ГЛАВА 2

За пролитой кровью не всегда следует новая кровь.Идеального суда не существует, но к нему можно приблизиться.Иногда лучше возместить ущерб соразмерной стоимостью, не прибегая к насилию.Главное – судья должен быть беспристрастным.Но безнаказанность порождает попустительство и вседозволенность.А вседозволенность ведёт к потере человеческого облика.Они перестанут быть людьми. Бойся их... и беги...

Книга Пророчеств Рад Гаала.

Комфортабельный пассажирский шаттломобиль плавно опускается у западных ворот императорского дворца. Его фюзеляж, отполированный до зеркального блеска, холодно сверкает под светом фонарей. На боках – неизменный символ династии Кейсарра: чёрный тюльпан в алом обрамлении. Отражение герба дрожит на полированном металле, словно нечто живое, трепещущее.

Предвестник новой жизни.

Ворота, ведущие прямо в гарем, не просто массивны и высоки – они монументальны в своём молчаливом устрашении, словно стараются скрыть за собой саму суть того, что происходит по ту сторону. Это не вход, а рубеж, за которым исчезают чужие судьбы.

Здесь дежурит особый отряд дворцовой стражи – кайеры. Они молчаливые, нечеловечески неподвижные фигуры в зелёных мундирах. Их лица намеренно скрыты глубокой тенью от специальных фуражек, чей козырёк сужает обзор до минимума, не позволяя им взглянуть на обитательниц гарема. Они слепые стражи запретного.

Как только двигатели шаттломобиля замолкают с тихим шипением, раздаётся короткая, как щелчок, команда. Стражники резко, будто единый механизм, встают по стойке смирно, низко опустив головы. Их поза кричит: «Нас здесь нет, мы – лишь тень, формальность».

Из распахнувшихся ворот бесшумно выбегают оскоплённые служители. Их движения быстры, выверены до автоматизма, словно это не люди, а ожившие шестерёнки в механизме дворца.

Двери шаттломобиля отъезжают в сторону, и поток девушек выплёскивается наружу, в прохладный ночной воздух. Сальву, как и остальных тянут вперёд за локоть, даже не оглядываясь, проверяя, сопротивляется ли она. Нет смысла. Бежать некуда. Шеренга из сотни девушек, по четыре в ряд, покорно и быстро движется внутрь двора, в глотку неизвестности. Без лишних слов. Без стонов.

И тогда девушка слышит его – глухой, окончательный лязг массивных ворот, захлопывающихся за её спиной. Звук, отсекающий прошлое.

И только теперь, в гробовой тишине двора, холодная, как сталь, мысль окончательно пробирается в её сознание, пронизывая душу ледяной иглой: выбраться отсюда будет немыслимо, невыносимо сложнее, чем она могла подумать.

Очевидно, их всех купили. Как вещь.

Утром, на невольничьем рынке. Статный чернокожий мужчина, неторопливо рассматривавший товар. Его взгляд ленивый, оценивающий, как у человека, который может позволить всё.

Но зачем ему столько девушек?

Глупый вопрос.

Имеющему возможность, причины не нужны, как говорила её мать.

Сальва даже слышит голос матери в своей голове. Так говорят у них, на Крооне. В больших городах их мира тоже хватает богачей, жаждущих захапать больше, чем смогут унести. Но в священном лесу, в их маленькой деревушке, такое немыслимо.

Здесь же – возможно всё.

Но где здесь? Что это за мир? Сальва пока не знает.

Во внутреннем дворе их уже ждут. Их встречают другие люди.

Фигуры в тёмных длинных до земли камзолах, они двигаются без суеты, без слов, с отточенной уверенностью тех, кто делает свою работу не в первый раз. Мужчины со странными приборами, женщины постарше, также в камзолах, но без приборов – им они и не нужны.

Они знают, что искать.

Женщины осматривают каждую. Сухие руки копошатся в ушах, волосах, во рту. Скользят по коже, оставляя за собой липкое чувство чужого вторжения. Пальцы растягивают веки, давят на язык. Заглядывают даже между ног.

Сальва стоит неподвижно, стиснув зубы, но кто-то из девочек кричит.

Хрясь!

Оплеуха.

Та, что бьёт, толстая, с красным лицом, самая важная из женщин в камзолах. Она что-то резко выкрикивает, и девочки, всё ещё дрожа, снова выстраиваются в ровные шеренги.

Потом приходят мужчины.

Они вставляют длинные трубки девушкам в рот. Сальва чувствует холод металла, давящий на язык.

Её начинает тошнить.

– Аалайа.

Толчок в бок. Сальва вздрагивает.

Рядом стоит рыжеволосая девчонка, ровесница. Тычет пальцем в грудь и повторяет:

– Аалайа.

Девушка снова привлекает внимание Сальвы. Сальва смотрит на неё непонимающе.

– Я не понимаю, – бурчит она на родном языке.

Рыжая снова что-то говорит, но это просто звук. Никакого смысла. Сальва вопросительно смотрит в ответ и раздражённо пожимает плечами:

– Ну не понимаю я ни слова на вашем языке. Прости.

Девушка моргает своими огромными глазищами, потом повторяет, на этот раз медленно, как объясняют глупому ребёнку:

– Аа-ла-ай-а.

Тычет себя в грудь. Повторяет ещё и ещё. А потом показывает на Сальву и ждёт. Наконец несчастная соображает, чего от неё хотят и, что нужно сделать.

– Сальва, – отвечает она. – Меня зовут Сальва.

Её голос дрожит. Она моргает, борясь с подступающим отчаянием.

– Но я ненадолго здесь, будь уверена.

Рыжая качает головой. Сальва тоже качает головой.

– Куда нас привезли, ты знаешь? Ах, да, даже если вдруг ты и знаешь, то объяснить не сможешь. Чёрт, ты же даже не понимаешь меня...

Рыжая, с сожалением на лице, пожимает плечами. Она совершенно голая, как и остальные. Сальва всю дорогу с любопытством разглядывает её. Бледная кожа, вся в разбросанных жёлтых пятнышках, что придаёт её виду доброжелательности и детской наивности. Веснушки. У людей с Крооны такого не бывает. Долгий, худой нос. Ярко очерченные губы.

Но больше всего волосы.

Сальва не может оторвать глаз. Она впервые видит подобное. Они совершенно другие. Мягкие. Лёгкие. Совсем не такие, как тяжёлые, жёсткие волосы женщин её племени.

– Красивые у тебя волосы, подруга, – наконец произносит Сальва, словно в оправдание, увидев, что незнакомка заметила, как она пялится на неё. Рыжая, конечно же, не понимает ни слова.

Сальва улыбается, осторожно касается прядки.

– Красивые, – повторяет она, теперь уже для себя.

Только бы выбраться отсюда. Только бы не сломаться.

Аалайа улыбается. Мягко, доверчиво, как будто они знакомы всю жизнь. Глаза у неё светятся, как утреннее солнце на воде. Она что-то нежно мурлычет на своём забавном языке, и в этом звуке ощущается тепло, спокойствие, приглашение. Сальва не понимает ни слова, но отвечает похожим звуком, и Аалайа кивает, будто они разговаривают на одном языке. Так, обмениваясь чуждыми, но странно уютными звуками, они идут вперёд, пока не оказываются перед массивной дверью.

Когда её открывают, Сальва замирает.

Жаркий пар встречает их первым. Густой, тягучий, наполненный ароматом цветов, пряных трав и чего-то сладкого, тёмного, тёплого. От всего этого у Сальвы кружится голова. Пар стелется по полу, окутывает кожу, пробирается в лёгкие, заполняя всё изнутри.

А потом – свет.

Тонкие золотые лучи падают с высоких окон, режут дымку, рассыпают по мраморному полу длинные светящиеся ленты. Пол и стены – сплошной мрамор, гладкий, бесконечно холодный под пальцами. Он сияет в этом странном, мягком свете, будто в глубине камня заперто собственное солнце.

Мрамор. Гладкий, холодный, бесстыдно роскошный. Он везде. Стены, колонны, даже умывальники, выдолбленные, словно в древнем храме. Вода из них стекает едва слышным шелестом, будто общается с тенью на полу.

Высокий сводчатый потолок утопает во влажной дымке, а тонкие лучи света, пробиваясь сквозь крошечные оконца, разливают повсюду золотые дорожки. На стенах золото. Словно из старинной волшебной сказки. Узоры, линии, завитки. Переплетённые в завораживающий танец линий, спиралей и крючков. Они не имеют смысла. Или, наоборот, хранят в себе тайну, которую Сальва не может разгадать. Она почти слышит, как они шепчут что-то на незнакомом языке, как цепляются за её мысли, как тянут её глубже в это место. Они будто дышат, перетекают друг в друга, ловят взгляд и не отпускают. Сальва не знает, что это. Письмена? Символы? Или просто орнамент, игра форм, узор, придуманный для красоты? Но взгляд цепляется за них, выискивает в них смысл, которого, если и нет, хочется придумать самой.

Она делает шаг, другой. Голова чуть кружится. От жары, от запахов, от тяжёлого пара, от всей этой чуждой, непостижимой красоты.

Звуки капающей воды разносятся по залу, плетутся по стенам, шепчутся в густом воздухе. Шепчут, шепчут и шепчут. Кто-то негромко говорит, но слова тонут в общем гуле, теряются в шелесте капель.

В глубине зала мерцают крошечные отражения в воде. Здесь красиво. Но не той привычной красотой, что радует сердце, а той, что вызывает тревогу. Слишком идеально, слишком чисто, словно подготовлено для чего-то большого, значимого.

Их подводят к умывальникам. Металл ковшей холодит пальцы. В её руку вложили ковш, кусочки мыла пахнут так сладко, что от запаха становится не по себе. Запах цветов, тяжёлый, сладковатый, течёт в лёгкие, наполняя грудь. Вода скользит по коже, теплом растекается по телу.

Сальва не двигается. Держится настороже.

Зачем столько заботы для них, для рабынь, купленных у пиратов? Это подготовка? Прелюдия перед чем-то? Или просто традиция?

Что это?

Гостеприимство? Фальшивая забота? Зачем их моют? Для чего?

Она ждёт подвоха.

Но подвоха всё нет.

Только тёплая вода. Только мрамор под ногами. Только цветочный запах, заполняющий голову.

Вокруг неё девушки уже не боятся. Их обнажённые тела, ещё недавно измождённые, покрытые дорожной пылью, теперь блестят в приглушённом свете. Они разговаривают между собой тихо, спокойно, почти весело. Их лица больше не искажены страхом, плечи расслаблены. Кто-то даже улыбается.

Эта покорность раздражает.

Где страх? Где злость?

Как можно так быстро забыться? Как можно так легко принимать всё, что с тобой делают?

Сальва закрывает глаза и представляет, что находится в другом месте, где нет страха и боли, только тепло и покой. Зачерпывает воду. Проводит рукой по коже. Дрожь. Слишком тепло, слишком приятно. Слишком опасно. Она чувствует, как её охватывает странная, почти сонная нега. Как тяжесть в груди отступает. Как исчезает тревога. Горячая вода стекает по её коже, пальцы медленно скользят по ней, намыливая, смывая грязь, усталость, страх.

Нет.

Только на мгновение. Совсем ненадолго.

Позволить себе забыться.

Просто вдохнуть этот странный, сладкий воздух. Просто замереть, согретая теплом воды.

Жаль, что здесь нет девушек из её племени. Кроонки не забываются, кроонки держатся друг за друга. Они бы уже думали, как выбраться отсюда.

Но ничего.

Время ещё есть.

Времени предостаточно.

Сальва открывает глаза.

Она будет смотреть, слушать, ждать.

Девушкам выдают полотенца. Огромные, тяжёлые, пропитанные всё тем же паром и ароматами трав. В них можно укутаться целиком. Ткань обволакивает кожу, впитывает влагу, дарит мимолётное ощущение защищённости. Но уже через минуту их выводят наружу.

Сальва сразу замечает: их разделяют. Чернокожие мужчины, в одинаковой одежде разного цвета, ведут группы в противоположные стороны. Почему так? Она старается уловить логику, понять принцип разделения, но пока не находит ответа.

Коридор выводит в большой зал. Дверь за спиной тяжело закрывается, отрезая их от прежнего пространства. В зале пахнет сухими цветами, пылью ковров и чем-то резким, металлическим, что едва уловимо, но неприятно.

Потолки высокие, окон нет. Купол увенчан теми же узорами, что она видела раньше: плетёные золотые нити бегут по поверхности, переплетаются, образуют непостижимые символы. В центре висит люстра. Огромная, тяжёлая, усыпанная сверкающими кристаллами. Золотая цепь тянется вверх, теряется в куполе.

Свет идёт только от люстры, резкий, яркий, слишком концентрированный.

Пол устлан густым, мягким ковром, с узорами цветов. Стены обиты изумрудной тканью, по которой золотыми нитями вышиты тюльпаны. Вдоль них тянутся широкие диваны. Они кажутся слишком мягкими, слишком удобными. Неестественными в этом напряжённом пространстве.

Сальва оглядывается.

Она ищет Аалайу.

И находит.

Рыжеволосая девчонка стоит в конце ряда. Волос почти не видно. Они спрятаны под полотенцем. Аалайа замечает её взгляд и радостно машет руками, что-то выкрикивает. Но лысый мужчина в бордовом камзоле поворачивается к ней и резко говорит что-то короткое, отрывистое. Грубый тон, почти рычание.

Аалайа замолкает.

Лысый выходит на середину зала. Он говорит. Голос его гулко разносится под куполом, заполняет собой пространство, сотрясает воздух. В речи много пауз, много тяжёлых ударных звуков. Он объясняет что-то важное. Остальные слушают внимательно.

Сальва тоже слушает. Пытается разобрать хотя бы одно слово. Но всё чужое, неразборчивое. Напряжение садится в плечи, давит на виски. Она не знает, сколько прошло времени. Ей остаётся только ждать.

Когда мужчина заканчивает, к девушкам подходят ещё двое. Они были здесь с самого начала, стояли позади, молчали. Их камзолы – синие. В руках странные приборы, которые они периодически подносят к лицу, что-то туда вбивают.

Они подходят к каждой. Спрашивают. Записывают.

Сальва следит за ними, но смысл происходящего ускользает.

И вот очередь доходит до неё.

Они смотрят, ждут.

Она молчит.

Они снова говорят одно и то же. Снова и снова, с каждым разом быстрее и резче.

Сальва не отвечает.

Что сказать?

Она не знает этих слов.

Мужчины переглядываются. Один раздражённо вздыхает, другой подзывает жестом лысого в бордовом. Тот подходит, смотрит на неё с лёгким любопытством, затем протяжно хмыкает.

Медленно вдыхает.

Шумно выдыхает.

Снова хмыкает.

Что-то спрашивает.

Она молчит.

Он спрашивает снова.

Пустота.

Молчание.

Тогда он поворачивается к остальным девушкам. Те переглядываются, не знают, что сказать. Одни пожимают плечами, другие опускают глаза.

И тут Аалайа выходит вперёд.

Говорит.

Быстро, уверенно, срываясь на мольбу.

Сальва слышит своё имя.

Что-то внутри надрывается.

– Да! – она делает шаг вперёд, слова вырываются с хрипом. – Я Сальва! Я с Кроона! – Её голос поднимается выше, срывается. – Кроонка, слышите? Отпустите меня домой!

Грудь сдавливает судорогой. Слёзы подступают неожиданно, горячие, стыдные. Она трёт лицо, пытается смахнуть их, загнать обратно, но они катятся, не слушаются.

– Кроон! – теперь это уже крик. – Слышите меня?! Отпустите! Отпустите, нелюди!

Бордовый поворачивает голову к писцу. Тот едва заметно кивает и исчезает за дверью. Аалайа тянется к ней, хватает за руку, шепчет успокаивающе. Гладит по голове. Сальва глотает воздух, судорожно, тяжело. И вдруг голос.

– Успокойся, малышка.

Мягкий. Тёплый.

Родной.

Она поднимает голову.

Женщина.

Кроонка.

Её кожа, её улыбка – такие знакомые, такие невозможные здесь. Женщина делает шаг ближе, берёт её за плечи.

– Успокойся малышка. Не бойся. Не стоит теперь бояться, с тобой здесь всё будет хорошо. Тебя никто не обидит.

Сальва дрожит.

И снова плачет.

Но уже не так.

Не от отчаяния.

Женщина притягивает её ближе, обнимает, укачивает, как ребёнка.

– Тебе нечего бояться, дитя. Здесь тебя никто не обидит. Я Кристэйель. Когда-то меня звали Балиба. Я тоже с Кроона.

– Сальва... – шепчет она, прячась в это тепло. – Меня зовут Сальва.

Слова текут, рвутся, обгоняют друг друга.

– Нас похитили! Деревню... пираты... Они... Они не отпустят меня, правда?

Кристэйель проводит пальцами по её волосам.

– Всё в порядке, родная. Здесь тебе будет хорошо. Я обещаю.

Сальва хочет верить.

Сальва словно ощутила, как проваливается в тёплый, обволакивающий мрак, будто море вдруг решило стать милосердным и бережно утянуть её вглубь, туда, где нет ни боли, ни страха. Сквозь сон она всё ещё слышит отголоски чужих голосов. Приглушённые, будто сквозь толщу воды. Кто-то говорит мягко, успокаивающе. Кто-то отдаёт короткие приказы. Кто-то, кажется, смеётся, но не зло, а как будто с облегчением.

А потом... пустота.

И вот, сквозь завесу полусна, она ощущает движение. Тело подрагивает, но не от страха, а потому что кто-то несёт её на руках. Мышцы вялые, будто их расплавили. Голова где-то далеко, тяжёлая, неподъёмная. Она пытается открыть глаза, но веки словно сделаны из свинца. Где она? Кто её несёт?

Тепло.

Чужие руки. Осторожные, уверенные. Лёгкое покачивание: то ли её убаюкивают, то ли просто идут не спеша.

– Спит? – Чей-то голос, на родном языке, приглушённый, словно сквозь ткань.

– Почти, – отвечает другой, сухой, но спокойный. – Травы подействовали.

Травы.

Внутри что-то тревожно шевельнулось. Она захотела спросить, что за травы, но губы её не слушаются.

Чужие руки укладывают её на что-то мягкое. Ткань холодит кожу, но очень приятно. Где-то рядом слышен тихий плеск воды. Шорох. Другой, сдержанный женский голос говорит что-то непонятное, а звук её слов напоминает убаюкивающую песню.

Сальва открывает глаза.

Тьма.

Нет, не совсем. По комнате, если это вообще комната, разбросаны мягкие огоньки. Тонкие нити света словно стекают с потолка, сплетаясь в изящные, замысловатые узоры. В воздухе витает аромат чего-то сладкого, чуть пряного, но не резкого.

Она моргает, пытаясь понять, где находится.

– Очнулась?

Голос. Низкий, женский.

Сальва медленно поворачивает голову.

Перед ней – та же женщина, в объятьях которой она уснула. И другая – высокая, с осанкой такой, что сразу понятно – она здесь главная. Её кожа не тёмная, как у кроонцев, но в глазах, что-то странное, неуловимо доброе. Она одета в лёгкую, полупрозрачную ткань, струящуюся вокруг неё, как дым.

Сальва делает вдох.

– Где я? – голос её звучит хрипло.

Женщина улыбается.

– В безопасности.

– Наследник объявлен, ваша милость, и это как нам уже известно, не..., – молодой сулгар Кэрвийол Кейсарра говорит легко, с ленивым безразличием, будто читает результаты гонок на эйгарах. Но вдруг осекается. Глаза его бегло скользят к достопочтенному галкураму – его отцу, и он замолкает.

Галкурам Дайорил Кейсарра смотрит на сына с тяжёлым, холодным презрением. Безмолвное ожидание давит, как гравитация родного мира. Юноша сглатывает. Легкомысленная улыбка сползает с его лица.

– ...не вы, отец, – наконец выдавливает он, едва слышно. – К сожалению, ваша милость. Несмотря на то, что по праву...

Огромное светило за окном почти тонет в океане. Ещё мгновение, и мир поглотит темнота. Галкурам всегда любил мир Рейссара, доставшийся ему по наследству от отца вместе с соседней планетой близнецом Кейсарра, родным миром их великой династии и Тайсарра – третьей планетой в системе Кайесерра.

Галкурам медленно вдыхает, наполняя грудь воздухом, терпким от солёного ветра.

– Эта злобная сука, – негромко произносит он, словно пробуя слова на вкус. – Решила посадить на трон выродка кузины Эстэйель. Любопытно... Как она убедила Совет? Снова малолетний император, снова регентство...

Он скользит взглядом по стеклу, замечая в отражении своего сына. Улыбка вернулась на лицо Кэрвийола, но теперь она другая – осторожная, угодливая.

Кэрвийол, на лицо истинный потомок Дэйниила Завоевателя, умом не особо блещет, по мнению своего высокородного отца, отчего очень расстраивает его, но за неимением другого законного наследника, Дайорилу Кейсарра, кузену последнего истинного императора, как он любит повторять в близком окружении, приходится вкладывать все свои силы и средства, в будущее этого ребёнка.

– Но почему маллахи идут у неё на поводу? – спрашивает юноша, чуть поддаваясь вперёд. – Разве их слово не весомее, чем у безродной...

– Маллахи? – галкурам поворачивается, бровь его взлетает вверх. Он говорит медленно и высокомерно. – Они уже давно превратились в обычных торговцев пыльцой. Жалких, безмолвных.

Скалистый обрыв под ногами, основанием уходящий в беспокойный, как и всегда океан Слёз, омывается высокими воинственными волнами, разбивающими свои злобные хребты о грубые чёрные камни. Каждый раз эта картина завораживает Дайорила своей убийственной настойчивостью. Напоминая, как в своё время их великий предок Дэйниил Кейсарра, по прозвищу Завоеватель, выстоял в войне с разрозненными старшими династиями в умирающей тогда галактике, объединив все миры под своим именем и создав империю равной которой не было со времен древней республики.

Он поворачивается к сыну. Делает шаг вперёд, и Кэрвийол рефлекторно отступает. Отец не бьёт, но от его взгляда бывает больно.

– Великое Сознание..., когда-то маллахи сыграли важную роль в становлении нашей династии Кейсарра, поделившись с нами своими знаниями: утерянными знаниями предков. Великое Сознание направляло наш род, – продолжает галкурам, вглядываясь в кипящий внизу океан. – Но мой кузен, Дэйэрил Десятый, клялся мне, что правил в одиночку. Без их помощи. Он говорил, что все эти «голоса» – только сказки. Он утверждал, что общался с ними всего один раз перед коронацией. Но я уверен – это всего лишь байки. Все эти их проникновенные речи прямо в мозг, полная чушь и давно забытая история, сын мой.

– Вы правы отец, будь Сознание живо, разве допустило бы оно того, что твориться во дворце?

– Говорят, – усмехается галкурам, – ещё пару сотен лет назад, мы с тобой, как и наши предки, могли бы общаться мысленно, совершенно не открывая рта...

Кэрвийол хмыкает, неуверенно.

– Но ведь разве и сейчас это невозможно...? Нужно только научиться..., – перебивает юный сулгар своего отца. – Ведь, ещё недавно... если бы вы знали, отец, что мне говорили в столице...

– Довольно! – Отрезает галкурам. – Ты и твои дружки-глупцы готовы вестись на любые россказни, если они звучат достаточно загадочно.

– А как же здоровье, долголетие, и молодость?

– Теперь эта пыльца не стоит тех денег, что за неё просят священники.

Юноша не спорит. Вместо этого достаёт из кармана миниатюрную шкатулку, нажимает кнопку, и в воздухе поднимается лёгкое облачко пыльцы. Он вдыхает его резко, глубоко, раздувая ноздри. Закрывает глаза, ожидая тепла, которое должно разлиться по телу.

– Пыльца, пыльца... – галкурам смотрит на сына с насмешкой. – Она не спасла твоих кузенов императоров.

– Говорят, их удавили, – Кэрвийол открывает глаза. Голос его срывается на шёпот. Он осматривается, как будто даже здесь могут быть шпионы.

Галкурам ухмыляется.

– Так и есть. – И вдруг громко, гортанно смеётся. – Она и удавила! – Во весь голос заявляет галкурам, и раздаётся громким смехом. – Хм-м, да я могу заявить это прямо ей в лицо! Что она мне сделает? Мне, старшему члену династии...

Он делает шаг к секретеру из массива чёрного дерева Оддта. Там галкурам хранит свою, постоянно пополняющуюся, коллекцию благородных напитков. Достаёт оттуда тёмный бутыль и два стакана. Наполняет их густым, золотистым бренди. Возвращается к сыну, протягивает ему один.

– Вот что действительно стоит своих денег, – говорит он, поднося бокал к губам. – «Смерть в саду». Триста лет выдержки, – театрально заявляет галкурам, рукавом вытирая намокшие бороду и усы. – Когда-нибудь ты научишься отличать благородный напиток от пойла, которым травишься в тавернах.

Кэрвийол делает жадный глоток. Жидкость обжигает горло, разливается жаром в груди. Тепло совсем другое, чем от пыльцы. Более... настоящее.

– А теперь убирайся к своим шлюхам, – галкурам ставит стакан на стол. – Мне нужно подумать.

Кэрвийол уже почти у двери, когда голос отца, словно железная цепь, останавливает его.

– Ты ничего не забыл? – галкурам говорит это спокойно, будто просит принести ещё бренди. – На колени! – В словах есть вес, который не позволяет игнорировать приказ.

Юноша замирает. Его гордость протестует, но тело движется автоматически. Он опускается на мраморный пол, чувствуя холод сквозь брюки. Даже сквозь кожу. Волосы падают на лицо, но он не смеет их стряхнуть. Только ждёт.

Дайорил медленно поднимает ногу, демонстрируя начищенный до блеска чёрный ботинок. Его голос мягкий, но как удар под дых:

– Проси. За всё дерьмо, что ты творишь. За то, что ты заставляешь меня стыдиться. За то, что ты – мой единственный наследник.

Тишина. Не долго.

– Простите, ваша милость, – Кэрвийол снова делает паузу, потом, с отвращением, но почти механически, целует носок ботинка. Поступок, не из любви или почтения. Это стандартная цена за право остаться в игре.

Отец даже не помогает ему встать. Он лишь наблюдает, как сын поднимается, пряча глаза. Уголки его губ вздрагивают. Насмешка или удовлетворение? Возможно, и то, и другое.

Юноша допивает бренди до дна, ставит пустой бокал рядом. Кланяется. Уходит.

Галкурам остаётся у окна. Смотрит на тёмный океан. И на своё отражение.

Скоро всё изменится.

Очень скоро.

Дверь едва успевает закрыться за Кэрви, как его нэ́хик Христон уже рядом, бесшумной тенью проскальзывает следом. Всё это время, ожидавший своего сулгара за дверью, он, поклонившись, спешит следом.

– Всё в порядке, ваша милость? – Христон говорит шёпотом, но в голосе нет почтения, только беспокойство. – Я уж думал, что галкурам...

– Не-е-е, всё чудесно, Бурно, – Кэрви говорит мягко, даже успокаивающе. Почти по-дружески. Но шаг прибавляет.

Нэ́хик мчится за ним, будто ветер за тенью. Христон, сын викалона Бурно, служащий нэ́хиком при юном сулгаре, является ближайшим другом Кэрви. Поэтому порой позволяет себе лёгкие вольности в разговоре.

– Куда так спешим, ваша милость? Вчера ночью... Неужели отец простил тебя за...

– Замолчи, Бурно, – в голосе Кэрви внезапно сталь. – Он даже не в курсе, – юный сулгар врёт, хоть и понимает, что Христон не поверит. – Или ему плевать. Его волнует только трон.

– Но наследник-то объявлен. Кэрви, говорят, твой кузен, будущий Ашурал-император всего на пару лет младше тебя. А ведь после твоего батюшки, ты сам мог бы занять...

– После моего отца, – Кэрви останавливается, поворачивается, смотрит своему нэ́хику прямо в глаза. – Мне достанется титул галкурама. Его миры. Его деньги.

Пауза.

– И его рабы, – Кэрви раздраженно смотрит на приятеля. Он специально подобрал слово «рабы», чтобы прозвучало обиднее. – Включая твоего отца. И тебя.

Он медленно улыбается.

– Ты действительно считаешь, что этого мне будет мало?

– Не думаю, ваша милость, – протянул Христон, сбрасывая скорость.

Христон опускает взгляд. Дыхание его сбивается, но шаг он всё-таки сбавляет.

– Что, обиделся, братец?

Они уже у дверей. Стража распахивает их прежде, чем Кэрви подаёт знак.

– Сегодня гуляем. Сначала паб. Потом «Райское наслаждение». – Он не смотрит на Христона, он уже весь в этом предвкушении. – Отец допоздна пробудет в своем кабинете, строя стратегии и планы, а потом, как всегда, отправится в гарем, трахать сарила́х.

Алкоголь бьёт в голову.

Память стирает лишнее.

Никто не умер.

Переломы заживают.

Деньги Кейсарров смывают любую вину.

Никто и никогда не посмеет возразить великому галкураму Дайорилу Кейсарра.

– Беги за Костэном и Паулем, – бросает он, уже переступая порог. – Я хочу развлекаться.

Дверь захлопывается, как крышка гроба.

Христон остаётся один.

«Райское наслаждение» – название врёт. Название, которое давно стало насмешкой для простого люда. Здесь нет ни рая, ни наслаждения. Только боль, сломанные судьбы и богачи, которые платят за право забыть, кто они. Это даже не гостиница. Это мясной рынок для скучающих богов, некогда столичной звёздной системы, где девственность, как и личность, давно стали расходным сырьём. Сюда не приезжают отдыхать. Сюда приползают, сбросив мундиры, маски, звания, титулы, за последним, что делает их живыми: за властью, выраженной через дрожащие тела, выломанные кости и пыльцу, жгущую разум.

«Райское наслаждение» по сути – элитный бордель с расширенным функционалом. Верхний этаж, люкс: просторный, как ангар. В нём нет ни сундуков, ни шкафов, ни шкатулок, ни намёка на приватность. Только одна гигантская кровать посреди комнаты, словно сцена для извращённой мессы. Простыни шелковые, привезённые издалека, возможно их ткала сама мать настоятельница монастыря Кейтилена, светло-голубые, как кожа на шее у задушенной девственницы. У окна диван, слишком роскошный, даже для императорского дома. Он золотится под светом ламп, будто жаждет крови. Ближе к центру – круглый столик. Хрусталь, цветное стекло, перламутровые вкрапления – игрушка для тех, кто привык наполнять рты шлюх не едой. Поверх – алкоголь. Бутылки россыпью, с разных планет, с яркими пробками и гравировками на них. В центре опылитель. Из чистого хрусталя, наполненный доверху свежей, плотной пыльцой, доставленной утром прямо с Паллатииса. К её цене, запросто можно добавить ещё один ноль. Ноль к жизням девушек, которые этой ночью сломают. Ноль к телу. Ноль к воле. Ноль к душе.

– Какой кайф, – выдыхает черноволосая, босая, с крепкой грудью и пустым взглядом, шлюха. Полуголая, она не несёт в себе имени, только функцию. Пустой бокал шлёпается на стекло, и она вдыхает пыльцу. Глубоко. Сладко. С жадностью, будто пыльца – это единственное, что ей досталось от жизни. Направляется к изголовью кровати. Глаза закатываются, ступни тают в ковре. По венам растекается огонь, расплавленный вольтажом желания. Она улыбается.

Пыльца мгновенно начала действовать. Обжигая кровь в венах, она разносит приятное тепло по всему телу.

Рядом – вторая. Волосы цвета меди, соски острые, как у голодной сучки. Она отрывает голову Кэрвийола от собственной груди, как будто выдавливает из себя вино, и толкает его вниз: молодого, мокрого от пота, полуобнажённого в одном нижнем белье. Он не человек сейчас. Он самец. Щенок на пике возбуждения. Рычит, когда падает в шелка, руки в стороны, рот открыт, как у новорождённого, которому вот-вот вставят соску. Дыхание спирает, словно во время полета с обрыва.

Теперь обе, распаленные желанием, сидят у изголовья кровати. Одна скользит вниз, всё глубже, и глубже, медленно, тщательно, с тоской женщины, которой уже наплевать на себя. Вторая, с золотыми глазами, облизывает его живот. Его кожа – смесь цветочных масел, солёного пота и пыльцы. Слишком узнаваемый сладковато терпкий аромат: секс, деньги, безнаказанность. Девушки узнают его вслепую. Сулгар-наследник, один из тех, кто может позволить себе дозу не ради кайфа, а ради статуса. Ради власти. Ради унижения.

Пыльца разгоняет тормоза. Их губы шевелятся по его телу, как щупальца живого существа, и он не сопротивляется. Он наблюдает за собой в зеркальном потолке. Он нравится себе. Его лицо – идеальное отражение власти: красивое, безжалостное, совершенное. Его возбуждает не ласка. Его возбуждает то, как он выглядит в момент, когда его облизывают. Он видит себя не внутри тела, а снаружи. Истинный бог, которому служат. Плоть, которой молятся. Животное, которое может всё.

Он не просто возбуждён, а на грани сумасшествия от собственного отражения. Ему нравится это: как его тело растянуто на шелках, как его любят, потому что обязаны. Потому что за это уплачено. Он смотрит в свои глаза, и видит там не себя, а икону. Святое изображение самого сладкого греха.

Оргазм почти здесь. Внутри живота гремит, как буря. Как будто тело вот-вот лопнет, и вся накопленная похоть вырвется наружу. Горячими каплями девке на лицо. Но блондинка не просто шлюшка. Она жрица любви. Профессионал. Богиня-проводник, знающая, когда притормозить, чтобы вкус оставался на языке. Она ослабляет хватку, проводит языком вдоль бедра, ниже, к колену, к голени, ступням. Её движения медленные, ленивые, как у змеи, которая уже уверена в победе. Она облизывает пальцы его ног, как будто это губы любимого. Кэрви дёргается, мурашки стучат прямо в кости. По коже шторм.

И это, ещё не пик. Настоящее удовольствие не здесь, не в её прикосновении. Оно на софе у окна.

Костэн и Христон – два его друга, наследники богатых фамилий, в новых золотых ожерельях, подаренных Кэрви в знак преданности, и рубашках с расстёгнутыми воротами, по очереди входят в тонкую, нежную девушку, словно играют в ритуал, где каждая секунда должна быть прекрасной. Они передают её друг другу, как дорогую фарфоровую куклу: с нежностью, с уважением, хоть и без единого чувства. У неё закатаны глаза, и кажется, она не здесь. Или не хочет быть здесь. Один держит её за волосы, другой – за бёдра. Она извивается, кричит от удовольствия или ужаса. Неважно. Эта ночь не различает ни того, ни другого.

На полу, пьяный до беспамятства Пауль, в рубашке, без штанов, присоединился к блондинке. Он, пьяный в дерьмо, братец близнец Христона, как щенок, лижет пальцы Кэрви, громко, смачно, жадно. Затем, с благоговением, как слуга у алтаря. Потом, снова с жадностью. Его язык дрожит, как у голодного пса.

Кэрви смотрит сверху вниз, улыбаясь не ему, а самой мысли, что человек может опуститься так низко. И Кэрви не просто позволяет. Он хочет, чтобы Пауль почувствовал вкус его ног, вкус пыли, что на них оседает. Он жёстко, грубо, с рычанием, будто пытается сломать челюсть, вдавливает пальцы ног в его рот. Рыжеволосый Пауль задыхается, но не отступает. Это возбуждает так, как может возбудить только грязь, только власть, только полное растворение личности.

Этот жест унижения возбуждает обоих. Для Пауля это способ доказать свою преданность. Для Кэрвийола – ещё одна победа.

На следующее утро, скорее всего, ни один из сыновей викалона Бурно не вспомнит ничего. Ни кто кого трахал. Ни чьи тела были под ними. Ни что вообще происходило. Это даёт свободу. Снимает последнюю маску. Сулгар Кэрвийол может делать всё. Абсолютно всё. Это правило. Закон. Никто не помнит. Никто не рассказывает. Только деньги и власть остаются.

Кэрвийол усмехается про себя. Девственницы... вот чего ему хочется в следующий раз. Чтоб кровь шла по ногам, а они молчали. И смотрели. Только смотрели. Интересно, думает Кэрви, что будет, если он купит нечто большее? Если найдёт девушку, которая сможет посмотреть ему в глаза? Которая посмеет...

Шлюхи, нежные, тёплые, ухоженные, приподнимаются над Кэрвийолом и начинают целоваться яростно, словно забыв о его существовании. Их рты жадно пожирают друг друга, а руки, словно пытаясь забраться под кожу, теребят набухшие соски, касаются внутренней части бёдер. Он смотрит, как одна скользит языком по животу другой, как пальцы раздвигают губы, как трепещут тела. Юный сулгар наблюдает несколько секунд, но его терпение быстро иссякает. Он хватает первую за талию и ныряет лицом между её ног, жмурясь от удовольствия. Его язык проникает глубоко, царапая зубами чувствительную плоть. Она стонет. Громко, протяжно, почти кричит. Это заводит его ещё сильнее.

Не открывая глаз, он нащупывает голову второй шлюхи и резко, грубо тянет её за волосы к своему животу. Её бёдра ещё влажны от другого. Она хихикает, пока он не сжимает ей горло. Тогда та перестаёт смеяться. Теперь она начинает служить. Начинает двигаться, облизывая его член с такой жадностью, что это вызывает у него легкую дрожь.

Пауль тем временем ласкает его зад. Делает это с такой нежностью, как будто извиняется за собственное существование. Кэрвийол приподнимается, впуская в себя его язык. Не потому что хочет, а потому что может. Потому что так чувствует контроль. Потому что позволение – это тоже форма насилия.

Блондинка возится с Паулем: то лижет его волосатые ноги, то целуется с рыжим, играя в какую-то свою игру. Но когда они добираются до мошонки Кэрвийола, всё меняется. Она хватает рыжие волосы Пауля и притягивает его голову к себе, а затем уже втроём они работают над членом сулгара, будто это единственная цель их жизни.

Пауль, никогда раньше не делавший ничего подобного, или не помнящий этого, просто повторяет движения блондинки, механически, возможно даже не осознавая этого. Его лицо покраснело от усилий или смущения.

Неважно.

Когда он больше не может сдерживаться, он силой хватает одну из девок за талию и насаживает её прямо на стонущего под всеми Кэрвийола.

Пауль кончает на пол и падает, без сил. Рыдая словно ребёнок он стонет:

– Господин...

Затем, зевает так широко, что челюсть трещит, и валится на пол рядом с кроватью. Через пару секунд его храп заполняет комнату.

Кэрвийол не поворачивается. Он даже не замечает этого. Он продолжает двигаться, принимая каждое движение внутри себя. Он бьётся внутри золотоволосой шлюхи, как будто хочет добраться до другого конца галактики. Девушка вскрикивает. Не от боли, а от избытка. Он хватает её за волосы, тянет назад, входит глубже, смотрит ей в глаза и там, в зрачках, видит отца.

Он видит в ней своего отца.

Теперь орёт он. Орёт, не в силах остановиться. Он разряжается, раздираемый ненавистью, агрессией, за то, что каждый раз приходится лежать у ног этого старика и молить о прощении.

Его длинное, в меру мускулистое тело напрягается до предела. Оргазм накрывает его внезапно, как удар кулаком по затылку. Он кончает, залив девушку своей спермой, но вместо удовлетворения чувствует лишь пустоту. Он медленно встаёт с кровати, отталкивая прилипшую к нему шлюху, подходит к столику с пивом, достаёт бутылку из вазы со льдом и опустошает её одним глотком.

Оглядев комнату, где друзья продолжают веселиться с другими шлюхами, а новенькие развратницы разбрелись кто куда, он понимает, что готов к следующему раунду.

Шатаясь, Кэрви бросается к софе у окна, где одна из вновь прибывших девушек уже примостилась, ожидая очередной порции насилия. Подходит ближе, хватает её за волосы и вставляет свой член ей в рот. Она пытается сопротивляться, но он давит сильнее, заставляя её глотать. Её стоны заглушаются его размерами, а он только сильнее сдавливает её щёки, желая продлить момент. Она бьётся, плачет, умоляет.

– Расслабься малышка. Тихо..., – шепчет он, вжимаясь в неё. – Это... ради твоего господина.

Затем Кэрви решает добавить разнообразия. Резко вытаскивает член из её рта, переворачивает её, бросает на живот и входит в неё сзади. Входит резко, с болью. Она кричит. Он закрывает ей рот ладонью. Не хочет этого слышать. Внутри него бушует ветер. Шлюха стонет, но Кэрви не обращает внимания. Свободная рука сжимает её бёдра до боли, оставляя синяки. Он знает, что завтра эти отметины станут для неё гордостью – знаком того, что она трахалась с сыном самого галкурама Дайорила Кейсарра.

– Молчи, сука, – шепчет ей в ухо, держа теперь за шею, вдавливая лицом в подушку. – Это не тебе больно. Это мне хорошо. Ты моё. Всё, что ты чувствуешь – моё. Даже твой страх.

Она дёргается, пытается выскользнуть, но он только сильнее вдавливается. Ему нравится её сопротивление. Нравится момент, когда они ломаются. Его движения механические, будто он повторяет заученные приёмы. Отец всегда говорил: «Единственный способ победить – это быть сильнее». Сейчас Кэрвийол это проверяет на практике.

– Гляньте на эту тварь, – говорит он друзьям. – Разыгралась. Помоги-ка, Христон, придержи ей ноги.

Но в какой-то момент всё идёт не так. Девка вдруг больно кусает его за ладонь и начинает неистово кричать, вырывается из его рук и падает на пол. Ползёт по ковру, пытаясь убежать. Кэрвийол взбешён. Как она смеет сопротивляться?

– Стой мразь, – он снова хватает её за волосы, притягивая ближе к своему члену. – Давай, угощайся! Жри. Где ещё ты найдёшь такую возможность? Где полакомишься плотью господина? – Он пинает её ногой, заставляя поднять голову. Но она продолжает сопротивляться, царапает его острыми ногтями, пытается вырваться. Её вопли становятся громче, и теперь уже все в комнате оборачиваются.

Парни начинают хохотать, подначивая друга. Только Христон, словно протрезвев, вскакивает с кровати.

– Ваша милость, прекрати! Не делай этого! – кричит он, но Кэрвийол его не слышит. Христон, в углу, отшвыривает бокал: – Прекрати. Хватит уже, блядь.

– Ты мне указывать будешь? – Рычит Кэрвийол. Его гнев достигает точки кипения. Он поднимает руку и, не думая, с силой бьёт девку по лицу. Она валится на пол, почти без сознания. Он переворачивает её ногой, как тряпку, и, склонившись, разряжается прямо ей на лицо. Её кожа блестит от его спермы, а она продолжает всхлипывать, издавая слабые стоны.

Когда она переворачивается, размазывая сопли и сперму по ковру, он чувствует себя легче. Минус один голос в голове. Он побеждён. Временно. Кэрвийол выпрямляется, вытирает руки о простыню и брезгливо командует:

– Эй, кто-нибудь, унесите эту тварь отсюда!

Он идёт к столику, мимо Христона, мимо Костэна, пинает Пауля, лежащего без штанов, словно дохлый пес. Никто не в состоянии возразить ему. Ни один из них. Потому что они – тени. Он – господин. Пульсирующий центр этой порочной вселенной.

Он снова наливает себе пиво, затягивается пыльцой и, голый, заваливается обратно на кровать. Его взгляд туманный, но мысли ясные. Он знает: здесь нет границ. Никто не осмелится остановить его. А если осмелятся – он найдёт способ заставить их замолчать.

– Кто следующий? – бормочет он. – Надеюсь, хоть у одной из вас пизда не раздрочена... Мне надо... глубже...

Секс – единственное, ради чего стоит жить, думает он, закрывая глаза. Но внутри что-то ёкает. Что-то, что говорит ему: Ты всего лишь маленькая игрушка в большой игре. Он отгоняет эту мысль. Плевать. Главное – власть. А власть всегда требует жертв.

Пыльца горит в крови, разгоняя страх. Она делает его богом, хотя всего несколько часов назад он был просто сыном галкурама.

Нелюбимым сыном.

Он наблюдает за собой в зеркальном потолке и видит там не себя, а отца. Тот же холодный взгляд, та же уверенность.

Но внутри... пустота.

Пыльца помогает забыть об этом. Только на миг.

Тишина глухая, как будто воздух сжался, отказываясь передавать звук. Её живот сильно выделяется, даже через бесформенное платье, купленное ей пару недель назад человеком, которого она называет Мариэлем. Ей он не позволяет выходить на городские улицы. Сам он, с его тёмными кругами под глазами и небритым лицом, выглядит так, будто не спал несколько дней. Щетина лишь отчасти скрывает шрам на левой щеке. Его одежда помята и грязна, что только подчёркивает общее запустение их убежища.

Стены покрыты трещинами, придающими комнате зловещий вид. Кажется, через них вот-вот пробьётся, пусть и слабый, свет подземных улиц. Они живут в этом старом заброшенном подвале уже три месяца, ожидая возможности вылета из столичного космопорта.

Мариэль тысячу раз говорил бывшей сарила́х покойного императора, что получить фальшивые документы в столице не так-то просто и быстро. Таинственный покровитель, помогший сбежать из дворца так и не открылся, что до сих пор гложет девушку сомненьями, а не пленница ли она здесь? И не избавятся ли от неё после родов, заполучив прямого наследника династии?

Астиррат сидит на продавленной кровати. Живот мешает. Он большой, тяжёлый, чужой. Её тело больше не принадлежит ей, оно стало сосудом для кого-то другого. Она не помнит, когда в последний раз пила воду. Губы потрескались, горло саднит.

Она поднимает голову, медленно, словно даже это движение отбирает у неё силы.

– Я хочу пить.

Голос Астиррат звучит хрипло, почти теряется в сыром воздухе. Она сидит, обхватив живот руками, и пытается не думать, что он уже слишком большой, что он тянет вниз, что внутри неё растёт чья-то жизнь, а её собственная словно вытекает сквозь пальцы.

Мариэль не реагирует.

– Я хочу пить, – её голос еле слышен, будто она повторяет это уже в тысячный раз.

Сырой воздух подвала давит на грудь, заполняет лёгкие затхлостью. Где-то в углу течёт труба, вода капает глухо, словно в соседней комнате кто-то тихо отсчитывает секунды её жизни.

Она смотрит на него, но он снова погружён в планшет. Его лицо освещено синим светом экрана, а выражение... Как у машины. Нет, даже хуже. Как у камня. Он ни разу не посмотрел на неё за последние два часа. От синего света его лицо кажется мертвенно-бледным, шрам на щеке тёмной полосой перечёркивает кожу.

Мариэль снова бросает короткий взгляд на Астиррат, его глаза холодны и безразличны.

«Почему он так спокоен?» – думает она, чувствуя, как её гнев нарастает. «Он не понимает, через что я прохожу». Он сидит, не шевелясь и беззвучно, совсем будто даже не дыша, листает какую-то информацию на светоплазменном экране портативного планшета. Слабый свет от экрана отражается на влажных стенах, создавая причудливые тени, которые кажутся живыми. В углу комнаты стоит старый, ржавый умывальник, из которого капает вода, собираясь в лужу на полу.

Кап.

Кап.

Кап.

Она морщится.

Этот звук – как пытка.

– Говорят, раньше компьютеры были гораздо умнее, и даже те машины, которые использует правительство, в подметки не годятся древним устройствам. Говорят даже, что они могли думать и принимать решения, словно люди. И были машины похожие на людей..., – Мариэль даже не отрывает взгляда от сверкающего синим светом монитора. Астиррат оглядывает комнату, не понимая с кем он разговаривает. Её совершенно не интересуют эти дурацкие компьютеры, и машины похожие на людей. – Андроиды! Так кажется, он сказал их называли... Знаешь, разве что МГТ могут сравниться по возможностям с настоящими компьютерами. Только вот их изобрели благодаря маллахи, как и многое другое...

Окон в комнате нет, и понять который сейчас час, можно лишь спросив у Мариэля. Но перебивать этот бред ей не хочется, дабы ненароком не стать участницей разговора с сумасшедшим. А в этом у неё нет сомнений, ведь Астиррат и сама вот-вот тронется умом. Обшарпанные стены, вздутый местами пол, вонь канализации, разве этого заслужила сарила́х покойного повелителя галактики, будущая мать его ребенка? Хотя всё-таки лучше это, чем участь других сарила́х, превратившихся в пепел погребальных костров.

– Я хочу пить, – повторяет она громче, в её голосе уже пробивается злость.

Мариэль моргает, но не отрывается от текста перед собой. Он читает, анализирует, выжидает. Её слова для него – просто шум.

«Ты слышишь меня?» – думает она, но не говорит. Она знает ответ.

Пальцы Мариэля медленно скользят по экрану, листают строки текста, изображения, графики – что-то, что кажется ему важнее её мучений.

– Ты слышишь меня?! – внезапно кричит она, но даже собственный голос звучит чуждо, надрывно.

Она не выдерживает.

Он слышит. Конечно слышит.

Но молчит.

Астиррат чувствует, как её гнев поднимается волной.

– Ты что, ждёшь, когда я сдохну?! Ты слышишь меня? Сукин ты сын, лучше убей меня прямо сейчас, я больше не могу здесь сидеть! Всё равно вы не оставите меня живой...

В этот момент он моргает, как будто только что вспомнил, как должны вести себя люди. Наконец он шевелится, словно её слова что-то включили в его сознании. Он вздыхает, медленно поднимается с дивана, выключает планшет и бросает его на подушку.

Астиррат стала захлебываться от слез, шмыгая носом. Она утыкается в колени, до которых с трудом дотягивается из-за надутого чрева. Девушка чувствует, как страх и отчаяние сжимают внутренности. Она не может избавиться от мысли, что её используют, и что её жизнь висит на волоске. Каждую ночь она засыпает с мыслями о своём будущем ребёнке, надеясь, что он принесёт ей спасение.

– Завтра я заберу документы.

Голос у него плоский, пустой.

Астиррат застывает.

Он говорит это так, словно решает какую-то мелочь. Будто речь идёт о покупке еды, а не о её судьбе. Солдафон наполняет графин водой и молча ставит его на табурет перед Асти.

– Документы... – она сглатывает пересохшим горлом. – Какие документы?

Завтра?

Она машинально тянется к кувшину, наливает себе воды. Руки дрожат, часть проливается на старый стол, впитывается в потёртую деревянную поверхность. Она жадно пьёт, ледяная вода обжигает горло.

– Они готовы. Останется дождаться отлёта. Скоро мы покинем галактику.

Её пальцы стискивают стакан. Воздух становится тяжёлым, давит ей на грудь, вжимает в кровать.

– Покинем... галактику?

Она смотрит на него так, будто впервые его видит. Её ладони сжимаются в кулаки.

– И ты молчал? Всё это время?

Он ничего не отвечает. Астиррат чувствует, как внутри неё что-то ломается, рассыпается в пыль.

– Мариэль... – её голос ломается. – Помоги мне добраться до дома. Моя семья..., – голос становится пронзительным. – Я знаю, они ждут. Я буду там в безопасности. Помоги, чего тебе стоит?

– Глупая, – он криво усмехается.

Но в этой усмешке нет ничего живого. Эта усмешка – не насмешка. Она какая-то пустая. Астиррат вдруг понимает: он устал. Устал не меньше, чем она. Только его усталость не из-за страха, не из-за боли.

Он устал от неё.

Она сглатывает.

– Наш покровитель потратил миллион шекелей, вытаскивая тебя из самого охраняемого места во вселенной, думаешь для того, чтобы потом убить? Или может просто отпустить? – Он громко рассмеялся, но сделал это не очень естественно, словно придумал всю эту историю на ходу, для успокоения Астиррат.

По её спине пробегает холод.

– Да, и чисто гипотетически... Если бы я тебя отпустил... – Он медленно поднимается с просаленного дивана. Надевает куртку, застёгивает её медленно, по одной пуговице. – Думаешь, он бы не нашёл тебя?

Астиррат замирает.

Его движения кажутся механическими. Выключив бесполезную безделушку, он бросает планшет на подушку, и тот издаёт глухой звук, словно протестуя против такого обращения. Он направляется к двери.

– Сначала, естественно, убив мучительной смертью меня.

Она вскакивает, несмотря на тяжесть в животе.

– Мариэль!

Щелчок замка.

Дверь закрыта.

Астиррат остаётся одна.

Она дышит тяжело, прерывисто, будто только что бежала.

– Скотина! – кричит она в пустоту, зная, что он не услышит.

Никто не отвечает.

Она сжимает зубы, кулаки, плечи. Упирается ногтями в ладони, но её трясёт так сильно, что не может даже собрать себя воедино.

– Принеси нормальной еды!

Запах плесени, сырости, старых труб.

Где-то гудит вентиляция.

Этот звук, как и её голос, уходит в пустоту.

Так глубоко, что его никто не услышит.

«Я выберусь», – думает она.

Она обязана.

Астиррат ругаясь на своем родном языке, совсем не похожем на Абрайт, принятый в Кейсаррии, с трудом встала, и направилась в соседнюю комнату, в поисках чего-нибудь съестного. Запах плесени и сырости наполняет воздух, заставляя Астиррат морщиться каждый раз, когда она делает вдох. Вдалеке слышится гул вентиляции, который напоминает ей о том, что они находятся глубоко под землёй.

Эйерил аккуратно захлопывает «Книгу устава Рад Гаала», медленно откладывая её на столик перед собой. Приглушённо выдыхает. Кожа переплёта тёплая на ощупь, шершавая под пальцами, истёртая веками, страницы пахнут пылью и древностью.

Библиотека покойного отца... Всего двадцать три книги. Двадцать три редких, запрещённых тома, которые родители когда-то тайно вывезли с Ишмамийи. Двадцать три свидетеля изгнания, позора, страха. Отец спешно собирал их, мать сжимала в руках маленький чемодан с фамильными реликвиями.

Они бежали.

Отец берёг эту библиотеку, как сокровище, когда семью изгнали из родного мира. Тогда всё было иначе: чемоданы собирали в спешке, штурмовики давали им ровно столько времени, сколько нужно, чтобы они успели почувствовать унижение, но не успели забрать слишком много.

И вот, спустя годы, история повторяется. Только сегодня имперские штурмовики, в том же строю, в том же холодном молчании, грузят сундуки на легендарный лайнер «Серебряный Рассвет», но уже с почётом. Теперь его семья не бежит, а возвращается. Прошлое повторяется. В этот раз – на его условиях.

Эйерил сидит в высоком кресле, наблюдает через окно. Его силуэт, чёткий и выверенный, отражается в затемнённом стекле. Тёмные волосы, проницательный взгляд, собранность в каждом движении. Его одежда без излишеств, но сшита лучшими мастерами, и даже в простоте своей выдает высокое положение.

Наследник.

В глубине его тёмных глаз отражается дождь, ровные алые линии на броне штурмовиков. Красный цвет в лужах, красный цвет на наплечниках, на плащах, на шлемах. Ту́махи двигаются в чётком ритме, без суеты, с той самой механической точностью, которая в детстве, по рассказам отца заставляла Эйерила верить, что они вовсе не люди. В полном параде. Чёрные кожаные основы доспехов скрыты под ярко-красными бронелатами. Шестиугольные пластины светоброни приглушённо поблёскивают, впитывая в себя свет. Эти доспехи делают их почти неуязвимыми для лучевого оружия. А массивные наплечники и наколенники придают ещё более устрашающий вид. Они и вправду кажутся не людьми, а живыми машинами войны.

Дождь стекает по их плащам, и когда они поднимают алые капюшоны и опускают защитные маски, в этом есть что-то почти ритуальное. В такие моменты почти веришь, что перед тобой не солдаты, а нечто древнее, запретное, забытое.

Роботы.

– Они как машины, – когда-то сказал он Мишаэлю, и ментор усмехнулся.

– А ты думаешь, машины когда-нибудь были людьми?

Эти ту́махи могли бы быть машинами, о которых рассказывал отец. Те самые, что обрели разум. Те, с которыми сражались за свободу. Те, что проиграли в войне против корпораций. Те самые, которых создали маллахи – и были изгнаны за это. Это звучало как сказка, как пугающий миф, но что-то в этих рассказах... могло быть и правдой. Отец называл их «стиллениумные машины».

Изгнание.

Вот слово, что отзывается в его крови.

Оно течёт в его венах, как яд, впитанный в детстве.

И сегодня он возвращает его тем, кто когда-то выгнал его семью.

Раздаётся стук в дверь. Глухой, неторопливый, как сердце древнего механизма, отмеряющего последние секунды тишины.

Эйерил жмурится, отрываясь от мыслей. Возвращается в комнату, в реальность. Голос его звучит ровно, без тени сомнения:

– Входи.

Дверь отворяется медленно. Тяжёлая древесина, напитанная временем, едва слышно скрипит, но в этой тишине даже шёпот кажется громом. Вдалеке слышится шум дождя, который успокаивает и одновременно тревожит.

На пороге стоит старик. Настоящий старик. Лицо сморщенное, словно старый пергамент, на котором каждая складка – год жизни. Густые седые волосы падают на плечи, небрежно, но достойно. В глазах, глубина прожитых лет и усталость. Одна рука опирается на тросточку, простую, без украшений, но именно её касание о половицы выдаёт в нём человека, привыкшего двигаться не спеша, но всегда к цели.

– Ваша милость... – Голос его дрожит, как всполошенная птица. Он останавливается, осекается. Вдох, короткий, судорожный. – Ваше императорское высочество, позвольте?

Эйерил улыбается одними уголками губ.

– Входи, Мишаэль. Я ждал тебя.

Стук трости о пол.

Шаги медленные, но твёрдые. Он хромает, опираясь на трость, и с каждым шагом комната наполняется запахом давних лет: старых книг, пыли, затаившейся в уголках прошлого. Старик проходит внутрь, и его взгляд пробегает по комнате: по опустевшим книжным полкам, по дорожному сундуку у стены, по столу, за которым сидит его воспитанник. В его взгляде привычка оценивать пространство: где что лежит, что изменилось, что исчезло. Взгляд на мгновение останавливается на книге, лежащей перед принцем. Ухмылка. Едва заметная, почти невидимая, но читаемая без слов.

Эйерил замечает её. Кивает в сторону кресла напротив.

– Садись, – Эйерил наклоняет голову, пряча улыбку, в которой намёк на усталость.

Мишаэль послушно опускается в кресло, размеренно, будто и сейчас всё ещё обучает своего маленького сулгара осознанности в каждом движении. Он смотрит прямо в глаза принцу.

– Вот так, бывает, распоряжается судьба. Она любит шутить, ваше высочество.

Эйерил откидывается назад, но напряжения не скрывает. Его пальцы легко постукивают по подлокотнику.

– Рад Гаала сказал: «Говорю же, всё происходящее отдано во власть судьбы, но человеку дан разум, чтобы выйти из-под её власти. Человек сам принимает решения, сам ищет выход из создавшейся ситуации, и только его решение может спасти или погубить».

Слова звучат твёрдо. Эйерил не читает. Вспоминает. Он не просто цитирует – говорит, как если бы эта мысль принадлежала ему.

Мишаэль снова смотрит на книгу на столе. Протягивает руку, но не открывает. Просто ощущает её под пальцами.

– Верно, мой мальчик..., – голос его становится мягче, но в нём всё ещё звучат стальные ноты. Мишаэль поднимает сухую морщинистую ладонь, будто пробует на ощупь воздух. Он никогда не вдыхал пыльцу. Его старость настоящая, никакого застывшего совершенства, никакого обмана. Честная старость. – А дальше он сказал: «Человек сам может найти возможные пути, которые ведут к свободе. Но ты пока не человек. Поэтому ты должен учиться управлять своей судьбой».

Старик опускает руку на книгу. Пальцы касаются мягкой кожи переплёта. Движения почти нежные, как будто перед ним не вещь, а воспоминание. Обложка гладкая, но тёплая. Старые тома всегда такие. Они дышат прошлым, словно живые. Мишаэль задерживает руку, но не открывает страниц. Не сейчас.

– Завтра вы покинете Карамон, – говорит он, но голос наставника дрожит, как пламя свечи на сквозняке. Совсем немного, но Эйерил слышит это. – И я с гордостью буду вспоминать годы, проведённые с вашим отцом. С вами. Мой маленький император.

Эйерил смотрит в окно. Дождь закончился.

На востоке тучи начинают расходиться, и последние лучи солнца падают на двор, превращая мокрые каменные плиты в расплавленное золото. Лайнер стоит в этом свете, гладкий, отполированный, с изображением императорского тюльпана на фюзеляже.

– Я ещё не император, Мишаэль.

– Это всего лишь формальности, Эйи. – Старик следит за ним, словно пытаясь заглянуть глубже. – Вам с принцессой Эстэйель... Ваша мать ведь тоже летит на Паллатиис? Я видел, как грузят сундуки.

Принц кивает.

– Вам предстоит долгий путь, и...

– Нам всем предстоит.

Мишаэль моргает, не сразу понимая о чём речь.

– О чём вы говорите, ваше высочество?

Эйерил поворачивается к нему, смотрит прямо в глаза. Мальчик улыбается, как умеет только он, искренне, по-детски, но в этой улыбке уже есть власть, переданная ему кровью.

– О том, что мой наставник, старик Мишаэль, летит вместе со своим воспитанником в столицу.

Глаза старика расширяются. На миг в них мелькает что-то похожее на испуг. Но Эйерил улыбается. Чисто. По-детски.

Он встаёт, подходит ближе, кладёт руку на плечо учителя. Тепло.

– Ты мне будешь нужен там. Твоя мудрость... я не могу без неё.

– У вас будут лучшие советники во вселенной, ваше высочество, – Мишаэль отводит взгляд. Его голос предательски дрожит. – Десятки мудрейших каза́рнов, главный каза́рн, первосвященник...

Он махнул головой в сторону двери, будто прилетевший маллахи уже стоит там, за ней, прислушиваясь.

– Все они будут готовы в любой момент прийти со своей мудростью.

Эйерил хочет сказать: «Ты всегда был рядом. Я не могу представить своё правление без тебя».

Но вместо этого говорит другое.

– Да чего стоит их мудрость?

Неожиданно для самого себя Эйи срывается на крик. Нотка раздражения сквозь ледяное спокойствие. Но тут же берёт себя в руки.

– В общем, если у тебя есть какие-то вещи, старик, до утра ещё есть время. Мы вылетаем в Кейсаррию.

Мишаэль моргает.

– Вещи...

Он смотрит в пол, хмурит брови. Пытается вспомнить, что у него есть.

Трость слабо стучит о половицы.

– Разве у меня есть вещи?

Глаза бегают. Мысли скачут.

А потом он встаёт. Кланяется. Выходит.

И забывает закрыть за собой дверь.

– Ваше императорское высочество, я вас всюду искал, – голос халум-раэта звучит, как удар металлического прута по камню. Не слишком громко, но с чётким резонансом. Он просто стоит на пороге, массивный, лысый, словно выточенная из бронзы старая статуя.

Дверь оказалась открытой. Халум-раэт ту́махи-штурмовиков кланяется и замирает в проходе, ожидая дозволения войти. Вот оно – власть. Что значит беспрекословное повиновение и трепет, думает Эйи, глядя на лысого мужчину в мундире главнокомандующего. Они будут внимать каждому его слову, и ждать разрешения даже чтобы подняться.

Власть в чистом виде: мужчина, привыкший командовать тысячами, сейчас стоит, не решаясь сделать шаг вперёд без дозволения мальчика, которому едва исполнилось четырнадцать.

– Прошу, халум-раэт, входите.

Он проходит, но только наполовину, оставаясь на границе комнаты. Между светом и тенью. Эйерил всё ещё сидит в кресле, по-своему прощаясь с родным ему с рождения местом.

– Позвольте доложить, повелитель, все собранные вещи загружены на корабль, и завтра утром мы будем готовы отправиться в путь.

Халум-раэт Кейсеррот, замерев, не смеет шевельнуться.

– Хорошо, халум-раэт, – наконец отвечает наследник.

Тишина.

– Разрешите идти, мой повелитель? – Он снова кланяется, ожидая дозволения покинуть кабинет.

Снова, этот ритуал подчинения. Поклон. Выжидание.

– Постойте, – принц замолкает, с любопытством уставившись на пришедшего, обдумывая свой вопрос. – Халум-раэт. Вы ведь супруг моей тётушки Элэйиль. А значит, считаетесь членом династии, верно?

Эйерил откидывается в кресле, неторопливо закидывает ногу на ногу. Кейсеррот держится прямо, словно позвоночник у него выкован из стали.

– Не совсем так, ваше императорское высочество. Моё положение называют: «зятем династии», – спешит пояснить сир Броудин. – Это своего рода титул, позволяющий мне называться сулгаром. Хоть в действительности я таковым не являюсь.

– Я, кажется, понял, – кивает Эйи. С важным видом, оценивающе он смотрит на халум-раэта Кейсеррот, и взмахом руки подзывает подойти ближе. – Расскажите халум-раэт, как вы попали в императорскую гвардию. Разве это не самые почетные войска в империи? Как сложно попасть служить в полка ту́махи?

– Вы совершенно правы, мой повелитель. Ваша гвардия, является самым почетным подразделением ту́махи вашего императорского величества. Мы призваны быть вашей личной охраной, и исполнять любое ваше требование.

– Даже, если я прикажу убить кого-нибудь? – Халум-раэт, подтверждая кивает. – Даже если этот кто-то окажется безвинным?

– Даже, если вы прикажите уничтожить целую планету, населённую невинными людьми, мы беспрекословно, не выясняя причин, сделаем это в ту же секунду, – с гордостью заявляет сир Броудин. Эйи приподнимает брови и скептически вздыхает.

– И всё-таки как вы попали в гвардию, халум-раэт? И как дослужились до столь высокого чина? – Эйерил предполагая занять вечер перед отлётом беседой и, понимая, что вряд ли уснёт, указывает сиру Броудину на пустующее кресло напротив себя. Халум-раэт стушёвывается. Он не смеет даже думать садится в присутствии своего господина. Остаётся стоять. Эйи, не долго думая, встаёт сам и говорит:

– Мне придётся стоять вместе с вами, если вы сейчас не сядете.

Халум-раэт, не желая ставить своего господина в неловкое положение, тут же усаживается в кресло, но смотреть на него Эйерилу становится столь же неуютно, как если бы тот продолжил стоять.

Эйи подходит к пустому стеллажу для книг, и надавив специальным образом на одну из задних стенок, открывает потайной шкафчик. В шкафчике оказывается всего один бутыль. Это отцовский бутыль с вкуснейшим вином, которое тот втайне от матери иногда выпивал. Эйи знает об этом, так как много времени проводил в кабинете отца, когда тот работал. Это одна из их общих тайн, которую сын не раскрыл матери даже после смерти отца.

Принц берёт два бокала и наполняет оба до краёв. Ставит на столик перед халум-раэтом, и говорит:

– Пейте, зять. Думаю, в этом вы тоже не посмеете мне отказать, – халум-раэт аккуратно берёт бокал и сделав глоток, застывает с ним в руке. – Итак...

– Как вам должно быть известно, мой господин, в нашей галактике и за её пределами, есть миры, как например этот, по различным причинам не входящие в состав Кейсаррии. И некоторые из них, получая взамен ваше покровительство и защиту перед другими мирами, выплачивают специальный пакет налогов, в который входят и мальчики от десяти до четырнадцати лет, – сир Броудин сделал ещё один глоток. Эйи, который уже много раз слышал это от своего наставника, словно желая убедиться в правдивости слов старика, молча продолжает слушать халум-раэта, периодически кивая головой. – Мне было восемь, когда мать умерла, и отец отвел меня к прилетевшим за налогом ту́махи. Я как сейчас помню, что отец спросил у меня, когда я впервые увидел человека в гвардейских доспехах.

– И что же?

– Он спросил: хочешь стать таким же сильным воином как этот? Я ответил, что очень хочу, и с тех пор ни разу не пожалел, что стал личным невольником императора, коим с гордостью являюсь до сих пор.

– Мне больше нравится личные слуги...

– Простите, ваше высочество, но Сути это не меняет.

– Действительно, – Эйи соглашается и поднимает бокал. – За верных слуг, – почему-то говорит он, и делает несколько небольших глотков вина. – И сколько таких верных слуг ждёт меня на Паллатиисе?

– В корпусе при императорском дворце на Паллатиисе квартируется десять легионов – это сто тысяч самых лучших воинов во вселенной. И ровно десять миллионов сейчас на Тайсарре, проходят постоянное обучение, чтобы в любой момент отправится в любую точку вселенной по вашему приказу. Это, не считая сотни войск старших династий, подвассально служащих империи.

– Тайсарра, это одна из трёх планет близнецов Кейсарры? Родного мира моих предков, не так ли?

– Совершенно, верно, мой господин. Одна из трёх. Эта планета является своего рода учебным полигоном, там мы обучаемся военному искусству. Там же, как и на Кейсарре лучшие учёные вашего высочества, по чертежам маллахи воссоздают и тестирует свои изобретения.

– Значит научные лаборатории находятся на Тайсарре и Кейсарре...? Я так и знал, – Эйерил смеётся с детской непринужденностью, почувствовав удовлетворение от разгаданной тайны. Ведь в империи, а уж тем более, за её пределами практически никто, кроме самых высших чинов, не знает, где эта центральная научная цитадель, разрабатывающая хоть и редкие, но очень технологичные аппараты. – Я смотрю ваш бокал опустел, позвольте же наполнить его, – принц быстро встаёт и, не давая шанса на отказ, протягивает руку.

– Так точно, мой господин, – неуверенно отдаёт пустой бокал халум-раэт, он впервые чувствует на себе действие алкоголя. Конечности обмякли, а голова слегка наклонилась набок, выдавая внезапно пришедшую тяжесть. В груди, не переставая, разливается жар, заставляя сира Броудина расстегнуть верхние пуговицы камзола и рубахи под ним. А щёки наполнившись кровью, полыхают ярко алой краской, делая его моложе на десяток лет.

Эйерил неспешно подходит к, остававшемуся всё это время открытым, тайнику и аккуратно наливает халум-раэту вина. Вернувшись, он ставит бокал на столик перед ним, и встаёт рядом, опершись о его могучее плечо.

– Вы обязаны стать моим верным другом, сир Броудин, – внезапно, серьёзным тоном заявляет Эйи.

– Но я, уже дал вам клятву, – халум-раэт пытается вскочить с кресла, но ноги предательски путаются. Он сначала валится, но справившись с гравитацией встаёт на четвереньки. Утыкается лбом в пол, прямо перед Эйерилом. – Отныне, я ваш преданный пёс, мой господин, – халум-раэт начинает целовать носки его сапог, повторяя: – клянусь Великим Сознанием, клянусь всем, что у меня есть...

Эйерил смотрит на него сверху вниз.

Потом снова берёт бокал.

И делает ещё один глоток.