Джин понимал, что его презентация омегой полностью разрушит эти планы. Он станет позором для семьи, для династии. Ему предстоит войти в этот мир, играя роль, которая по мнению родителей ему не подходит, и общество будет осуждать его. Но в голове у него зреет идея, которая кажется безумной, но в то же время именно она даёт ему шанс изменить всё. Он собирается заявить о своих желаниях прямо на презентации. Это шаг, который может разорвать привычные устои и перевернуть их мир с ног на голову.

Но прежде чем сделать этот шаг, есть одна вещь, которую он должен сделать. Один человек, которого он так долго ждал, должен присутствовать на презентации. Без него ничего не получится. Это единственная вещь, которая удерживает Джина от полного отчаяния.

Мин Юнги. Тот, кого Джин хотел всегда, но не мог достигнуть. Тот, кто с каждым годом становился всё более значимым, всё более недосягаемым. Тот, кто три года назад ушел на войну, оставив Джина с его неопределённостью, с его мечтами, которые теперь, как оказалось, были гораздо более сложными, чем казалось тогда. Юнги стал генералом. За эти три года он прошёл путь от простого солдата до одного из самых уважаемых и страшных людей в стране. Он был силой, с которой нужно было считаться, и даже его статус, его величие в глазах общества, казались Джину чем-то невозможным, чем-то, к чему он сам не имел права прикоснуться.

Для Джина, однако, эти титулы и награды не имели значения. Он видел в Юнги не просто альфу, не просто генерала, а того, кого он полюбил. Того, кто был рядом с ним в прошлом, когда мир был проще, когда чувства не имели ярлыков и титулов. И несмотря на то, что Юнги был его полной противоположностью — альфа, старше на десять лет, возможно, обладающий непреклонным взглядом на вещи и на отношения, — Джин не мог избавиться от того чувства, которое не отпускало его с самого детства. Он любил Юнги. Сколько себя помнил, столько и любил. И, возможно, это любовь была глупой, наивной, даже опасной, но она была настоящей.

Но вот вопрос, который терзал Джина: любит ли Юнги его так же? Это было то, чего он не знал. Он не знал, будет ли Юнги разделять его чувства или отвергнет его, как что-то чуждое и неуместное. В конце концов, Юнги был непростым альфой, и такие как он редко замечали омег. Разница в возрасте, социальный статус, происхождение — всё это играло свою роль. Однако Джин решился: ему плевать на это. Для него не было преграды в разнице в статусах, в их положении в обществе. Он уже давно научился жить с этим. И если судьба устроит так, что его чувства к Юнги окажутся не взаимными, он всё равно не отступит.

"Я не могу просто поддаться судьбе. Это моя жизнь, и я буду бороться за неё", — решает Джин, чувствуя, как волна решимости захлёстывает его. Он знал, что путь будет трудным, что он столкнётся с недоверием, сомнением, даже враждебностью. Но он был готов пройти этот путь, лишь бы Юнги оказался рядом в этот важный момент.

Он мог бы просто пройти через свою презентацию, как и все остальные омеги, но ему нужно было не просто быть омегой — ему нужно было быть собой, открыто и честно. И единственная возможность для этого — это чтобы Юнги был рядом. Тот, кого он любил, кто был его поддержкой и силой, кто мог бы помочь ему понять, что на самом деле важнее в этом жестоком мире.

"Я не знаю, что он скажет. Но я не могу жить, если не попытаюсь", — думает Джин, уже представляя, как он будет смотреть в глаза Юнги на презентации.

***

В день долгожданной презентации дворец наполнился людской суетой. Все, кто обладал властью и богатством, блистали в великолепных шелках и изысканных нарядах, гордо выставляя напоказ свои регалии. Зал наполнил шум голосов — разговоры звучали громко и уверенно, словно здесь, среди высокопарных фраз и изысканных манер, решалась судьба мира. Однако для Джина атмосфера была совершенно иной. Он чувствовал, как тошнота нарастает, когда естественные ароматы и запахи свежеиспечённых угощений смешивался с дымом факелов. Сдерживая приступы дурноты, он заставлял себя сохранять спокойствие и самообладание.

Джин сидел на троне, восседая слева от своего папы, и не мог не ощущать тяжести ответственности. Взгляд его был напряжённым, а пальцы, на которых блеск драгоценных колец был уже почти не заметен, сжимались вокруг обвивки трона. Ногти едва касались дерева, а сознание поглощала мысль о том, что все еще не было известно, появится ли юнги. Взгляд Джина выискивал каждого, кто входил, но не видел того, кого так ждал. Тревога с каждым моментом нарастала.

Но даже в этот момент, в тревоге и растущем волнении, Джин помнил обещанную сделку. Армия уже была здесь — десятки тысяч солдат, возглавляемых грозным генералом, уже стояли в столице. Альфа не имел права не сдержать слова.

И пока сердца всех присутствующих билось в унисон с предстоящим событием, Джин, сидя на своём месте, крепче сжимал пальцы вокруг обвивки трона, ощущая, как вокруг него нарастает давление. Время двигалось медленно, но он знал: этот момент может изменить всё.

— Маленький принц, у тебя всё хорошо? — мягко спросил его старший брат, осторожно сжимая его руку. Его голос был полон заботы и тепла, как у родного человека, который всегда рядом, готов поддержать в любой момент. Джин сглотнул, чувствуя, как в груди нарастает комок, но, несмотря на это, кивнул, стараясь скрыть внутреннюю бурю.

— Не бойся, я буду рядом с тобой. Всегда, — добавил старший, его слова были как обещание, как тихая клятва. Он смотрел на Джина с таким трепетом, что сердце младшего сжалось от тепла. Как бы сложно ни было, он знал, что брат всегда будет его опорой, его защитой.

Сокджин чувствовал, как тепло брата проникает в его сердце, но, несмотря на всю эту безусловную любовь, он понимал: старший брат никогда не поймёт, насколько сильно он сам готов броситься в этот мир, чтобы разрушить все барьеры и стереотипы, которые складывались годами. Брат был защищён от этих мыслей, от этой тягости. Он всегда будет для Джина идеалом, но Джин знал, что его путь — это путь к разрушению привычного порядка, и даже любовь брата не могла этого изменить.

Но сейчас, в этот момент, сжимающая рука старшего брата давала ему надежду. Джин не мог и не хотел разрушить эту нежность, это чувство, которое они делили. Ведь для него брат был не просто опорой — он был тем, с кем можно быть уязвимым, тем, с кем можно разделить даже самые темные, самые сокровенные чувства. Но о своих чувствах к Мин Юнги он все-таки не смог раскрыть никому, даже брату.

— Внимание! — прозвучал громкий, властный голос одного из слуг, эхом отдаваясь в величественных залах дворца. — Поприветствуем наших героев, наших победителей — генерала Мин Юнги и нашу доблестную армию!

Эти слова, словно раскаты грома, потрясли атмосферу в зале. Внезапно все глаза устремились в сторону входа, и толпа начала взволнованно шевелиться, каждый пытаясь взглянуть на тех, кто только что привел армию к победе. Воздух наполнился волнением и трепетом, как перед великим событием, которое должно было навсегда оставить свой след в истории.

Но для Джина этот момент стал тяжёлым испытанием. Его сердце на мгновение замирает, и его дыхание с трудом находит путь через грудную клетку. Руки начинают дрожать, как будто всё тело его не могло справиться с тем, что вот-вот произойдёт. В этот момент он чувствует, как простое ожидание превращается в тяжёлую ношу, которую невозможно сбросить.

Люди начали расступаться, образуя почётный коридор, через который должны были пройти генералы и военноначальники. И вот, под звуки сгущающегося волнения, к ним медленно, но уверенно направился Мин Юнги. Его фигура, величественная и неподвижная, будто сама по себе говорила о победе и силе, и, как только он ступил на этот священный для них порог, на мгновение все взгляды в зале сосредоточились исключительно на нём.

Он шел с такой осанкой, что казалось, сам воздух склонялся перед ним. Его шаги звучали, как гром в тишине, а вокруг него расступались люди уступая ему дорогу. Его взгляд был сосредоточен, холоден, но в этом был какой-то магнетизм, который невольно притягивал внимание.

Джин сидел, ощущая, как каждый удар его сердца становится всё громче, как мир вокруг него начинает сжиматься, а этот момент — с каждым мгновением становится всё более решающим. Всё, что он знал, и всё, что ему предстояло сделать, уже не было просто делом будущего. Всё было здесь, в этот момент, в этом взгляде, в этом шаге, который, казалось, вот-вот изменит всё.

Сокджин сидел на своём месте, глаза напряженно следили за движением в зале, когда его взгляд, наконец, встретил фигуру генерала Мин Юнги. Но в тяжелых доспехах, с закрытым лицом, защищённым бронёй и шлемом, он едва мог признать его сразу. Фигура была внушительной, но без того легко узнаваемого излучения, которое Джин чувствовал бы даже сквозь толщу металла. Лишь когда Юнги, преодолев толпу, остановился перед ним, слегка склоняя голову в знак уважения, Сокджин смог разглядеть в его движении нечто знакомое, что вызывало тревогу и одновременно облегчение.

Но прежде чем он успел полностью осознать, кто перед ним, его внутреннее напряжение взорвалось. Руки дрожали, пальцы сжались в кулаки, а сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться наружу. Сокджин сдерживал себя изо всех сил, чтобы не броситься с трона и не ринуться к альфе. Он буквально заставлял себя оставаться на месте, чувствуя, как каждое мгновение тянется в бесконечность, как каждое дыхание даётся с усилием.

Толпа разразилась бурными аплодисментами и восторженными криками, когда воины, включая генерала, склоняли головы в знак уважения к своему монарху и народу. Их поклон был одновременно жестом подчинения и глубокого почтения, отражавшим их победу и честь. Но всё это звучало как эхом отдалённого мира для Джина. Он слышал аплодисменты, видел, как люди на трибунах в восторге приветствовали своих героев, но для него, в этот момент, существовал только он — Юнги.

Всё вокруг словно растворялось, и единственное, что оставалось, — это напряжённое ожидание. Не видя лица альфы, не зная, что скрыто за его холодным выражением, Джин ощущал, как внутри него нарастает буря. Но он знал, что должен оставаться спокойным, должен сохранять дистанцию. Это был момент, когда его место здесь, на троне, а не там, у Юнги. Он был не просто свидетелем этого события, но и его частью. Всё, что произошло до этого, и всё, что должно было произойти, зависят от его действий.

Король, почувствовав нарастающее возбуждение в зале, поднял руку, и, как по волшебству, наступила тишина. Аплодисменты стихли, крики замолкли, и все взгляды, наконец, сосредоточились на нем. В этот момент Джин ощутил, как его сердце отступает, уступая место новому ощущению — уважению к роли, которую ему предстоит сыграть. И хотя его глаза не отрывались от фигуры Юнги, он понимал: этот момент — не просто встреча двух миров, а начало чего-то большего.

— Добро пожаловать домой! — произнес с высоко поднятой головой и безмерной гордостью отец Сокджина, его голос эхом разнесся по залу, наполняя каждое слово силой и величием. — Как и ожидалось, вы снова принесли нам победу, во имя нашей великой империи!

Король стоял на своём месте, его взгляд был полон уважения и восхищения, его слова звучали как благословение для всех, кто присутствовал в этом зале. Он, словно символ всей империи, вновь и вновь подчеркивал значение этого момента, этого возвращения, которое стало величайшей вехой в их истории. Это было не просто признание заслуг — это было признание величия тех, кто стоял на страже империи, кто сражался и победил.

Как только его слова прозвучали, зал наполнился оглушительными аплодисментами, которые не смолкали, как будто сам дворец наполнялся не только звуками, но и тем величием, которое в этих аплодисментах было отражено. Шум ликующих людей, их восторг и восхищение в этот момент слились в единый поток энергии, освещающий каждую деталь этого события. Присутствующие, не сдерживая эмоций, приветствовали героев, которых только что увидели, — тех, кто стоял на передовой, сражался за их будущее и вернулся с победой.

Каждое слово короля, произнесённое в этот момент, становилось словно новой страницей в книге истории. Его хвала была не просто признанием заслуг — это был момент, когда империя признавала, что именно благодаря этим людям её слава продолжает расти и крепнуть. Этот день, этот момент, стал ещё одной яркой вехой на пути их великого народа.

Сокджин стоял на своём месте, ощущая, как мощь этого момента проникает в каждую клеточку его тела. Взгляд его был устремлён на Юнги, но в его душе уже расцветала новая, гордая уверенность. Всё вокруг бурно и торжественно приветствовало победителей, но для него важней всего было то, что теперь, после этой победы, они все стали не просто героями — они стали частью великого наследия, которое навсегда останется в истории.

— Спасибо, Ваше Величество, — произнес Юнги, его голос был спокойным, но в нём звучала та знакомая глубина, что всегда приносила Джину ощущение дома. Его слова, полные уважения и отрешённости, словно проникали в душу, но не хватало одного — взгляда.

Джин не отрывал глаз от альфы, пытался поймать его взгляд, но Юнги, как будто совершенно не замечая его присутствия, избегал прямого контакта. Его лицо оставалось холодным и непроницаемым, взгляд — твёрдым и сосредоточенным, устремленным в пространство перед собой. Как всегда, он был высоким, величественным, его силуэт — почти невообразимо мужественным, но для Джина это было уже не важно. В этом взгляде, в этом отсутствии реакции, было что-то болезненно знакомое — словно между ними стояла непреодолимая стена, которую они оба не могли или не хотели разрушить.

Тем не менее, Джин не мог отвести взгляд. Он жадно изучал каждую деталь. Всё в Юнги было таким знакомым и одновременно чужим. Тело альфы, казалось, стало ещё больше с последней встречи. Мышцы, закалённые и сильные, под бронёй и тканями одежды, казались ещё более массивными, но Джина привлекало не это. Его взгляд не мог оторваться от шрама, который начинался над правой бровью Юнги и тянулся до самой скулы, как глубокая, болезненная линия, которая оставалась на его лице от тех боёв и испытаний, что он перенёс.

Этот шрам, как метка, как след, что был оставлен временем и болью, вызвал у Джина странное, горькое чувство. Сердце его, будто сжимаемое невидимыми руками, обливалось кровью. Не от жалости, нет, а от того, что этот шрам был свидетельством страха и боли, через которые прошёл Юнги, и которые теперь стали частью его. Это было нечто большее, чем просто след на коже. Это была история, написанная молчанием, которая говорила о страданиях и победах, о том, что ему пришлось пережить.

Но, несмотря на боль, что прошила его сердце, этот шрам не оттолкнул Джина. Напротив, он чувствовал, как всё больше и больше привязывается к нему. Этот след на лице Юнги стал чем-то важным, личным. Это было не просто напоминание о прошлом, это был символ того, что Юнги выжил, что он вернулся, что он здесь, и Джин может только ощущать благодарность за каждую секунду, когда этот человек остаётся в его жизни.

Каждая клетка его тела тосковала по Юнги. Джин чувствовал, как его любовь разрастается, как все его чувства — тревога, желание, страх — переплетаются в одно целое, в невыразимую потребность быть рядом с этим человеком. Ничто, никакие раны, никакие шрамы не могли заставить его отказаться от Юнги. Он не мог бы. Даже если бы весь мир был против, даже если бы судьба была жестока, он бы всё равно выбрал его. Потому что эта любовь была его истиной, его светом и тенью одновременно.

И вот сейчас, когда Юнги не смотрел на него, Джин чувствовал внутри себя этот пустой, но такой болезненно знакомый разрыв, как если бы их миры снова и снова пытались пересечься, но не могли. И даже несмотря на это, он продолжал верить, что однажды, возможно, когда-то, Юнги наконец поймёт, что для Джина всё уже решено.

До начала церемонии презентации альфа ни разу не посмотрел на него, и это ощущение отчаяния, которое всё глубже впивалось в его сердце, было невыносимо тяжёлым. Джин, несмотря на всю свою сдержанность, чувствовал, как каждый его взгляд, брошенный в сторону Юнги, как обжигающая пустота, возвращалась обратно, не встретив отклика. Он знал, что не должен искать в его глазах этого откровения, этой признательности или, хотя бы, мимолётного интереса, но это было выше его сил. В глубине души его терзала тоска, которую он никак не мог успокоить.

Когда жрец вышел и вывел его чуть вперёд, зал погрузился в густую тишину, которая была как удушающий тяжёлый воздух. Джин стоял, ощущая, как его тело сотрясается от нервного напряжения. Он слышал только своё собственное дыхание, глубокое и шумное, словно его грудная клетка с каждым вдохом становилась всё более тесной. Все его мысли были лишь о том, что должно было произойти здесь и сейчас. Он чувствовал дрожь по всему телу, как если бы его кровь замерзала от страха, от неизвестности.

Жрец начал свою ритуальную работу, проводя огнём по воздуху, создавая танцующие огненные всполохи, которые сверкали в тишине, отбрасывая тени на его лицо. Джин сжал губы, стараясь не дать своему телу выдать слабость. Огонь касался его кожи, и хотя это было необходимо, его глаза не отрывались от одного человека — Юнги. Он искал его взгляд в толпе, но тот был упрямо направлен вперёд. Юнги будто не видел его, не замечал. Джин ощущал, как его грудь сжимается от того, что альфа оставался таким отстранённым, таким холодным. И в тот момент, когда жрец протянул ему маленький нож, Джин не мог больше сдерживаться. Он поднес его к ладони и, не задумываясь, полоснул по коже. Но злость и обида так переполнили его так, что он порезал руку сильнее, чем следовало бы, боль пронзила его, но он не сделал ни единого движения.

Кровь хлынула из пореза, капая на землю, но Джин крепко сжал рану, не обращая внимания на её пульсирующую боль. Он держал ладонь над чашей, готовясь к ритуалу, но его взгляд все еще был прикован к альфе. Несмотря на всю свою боль, несмотря на своё беспокойство, он продолжал смотреть на генерала, который сидел с каменным лицом. Всё вокруг было как в тумане. В этот момент мир, казалось, замер.

Жрец, не обращая внимания на порезанную руку Джина, аккуратно взял кровь и капнул её в огонь. Яркий всплеск пламени прокатился по воздуху, и в этот момент всё в зале вдруг замерло, как если бы время остановилось. Все ожидали — всё было приготовлено для этого мгновения.

— Омега! — произнёс жрец громко и торжественно, его слова отдались эхом в зале, потрясая пространство своим значением.

В этот момент, спустя секунду после того, как слово прозвучало, Джин почувствовал, как его сердце сжалось от волнения. Это был момент истины, который, казалось, менял всё. И вот именно тогда, когда все взгляды были прикованы к нему, он почувствовал, как на его шею словно легло невидимое бремя.

И вот, в этот момент, когда всё вокруг взорвалось торжеством, Мин Юнги вдруг повернул голову. Его взгляд был полон удивления и, что самое страшное для Джина, ужаса. В его суровых глазах мелькнуло что-то похожее на признание, но одновременно и на потрясение. Он не мог скрыть этого, и Джин видел это.

Он просто улыбнулся. Слабо, едва заметно, но улыбнулся. Эта улыбка была не полна радости — скорее, это была улыбка людей, которые всё понимают, но не боятся. Улыбка того, кто знает свою судьбу, кто не собирается уступать, даже если мир будет против. Джин видел в глазах Юнги ту самую бурю, и эта буря была теперь не только у него в груди.

И вот, наконец, он подошёл обратно к своему месту. Жрец передал ему ткань с заживляющими травами, и Джин, несмотря на всё происходящее, просто беспечно сжал её в руках. Сердце билось всё быстрее, но теперь он знал, что с этим не будет ничего. Он уже не боялся, потому что понял: это был не конец, а начало чего-то гораздо большего. Он был готов к этому, готов к последствиям, готов ко всему, что произойдёт дальше.

Джин слышал, как в зале раздавались потрясённые и разочарованные вздохи. Он слышал, как люди вокруг него шептались, как их взгляды ползли по нему, но ему было всё равно. Эти звуки, эти взгляды, этот осуждающий шепот — они не имели для него значения. Он сжал ткань в руках так сильно, что пальцы побелели, а боль в ладони стала остриём, которое он ощущал каждый раз, когда решался сделать следующий шаг. Но сейчас эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри него. Он встал, величественно, с таким гордым, но одновременно сломленным взглядом, что казалось, его тело с трудом могло не сломаться от этого внутреннего тяжёлого бремени. Он повернулся к родителям, а затем — к людям, собравшимся в зале, и, не позволяя себе даже намёка на колебания, низко поклонился.

Он видел, как его отец, король, играл желваками от злости, как его брови сжались в жестокой, неприязненной гримасе. Но Джин знал — это было только начало. Всё, что он сделал до сих пор, всё, что происходило здесь и сейчас — это было лишь ничтожной частью того, что ему предстояло пережить. Он знал, что теперь уже не будет пути назад. Он был готов к этому.

После поклона он снова поднял голову и обратился к родителям. Тон его голоса был спокойным, но под ним скрывался такой груз, что казалось, его слова не могут найти выхода. Тишина в зале сделала его голос ещё громче, как если бы каждый его шаг эхом отдавался в этом огромном пространстве.

— Ваше Величество, — произнёс он, и в этот момент в его голосе не было ни гордости, ни страха, только боль и безысходность. Он медленно опустился на колени, его тело тяжело соприкоснулось с полом. Он приложил лоб к земле — не просто в знак почтения, а в знак полного подчинения, как если бы его собственная душа была готова рассыпаться от тяжести того, что ему предстояло сказать. — Прошу прощения, что не оправдал ваших ожиданий.

Тихий, но всё усиливающийся гул прошёл по залу. Взгляды людей становились всё более осуждающими, всё более чуждыми и отталкивающими. Но Джин не обращал на это внимания. Всё, что он ощущал, это была пустота. Тоска и боль, которые не позволяли ему дышать, которые захватывали всё существо, но в которые он уже не мог вернуться.

— Прошу, выслушайте меня в последний раз, — его слова звучали, как молитва, как последняя попытка найти понимание в глазах тех, кто его родил, тех, кто дал ему жизнь, но так и не смогли понять его. — Прошу Вас не как короля, а как отца.

Джин поднял голову, встретив взгляд отца. Он видел, как тот бледнел на глазах, как его лицо становилось каменным, как его глаза, полные разочарования и презрения, смотрели на него свысока. Но это уже не имело значения. Джин был готов смотреть в глаза тому, кто всегда должен был быть его защитой, но теперь стал тем, от кого ему нужно было отречься.

— Отец, уже долгое время я чувствовал, что не буду альфой. Я понял это, когда полюбил всем сердцем человека, которого не достоин. — Эти слова были как нож в груди, и, казалось, он ощущал их каждое произнесение, как если бы они разрывали его изнутри. Его сердце билось тяжело, в груди стоял такой тяжёлый ком, что становилось трудно дышать. — Я каждый день мечтал о том, чтобы быть омегой, и чем старше становился, тем сильнее утверждался в своих чувствах.

Зал снова наполнился гулом — ошеломленным, потрясённым, полным негодования и возмущения. Но Джин снова не обратил на это внимания. Это не имело значения. Весь мир мог осуждать его, а он продолжал говорить, не в силах остановиться. Он был доведён до этого момента, и теперь все его чувства вырывались наружу, не ведая границ.

— Зная, что вы с папой желали альфу, я тайно мечтал о другом, — его голос стал хриплым, как если бы каждое слово вырывалось через боль, через разрыв внутри. Он пытался удержать себя, но слёзы подступали к глазам, и он едва сдерживал их. — Отец, позволь мне быть с тем, кого выбрало моё сердце, или отошли меня в монастырь, потому что жизнь без этого человека — невыносима.

Словно внезапно весь мир замер. Зал, люди, отец — всё исчезло, остался только он и его отчаяние. Джин смотрел на своего отца, который стоял как скала, его лицо каменное и безэмоциональное, но в глазах всё же проскальзывала скрытая боль. Всё, что он говорил, и всё, что он чувствовал, было правдой. Он не мог изменить того, что было в его сердце. Он не мог изменить того, что чувствовал. И пусть весь мир против него, пусть его отец и мать отвергнут его — он был готов это принять. Он был готов жить с этим одиночеством, с этой болью, только бы быть с тем, кого любил.

В зале царила тишина, но Джин уже не мог её терпеть. Он знал, что ничего не изменит, что путь назад ему не вернуть. Но если хотя бы эти последние слова донесут до его родителей то, что он чувствует, если хотя бы они поймут его хотя бы на мгновение, то эта боль, эта тоска, возможно, не будет совсем бесполезной.

— Кто он? — грозно спросил отец и Джин без колебаний в голосе ответил.

— Генерал Мин Юнги.

Зал гудел так сильно, что Джин едва мог разобрать, что говорят вокруг него. Шепот, возмущенные возгласы, шум, который нарастал, как буря, заполнил пространство. Он ощущал, как это всё давит на его грудь, как если бы воздух становился всё тяжелее, а мысли все более туманными. Он не мог понять, что именно они обсуждают, не мог разобрать их слова, но он знал одно — они все осуждают его. Это было нечто большее, чем просто недовольство. Это было словно приговор, звучащий в каждой их интонации, в каждом взглядe, направленном на него.

Король, не в силах больше терпеть этот хаос, поднял руку, и зал мгновенно замолчал, словно его жест был сигналом для того, чтобы все затихли. Лишь шёпот эхом разнесся по залу, когда его глаза, полные презрения, сковали Джина. В этих глазах было столько боли, столько разочарования, что Джин ощутил, как его собственная душа сжимается, как в груди холодеет. Но он оставался на коленях. Он не мог встать, не мог отступить. Несмотря на боль, несмотря на то, что его мир рушился, он знал, что сдаваться — значит предать себя.

Намджун, сидя рядом, прошептал его имя, его голос был полон горечи, но Джин не мог ответить. Он просто слушал, чувствуя, как всё вокруг становится чужим и непонимающим. Но потом, как будто очнувшись, Намджун взглянул на короля и, хоть и сдерживая эмоции, сказал:

— Ваше Величество...

Король не дал ему продолжить, его голос прорезал тишину, будто остриё ножа, пронзая всех своим гневом и властью.

— Тихо! — прогремел его приказ, и от этих слов в зале снова стало абсолютно тихо, будто всё замерло. Он посмотрел на Джина с таким выражением, что казалось, он мог разорвать его взглядом. — Это твое окончательное решение?

Джин не ответил сразу. Он просто кивнул. Он чувствовал, как каждое его движение отдается болью в теле, как его сердце, с каждым ударом, становится всё более тяжёлым. Он знал, что это не просто вопрос. Это было не просто утверждение. Это был момент, когда он потеряет всё, но, несмотря на это, он был готов к этому. Он был готов отдать все, лишь бы не отречься от своих чувств, от того, что было важнее всего.

Король, стоя в своём величии, призвал Мин Юнги, как если бы его голос был молнией, готовой сразить всё на своём пути.

— Генерал Мин Юнги! — его голос был как удар, и Джин замер, ожидая, что произойдёт дальше. Всё тело его наполнялось напряжением. Он знал, что этот момент будет решающим. Он знал, что его любовь и его чувства будут поставлены под угрозу.

— Отец! — Джин чуть не соскочил со своего места, не в силах больше оставаться на коленях, но взгляд его отца, холодный и тяжёлый, словно цепи, которые сковывали его, не позволил ему двигаться. — Он не знает о моих чувствах... — прошептал Джин, но этот шёпот был как последняя надежда, как тихая просьба, но не было никого, кто бы её услышал.

В зале было так тихо, что можно было слышать, как каждый вздох, каждый взгляд, каждая эмоция перехватывается между ними. Джин чувствовал, как его грудь сжимается от отчаяния, и его сердце готово разорваться от тех слов, которые он собирался услышать.

— Ваше Величество, — прогремел стальной голос Мин Юнги, и, как и ожидалось, это вызвало новый поток шёпота и удивления в зале. В этих словах было что-то, что заставляло сердца тронуться, но одновременно не позволяло забыть о трагичности происходящего.

Король посмотрел на генерала, и его взгляд был полон железной решимости. Он не мог и не хотел скрывать своего недовольства. Всё в его позе, в каждом слове было направлено на то, чтобы поставить точку в этом вопросе.

— Что связывает тебя с младшим принцем? — спросил он, его голос был ровным, но в нём ощущалась скрытая угроза, как если бы этот вопрос был направлен не только на Юнги, но и на самого Джина. Всё вокруг замерло в ожидании ответа, и Джин почувствовал, как его сердце колотится в груди, готовое разбиться ещё раз. Он знал, что этот вопрос — его судьба, его конец. Ответ генерала мог стать той самой последней искрой, которая взорвет всё.

— Это правда? — его отец произнес эти слова так, как будто хотел в одно мгновение стереть всё, что было.

Мин Юнги стоял, его глаза не отходили от короля. Он знал, что этот момент будет решающим. Но его слова, когда они наконец прозвучали, были полны того самого достоинства и решимости, которые Джин так долго искал.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — начал генерал, его голос был твёрдым, как сталь, но в нём также звучала тихая грусть, будто он уже знал, что не сможет избежать наказания. — Я готов принять любое Ваше наказание.

— Я услышал достаточно. Взять его! — голос короля прорезал тишину, и слова его звучали как приговор. От этого приговора сердце Джина сжалось, словно перед лицом неизбежного. Его тело будто стало тяжёлым, а мир вокруг помутнел. Ужас, холодный, пронизывающий, сковал его, и, не отдавая себе отчёта в своих действиях, он подскочил со своего места. Он не мог оставить всё так, не мог просто сидеть и смотреть, как уничтожают того, кого он любил.

Он бежал, несмотря на мрак, который сгущался вокруг него, несмотря на тяжёлые взгляды всех присутствующих. Он добежал до генерала, сжимая его взглядом, как будто пытался забыть, что происходит. Все вокруг, казалось, сдерживали дыхание, не смея вмешаться, но для Джина уже не было пути назад.

— Я сказал, взять его! — голос короля снова прорезал воздух, полный напряжения и страха, но Джин не слушал. Он не мог. Он не мог позволить этому случиться.

— Нет! — крик его был полной противоположностью всему, что происходило вокруг. Он бросился в объятия Мин Юнги, словно это был его последний шанс. — Прости меня, хён. Прости за мою любовь, но я не дам тебе умереть вот так! Это всё моя вина, и я исправлю это. Я сделаю всё, чтобы тебе не пришлось страдать!

Он не давал Юнги шанса возразить. С руками, дрожащими от страха и боли, он вытащил нож, скрытый за его спиной, и, не колеблясь, повернулся к отцу. Всё вокруг стало тусклым, как если бы время замедлилось. Он видел лица, искажённые страхом и негодованием, слышал крики и восклицания, но в этом моменте было лишь одно: его любовь, его единственная, безоглядная решимость защитить того, кого он любил, любой ценой.

Он вонзил нож в своё тело, чувствуя, как холодная сталь проникает в его грудь. В последний момент, когда его глаза начинали мутнеть от боли, он почувствовал, как слабость охватывает его, но всё же улыбнулся. Он не знал, что будет дальше, но знал одно — он сделал это, ради Юнги, ради того, чтобы спасти его. Это было единственным, что он мог сделать.

— Сокджин! — закричали одновременно король, Намджун и папа. В их голосах было столько боли, столько страха, что даже от них Джин не мог убежать. Но это уже не имело значения. Он чувствовал, как его тело теряет силы, как оно опускается, и вот уже мир расплывается перед его глазами.

Мин Юнги подхватил его, его сильные руки удержали его падающее тело, и вдруг, как в замедленной съёмке, Джин ощутил, как его голова опускается на плечо генерала. С каждым вдохом ему становилось всё труднее, но он не мог позволить себе закрыть глаза. Он не мог уйти так, не сказав этого.

— Джин... — голос Юнги был полон боли, полон негодования и тоски, но также в нём звучала такая безмерная нежность, что Джин едва сдерживал слёзы. — Что ты сделал? Зачем?

Джин почувствовал, как его лицо теряет все силы, но он улыбнулся, так, как мог улыбаться только с ним, так, как мог бы улыбаться только в последние мгновения своей жизни.

— Я люблю тебя, хён. Я готов быть твоей тенью, — тихо и мягко произнёс он, не обращая внимания на боль, которая буквально вырывала из него жизнь. — Я всегда буду с тобой, хён. Буду защищать тебя, где бы ты ни был.

Он не знал, что происходит вокруг. Он не слышал криков, не видел шокированных лиц, не видел, как дворец наполнился хаосом. Его мир сузился до одной единственной точки — Юнги. Он откинул в сторону нож, и, словно отрываясь от реальности, присел на колени, чувствуя, как всё тело сотрясает судорога. Но не это было важно. Важным было то, что в этот момент, даже с болью, он был рядом с ним, с тем, кто значил для него всё.

Он повернулся к своему отцу, и несмотря на ту бездну боли, которая разрывала его внутри, он склонил голову, в знак покорности. В этот момент он был готов отдать всё, чтобы его отец услышал его, чтобы он понял его последнюю просьбу.

— Отец, прими мою душу, вместо души Мин Юнги, — проговорил он, его голос стал слабым, но наполненным решимостью. — Он ещё прославит нашу империю, а я буду присматривать за ним.

Он приложил лоб к полу, чувствуя, как его тело теряет силы, как холод пробирает его до костей. В этот момент он знал, что его душа уходит. Но не было ни страха, ни сожаления. Всё, что он оставлял — это любовь.

***

Мин Юнги, почувствовав, как Джин теряет сознание, быстро притянул его к себе. Его сильные руки обвили его тело, как крепкие путы, пытаясь удержать его, не дать ему уйти. Но Джин уже не мог больше бороться.

Крик Юнги был полон такой глубокой боли и отчаяния, что казалось, весь дворец содрогнулся от этого крика. Это был крик, который эхом отозвался в сердце каждого, кто его слышал, и в тот момент Джин знал, что его любовь была не напрасной.

Он закрыл глаза, ощущая, как его жизнь уходит, унося с собой все его боли и терзания, и, возможно, где-то в глубине его души, он чувствовал, что, несмотря на всё, он, наконец, обрел свой покой.