Глава 6. Правда, которой не ждали

Выходной у Хедвиг выпадал раз в две недели. Фрау Кёниг не жаловала безделье, но даже у самой крепкой пекарни был свой день отдыха. И сегодня, в последнюю субботу апреля, Хедвиг проснулась не в четыре утра, а почти в девять, и это само по себе казалось роскошью.

Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала, как за окном чирикают воробьи. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, ложась золотыми полосами на белое покрывало. Берлин просыпался — медленно, с немецкой основательностью, и в этом было что-то успокаивающее.

Она не спала почти всю ночь.

Мысли ворочались в голове, как тяжёлые камни, которые она пыталась сдвинуть с места, но не могла. Скажи. Не говори. Скажи. Он имеет право знать. Если он узнает — всё кончится. А если не узнает — ты будешь лгать ему всю жизнь. А какая у вас жизнь? У вас нет жизни. У вас есть несколько месяцев до войны, а потом…

Потом она не знала что.

Она села на кровати, обхватив колени руками, и посмотрела на своё отражение в тумбочке. Хедвиг Бергер. Сирота из провинции. Пекарь. Девушка, которая полюбила сына Гитлера.

Но под этой маской скрывалась другая. Хедвиг Ковальски. Дочь еврея. Девушка из 2020 года. Та, кто знает, что через пять месяцев начнётся война. Что через шесть лет рухнет рейх. Что имя человека, чью фамилию носит мужчина, который целовал её вчера в Тиргартене, станет символом величайшего зла в истории человечества.

Она закрыла глаза и почувствовала, как слёзы жгут веки.

«Я должна ему сказать, — подумала она. — Не всё. Но достаточно, чтобы он понял, кто я. Если он отвернётся… значит, так и должно быть».

Мысль об этом была такой болезненной, что она закусила губу, чтобы не застонать.

---

Она встала, умылась холодной водой, оделась в простое домашнее платье — то, в котором не стыдно открыть дверь, но которое не кричит о желании нравиться. Волосы собрала в пучок на затылке. Посмотрела в зеркало: бледная, с тёмными кругами под глазами, но взгляд — решительный.

«Ты справишься, Ковальски. Ты справишься».

Она написала записку и попросила фрау Винтер передать её, если Геральт зайдёт. Короткую: «Сегодня я дома. Приходи, когда сможешь. Нужно поговорить».

Фрау Винтер взяла записку, поджав губы.

— Выглядите вы неважно, фройляйн Бергер. Не заболели?

— Нет, фрау Винтер. Просто не выспалась.

— Из-за того молодого человека? — спросила хозяйка, и в её голосе не было осуждения — только усталое понимание.

— Из-за себя, — ответила Хедвиг.

Фрау Винтер покачала головой и ушла, оставив её наедине с ожиданием.

---

Он пришёл через час.

Хедвиг услышала его шаги на лестнице за секунду до того, как он постучал. Она знала эту походку — уверенную, спокойную, чуть замедляющуюся перед её дверью. Открыла, даже не дав ему закончить стук.

— Твоя записка… — начал он, но осекся, увидев её лицо. — Что случилось?

Он вошёл, закрыл за собой дверь, и его руки тут же легли ей на плечи, проверяя, не дрожит ли она. Она дрожала.

— Хедвиг, ты меня пугаешь, — сказал он тихо. — Что произошло? Кто-то обидел тебя? Скажи мне, и я…

— Никто меня не обидел, — перебила она, отступая на шаг и высвобождаясь из его рук. — Мне нужно тебе кое-что сказать. И я… я боюсь.

Он замер. Его лицо, только что озабоченное, стало серьёзным, почти непроницаемым.

— Садись, — сказал он, указывая на стул, а сам опустился на край кровати напротив. — Я слушаю.

Хедвиг села, сцепив пальцы на коленях так сильно, что костяшки побелели. Она смотрела на свои руки, потому что смотреть ему в глаза было невыносимо.

— Помнишь, в первый вечер ты спросил, кто я на самом деле? — начала она. — И я сказала, что когда-нибудь расскажу.

— Помню, — его голос был ровным, но она чувствовала, как он напряжён.

— Сегодня я расскажу. Но сначала… — она подняла на него глаза, и в её взгляде было столько страха, что он невольно подался вперёд. — Геральт, я боюсь твоей реакции. Я боюсь, что после того, что я скажу, ты возненавидишь меня. Или… или подумаешь, что я сумасшедшая. И, возможно, ты будешь прав в обоих случаях.

Он протянул руку и накрыл её ладони своими. Пальцы у него были тёплыми, и это тепло немного успокоило.

— Я не возненавижу тебя, — сказал он твёрдо. — Что бы ты ни сказала. Я не знаю, что ты задумала, но я знаю тебя. Ту, которая печёт лучшие булочки в Берлине. Ту, которая смотрит на мир так, будто видит то, чего не вижу я. Ту, которая… — он запнулся, и его голос стал тише, — которую я люблю.

Она вздрогнула. Он сказал это впервые. «Люблю». И этот момент — самый неподходящий для признания, самый неожиданный, самый… Она закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Не говори так, — прошептала она. — Ты не знаешь меня. Настоящую.

— Тогда покажи мне, — сказал он, сжимая её руки. — Покажи, кто ты. Я хочу знать.

Она глубоко вздохнула. Воздух обжёг лёгкие, но она заставила себя выдохнуть и начать.

— Меня зовут не Хедвиг Бергер, — сказала она, и каждое слово давалось с трудом, как будто она выталкивала их из себя. — Это имя… ты придумал его для меня. Моя настоящая фамилия — Ковальски. Хедвиг Герц Ковальски.

Он не отреагировал. Только смотрел на неё, ожидая продолжения.

— Моя мать — Хелена Мария Ковальски, в девичестве Герц. Она немка. А мой отец… — она запнулась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Мой отец — Яков Ковальски. Он еврей.

Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Хедвиг не поднимала глаз, но чувствовала, как его пальцы на её руках замерли, перестали гладить, стали неподвижными.

— Ты еврейка? — спросил он, и в его голосе не было злости. Только недоумение. И что-то ещё — боль? Удивление?

— По происхождению, — сказала она, и её голос дрогнул. — Да. По законам этого времени… я Mischling. Полукровка. Моя кровь — то, что здесь считается неполноценным.

Он убрал руки. Она почувствовала, как холод проникает туда, где только что было тепло, и ей захотелось сжаться в комок, исчезнуть, провалиться сквозь землю.

— Зачем ты говоришь мне это сейчас? — спросил он, и его голос звучал странно — отстранённо, будто он разговаривал сам с собой.

— Потому что я не могу больше лгать, — выдохнула она. — Ты сказал, что любишь меня. Но ты любишь ту, которой не существует. Хедвиг Бергер — это выдумка. Фальшивка. А я… я настоящая, со всей своей грязной кровью, со своим прошлым, которого у меня не должно быть здесь.

Она подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было бледным, глаза широко открыты, и в них она прочитала то, что боялась увидеть: смятение.

— Ты… — он замолчал, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. — Ты говоришь, что твой отец еврей. Но ты выглядишь…

— Как арийка, — закончила она за него с горькой усмешкой. — Да. Светлые волосы, голубые глаза. Внешность спасла меня здесь. Но внутри я — дочь Якова Ковальски, который родился в Кракове и переехал в Мюнхен в 90-х. И я — та, кто родилась 27 сентября 2003 года.

— 2003 года? — он нахмурился, не понимая. — Но сейчас…

— Сейчас 1939 год, — сказала она. — Я знаю. Но я родилась в 2003. Я пришла… — она запнулась, понимая, как безумно это звучит. — Я попала сюда из другого времени. Из 2020 года.

Он смотрел на неё, и его лицо не выражало ничего. Ни гнева, ни страха, ни удивления. Просто пустота, которая была страшнее любых эмоций.

— Из 2020 года, — повторил он медленно, как будто пробуя слова на вкус. — Ты хочешь сказать, что ты из будущего.

— Да.

— И в этом будущем… что происходит?

Хедвиг молчала. Она не была готова к этому вопросу. Не сейчас. Не после всего.

— Война, — сказала она наконец. — Страшная война. Она начнётся через пять месяцев. Первого сентября. С нападения на Польшу.

Он встал. Резко, так, что стул, на котором он сидел, качнулся. Прошёл к окну, встал спиной к ней. Его плечи были напряжены, пальцы сжимали подоконник так, что побелели костяшки.

— Ты говоришь, что знаешь будущее, — сказал он, и его голос звучал глухо. — Что мой отец начнёт войну. Что ты… что у тебя еврейская кровь. И ты пришла ко мне. Зачем?

— Я не пришла к тебе, — ответила она тихо. — Я попала сюда случайно. Я не выбирала, в какой год попасть, кого встретить. Я просто… оказалась здесь. В феврале. Без документов, без денег, без ничего.

— И ты решила остаться.

— А что мне было делать? — в её голосе прорвалось отчаяние. — Я не могу вернуться. Я не знаю, как. Я одна. Совсем одна. И ты… ты был первым, кто посмотрел на меня не как на врага, не как на подозрительную, а просто… как на человека.

Она замолчала, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и не вытирая их.

— Я не просила тебя влюбляться в меня, — сказала она. — И я не просила себя влюблять. Но это случилось. И теперь я должна сказать тебе правду, потому что если мы продолжим… если ты продолжишь меня любить… ты должен знать, кого ты любишь.

Он стоял у окна, не оборачиваясь. Молчал так долго, что Хедвиг показалось — прошла целая вечность. Она смотрела на его спину, на его светлые волосы, на руки, сжимающие подоконник, и думала: сейчас он уйдёт. Сейчас он скажет, что я сумасшедшая. Или что я враг. Или что он не может быть с такой, как я.

— Ты сказала, что боишься моей реакции, — произнёс он наконец, и его голос был странно спокойным. — Чего ты боишься больше? Что я возненавижу тебя за твою кровь? Или что я не поверю в твои слова о будущем?

Она не ответила.

— Я знаю тебя два месяца, — продолжал он, всё так же не оборачиваясь. — За это время ты ни разу не сказала ничего, что заставило бы меня усомниться в твоей честности. Ты упрямо отдавала мне деньги, которые я не просил. Ты работала с четырёх утра, чтобы быть независимой. Ты смотрела на меня не как на сына фюрера, а как на… — он замолчал, и его голос дрогнул. — Как на мужчину.

Он повернулся, и Хедвиг увидела его лицо. Оно было бледным, но спокойным. В глазах — не гнев, не отвращение, а что-то, что она боялась назвать.

— Ты говоришь, что твой отец еврей, — сказал он, подходя ближе. — Ты говоришь, что ты из другого времени. Ты говоришь, что война начнётся через пять месяцев. И ты боишься, что я тебя отвергну.

— Да, — прошептала она.

Он опустился перед ней на колени, взял её лицо в ладони, заставил смотреть на себя.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Я сын Адольфа Гитлера. Я вырос в доме, где расовые законы — это святое. Где слово «еврей» произносится с таким же отвращением, как слово «болезнь». Я слышал эти речи с детства. Я знаю их наизусть.

Она смотрела в его глаза, и её сердце уходило в пятки, потому что сейчас — сейчас он скажет это. Скажет, что они не могут быть вместе. Что её кровь — это приговор.

— И знаешь что? — он провёл большими пальцами по её скулам, стирая слёзы. — Всю свою жизнь я думал, что это правильно. Что мир устроен так, как говорит мой отец. Что есть высшие и низшие. Что кровь определяет всё.

Он замолчал, и его взгляд стал таким intense, что она забыла, как дышать.

— А потом появилась ты, — сказал он. — Из ниоткуда. С глазами, которые видели то, чего не вижу я. С руками, которые пекут пироги так, что я вспоминаю детство. С сердцем, которое боится, но всё равно говорит правду. И я понял, что всё, чему меня учили… это ложь.

— Геральт…

— Я не знаю, откуда ты пришла, — продолжал он, и его голос стал твёрже. — Я не знаю, как это возможно — прийти из будущего. Но я знаю одно: ты не лжёшь. Я чувствую это. И твоя кровь… — он взял её руку, поднёс к своим губам, поцеловал запястье, где бился пульс. — Эта кровь — твоя. Она течёт в тебе, которая плакала в пекарне, когда никто не видел. Которая отдала последние марки, чтобы не чувствовать себя обязанной. Которая смотрит на меня так, будто я не чудовище.

— Ты не чудовище, — прошептала она.

— Я сын чудовища, — ответил он, и в его глазах мелькнула такая боль, что у неё сжалось сердце. — И возможно, когда-нибудь ты расскажешь мне, что случилось в твоём будущем. Что сделал мой отец. Но сейчас… сейчас я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Не Хедвиг Бергер. Не сироту из провинции. А тебя. Ту, кто пришла из 2020 года с еврейским отцом и голубыми глазами. Тебя, настоящую.

Она не выдержала. Слёзы хлынули потоком, и она упала в его объятия, прижимаясь к нему так сильно, как будто он был единственным якорем в этом безумном мире. Он обнял её, прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы, и они сидели так на полу, в маленькой комнате на Тирпицуфер, и весь мир перестал существовать.

— Я боялась, — прошептала она в его плечо. — Я так боялась.

— Я знаю, — ответил он, гладя её по спине. — Но ты всё равно сказала. Ты храбрая.

— Я дура, — всхлипнула она. — Я влюбилась в сына Гитлера. Это самоубийство.

Он усмехнулся — тихо, горько.

— А я влюбился в девушку из будущего, которая знает, чем всё кончится. Мы оба дураки.

Она подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами.

— Ты правда веришь мне? Насчёт… откуда я?

Он помолчал, разглядывая её лицо.

— Верить или нет — не важно, — сказал он наконец. — Важно, что я знаю: ты не враг. Ты не шпионка. Ты не та, кто хочет навредить. А остальное… остальное я приму. Всё, что ты захочешь мне рассказать. Когда будешь готова.

Она провела пальцами по его лицу — по скулам, по губам, по лбу, где падала светлая прядь.

— Ты не похож на него, — сказала она тихо. — На отца. Не только внешне. Внутри ты другой.

Он накрыл её руку своей, прижал к своей щеке.

— Может быть, потому что у меня была ты, — сказал он. — Два месяца. Этого хватило, чтобы увидеть мир иначе.

— Всего два месяца? — улыбнулась она сквозь слёзы.

— Два месяца, — подтвердил он. — А кажется, что всю жизнь.

Он поцеловал её. Не так, как вчера — дико, жадно, прижимая к дереву. А медленно, нежно, пробуя на вкус её слёзы, её страх, её надежду. Она отвечала, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает, как мир перестаёт вращаться с бешеной скоростью, как становится просто… тихо. Спокойно. Дома.

Они целовались долго, сидя на полу в лучах апрельского солнца, и Хедвиг думала о том, что она, возможно, сошла с ума. Что всё это — бред, галлюцинация, последний всплеск сознания перед пробуждением в своей комнате в 2020-м. Но его губы были такими реальными, его руки такими тёплыми, его дыхание таким живым, что она не могла в это поверить.

Она оторвалась первой, чтобы перевести дыхание, и посмотрела ему в глаза.

— Я не всё тебе рассказала, — сказала она. — Есть ещё кое-что.

— Я слушаю, — ответил он, не отпуская её.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— В моём мире… в том, откуда я пришла… у твоего отца не было детей. — Она увидела, как изменилось его лицо, и поспешила продолжить: — Вообще. Ни сыновей, ни дочерей. Ты не существовал. Никто из вас троих. Ни Валентин, ни Альберт, ни ты.

— Как это возможно? — спросил он, и в его голосе прозвучало удивление.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Но с того момента, как я оказалась здесь, я поняла: это не моя история. Это какая-то другая реальность. Альтернативная. Здесь есть ты. Здесь есть Геральт Альфред Гитлер, которого не было в моём мире. И это меняет всё.

— Что значит «меняет всё»?

— Это значит, что я не знаю, что произойдёт дальше, — сказала она. — Я знаю историю моей Германии. Но не этой. Здесь всё может пойти по-другому. Потому что здесь есть ты.

Он долго смотрел на неё, и она видела, как его мысли работают, переваривая информацию.

— Ты думаешь, что моё существование может изменить ход событий? — спросил он наконец.

— Я надеюсь на это, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая мольба, что он невольно прижал её крепче. — Потому что если нет… если всё пойдёт так же, как в моём мире… Геральт, это будет катастрофа. Миллионы погибших. Вся Европа в огне. И твой отец… — она замолчала, не зная, как сказать то, что должна была.

— Мой отец? — переспросил он тихо.

— Он проиграет, — сказала она. — Война закончится в 45-м. Его режим рухнет. И его имя станет проклятием на века.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Геральт смотрел на неё, и его лицо было непроницаемым. Но она чувствовала, как его руки, обнимающие её, дрожат.

— Ты говоришь, что мой отец проиграет войну, — произнёс он медленно. — Что его имя станет проклятием. Что миллионы погибнут. И ты… ты знала это всё время. С первого дня.

— Да, — прошептала она.

— И ты всё равно осталась. Всё равно смотрела на меня. Всё равно позволила себе… — он не закончил.

— Я не могла тебя возненавидеть, — сказала она. — Потому что ты — не он. Ты — другой. И я надеялась… надеюсь до сих пор… что ты сможешь на него повлиять. Что твоё существование — это шанс.

Он закрыл глаза и прижался лбом к её лбу.

— Ты возлагаешь на меня огромную ответственность, — сказал он тихо.

— Я знаю, — ответила она. — И я не имею права. Но ты спросил, почему я сказала тебе правду. Вот почему. Потому что если кто-то и может изменить будущее, то это ты. Ты, а не я.

Они сидели молча, обнявшись, в лучах апрельского солнца, и Хедвиг чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её. Она не знала, что будет дальше. Не знала, поверил ли он ей до конца. Не знала, сможет ли он что-то изменить.

Но он был здесь. Он не ушёл. И это было больше, чем она смела надеяться.

— Хедвиг, — сказал он, открывая глаза. — Ты сказала, что в твоём мире меня не существовало. Но здесь я есть. И я хочу, чтобы ты знала: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы этот мир не стал тем адом, который ты видела. Я не знаю как. Я не знаю, смогу ли. Но я попробую.

— Геральт…

— Ради тебя, — сказал он, и в его глазах горело что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Ради нас. Я попробую.

Она прижалась к нему, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это были слёзы облегчения. Она сделала то, что должна была сделать. И он не отвернулся.

Будущее оставалось туманным. Война приближалась. Опасность была повсюду.

Но сейчас, в этот момент, у неё было то, чего не было у Хедвиг Ковальски из 2020 года: надежда.

И мужчина, который держал её в своих объятиях, не отпуская.