Глава 15. Всё-таки значат.

После того как Лариса Петровна вышла из палаты №5, она больше не стала ничего объяснять. Просто быстро увела меня из закрытого отделения, будто боялась, что я успею зацепиться взглядом ещё за что-нибудь лишнее.

— На сегодня всё, Громов, — сказала женщина уже в коридоре. — Дальше работаешь в обычном отделении без экзотики.

Это прозвучало как приказ и как забота одновременно. Я не стал спорить. Даже не кивнул, а просто шёл рядом, чувствуя, как внутри всё ещё гудит тот коридор с камерами, замками и мутным стеклом.

   Остаток смены прошёл словно в тумане. Обычное отделение казалось ненастоящим. Слишком живым, слишком шумным и излишне человеческим после того, что я видел там.

Автоматически выполнял задания, отвечал на вопросы, улыбался там, где требовалось, но всё это происходило будто не со мной. Я всё ещё видел перед собой те тускло-серые глаза и неуместно яркий для больницы цвет волос.

    Собственная квартира встретила меня тишиной. Я бросил сумку у двери, не раздеваясь сел на край дивана и долго смотрел в одну точку, пытаясь понять, в какой момент реальность начала трескаться, подсовывая мне галлюцинации даже на работе.

    Оставаться в полной, вакуумной тишине было сродни смерти. Привычные действия только больше погружали в этот клубок противных, страшных мыслей. Я убеждал себя в том, что просто показалось, что это был бред или игры воспаленного разума.

Курил одну за другой, надеясь, что никотин вытравит этот образ из головы, но не помогало. Та девушка №13 будто сидела со мной на одном диване, пила из одной кружки и даже стояла сзади в душе.

Я бредил, как от высокой фебрильной температуры. Через несколько часов, когда казалось, что наваждение уходит, эти серые, испуганные и пустые глаза вдруг мелькнули в отражении зеркала, пока я чистил зубы.

Сердце кувыркнулось в грудной клетке, а пальцы сами собой выудили телефон из кармана и написали сообщение единственному человеку, который, как мне казалось, смог бы помочь вылезти из этого ада.

  Писал Вике почти машинально, не приветствуя, не спрашивая как дела, а просто: «Заедешь?»

  Я ни на что не надеялся. Она вполне могла быть занятой или просто не хотеть тащиться куда-то под вечер. Однако, даже не удивился, когда получил утвердительный ответ со смайликом. Быстро вызвав девушке такси с адреса, который она указала в следующем сообщении, уселся на диван, чувствуя, как тревога подкатывает с новой силой.

«Кто, черт возьми, это был?» – вопрос, крутящийся в голове с момента, когда двери охраняемого отделения закрылись за спиной.

  Но все логичные ответы отметились сразу же, не желая быть принятыми за правду. Я не успел толком ничего рассмотреть и понять, но от этого сердцу не становилось спокойнее.

Встал с дивана и поплелся на кухню, как собака, не способная найти себе места. Несколько быстрых движений и рука уже наливает виски в пузатый стакан.

Глотаю обжигающий напиток, не чувствуя вкуса. Будто бы это могло помочь. За первым стаканом сразу выпиваю второй и только после третьего тревога притупляется.

Меня будто бьет электрошокером каждый раз, когда картинки из отделения с усиленным наблюдением плывут перед глазами. Наливая себе очередную порцию горячительного напитка, вздрагиваю и роняю стакан на кухонный пол, когда до ушей доноситься громкий звук дверного звонка.

  В этой тишине грохотание сразу нескольких, смешанный звуков раздражает барабанные перепонки. Стакан разбивается об пол, раскидывая осколки в стороны. Шум битой посуды буквально заставляет зубы скрежетать. Битье посуды скоро станет неотъемлемой частью моей жизни.

  Переступаю через очередной хаос, образовавшийся всего за секунду, иду к входной двери и открываю ее, возможно, слишком резко. Слегка нетрезвый даже не подумал, что распахнув дверь с такой силой, я вполне мог сбить гостью, которую сам же и пригласил.

— Ну что, доктор, — сказала Вика, входя и разуваясь. — Как прошёл очередной день в аду?

  На ней был лёгкий тёмный плащ, расстёгнутый нараспашку, а под ним простое коричневое платье без лишних деталей. Из тех, что она любила за удобство.

Волосы были убраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо, из-за чего она выглядела живой, настоящей, не из глянца, а из реальности.

  На губах держалась улыбка, та самая осторожная, чуть неуверенная, с которой обычно приходят на встречи после долгих пауз и недосказанностей. Возможно, она ожидала увидеть меня уставшим или раздражённым. Но точно не таким пустым и потерянным.

— Превосходно, – ответил я, осознав, что пауза затянулась.

— Ты... что-то празднуешь? — осторожно спросила она, пытаясь сохранить лёгкость в голосе, не отнимая взгляда от бутылки виски на кухонной столешнице и разбитого в стеклянную труху стакана.

  Её приподнятое настроение исчезло почти мгновенно. Плечи напряглись, взгляд стал другим, внимательным, цепким. Она скользнула глазами по моему лицу и по смятой толстовке на замке, надетой на голый торс.

— Что случилось? — спросила тише. — У тебя что-то произошло в больнице?

Я пожал плечами слишком резко, будто хотел стряхнуть с себя сам вопрос. Ее проницательность сегодня была на высоком уровне.

— Да ничего особенного, — ответил уклончиво. — Просто день был... странный.

Я пропустил её дальше в квартиру, ладонью предложил присесть на диван и сразу развернулся к кухне, не дожидаясь продолжения. Не хотелось объяснять ничего. Даже не потому что не мог, а потому что не знал, с какого места вообще начинать.

— И поэтому ты решил напиться? – Яковлева, как и в прошлый раз, пошла следом за мной, а затем встала наблюдая, как я убираю стеклянные осколки, — Ты же почти не пьешь.

  Нервный смешок сам сорвался с губ, когда теория о том, что куда бы не пришла Вика сразу начинается хаос, вновь подтвердилась.

— Сегодня можно сделать исключение, — пробормотал. — Давай просто выпьем и посмотрим что-нибудь. Без всех этих разговоров. Окей?

  Голос звучал мягко, почти примирительно, но внутри было пусто. Как будто я стоял здесь только телом, а всё остальное всё ещё торчало в том коридоре с решётками, камерами и мутным стеклом.

Вика посмотрела на меня внимательно. В её взгляде на секунду мелькнуло сомнение, даже лёгкое раздражение, но потом она выдохнула и кивнула.

— Ладно, — сказала. — Только можно мне чай?

Она села на высокий барный стул, наверняка ощущая странность происходящего. Я чувствовал кожей ее настороженность и едва ли не слышал вопросы, которые она проглотила, чтобы не давить.

   Но молчал, наливая алкоголь в свой стакан, а затем клацая кнопкой чайника. Делал все быстро, не глядя ей в глаза и создавая впечатление, что телевизор сейчас важнее всего.

Хотя на самом деле в голове у меня был только один образ. Серые глаза за мутным стеклом и бледно-оранжевое пятно волос, которое никак не хотело исчезать, сколько бы я ни пытался залить его спиртом.

***

   Я проснулся среди ночи от странного ощущения, будто кто-то изнутри осторожно, но настойчиво уколол грудь тонкой иглой. Не боль, а скорее тревожный импульс, сигнал, который невозможно игнорировать.

Сердце билось неровно, дышать трудно, а во рту стоял металлический привкус крови, появившейся из прокушенной губы. Повернул голову.

На соседней подушке мирно спала Вика. Лицо расслабленное, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, почти детское. Прядь волос упала ей на щёку и она во сне машинально попыталась смахнуть её, но только сильнее закуталась в одеяло.

Девушка была такой живой и реальной, что даже сначала не верилось в ее присутствие. Я осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не разбудить её. Хотелось глотнуть воздуха или дыма. Ну, или просто убедиться, что всё ещё нахожусь здесь, в своей квартире, а не в том коридоре с мутными стёклами и решётками.

  Выйдя из спальни, я замер. В центре гостиной стояла Арина. Не размытый силуэт, не тень и точно не игра света. Чёткий, ясный образ, будто вырезанный из реальности и вставленный в мою комнату. На ней было чёрное вечернее платье до колена, то самое, которое я когда-то считал идеальным.

Оно подчёркивало её фигуру, делало её одновременно хрупкой и недосягаемой. Волосы аккуратно переброшены через плечо, огненно-рыжие даже в мрачной комнате. Лицо бледное, почти прозрачное, но глаза... глаза сверкали живым, слишком живым отражением луны. Замечаю небольшие мазки масляной краски, осевшие на тонких пальцах, будь она только закончила писать картину.

Девушка смотрела прямо на меня.

— Вадя, — сказала тихо. — Почему ты не ищешь меня?

Это сокращение имени разрывало все нервные окончания, как нитки. Так меня называла только она. Никто больше. Никогда. Я словно окаменел.Воздух застрял в лёгких, конечности налились свинцом, а пальцы пробивало молниями.

Сердце сделало странный кульбит, будто споткнулось о само себя. В голове вспыхнули сразу десятки мыслей, но ни одна не смогла превратиться в слово. Правда хотел ответить, сделать шаг или хотя бы протянуть руку. Хотел сказать хоть что-нибудь. Но не смог.

  Тело предательски не слушалось. Я стоял, как парализованный и смотрел на неё, боясь даже моргнуть, потому что почему-то был уверен, стоит мне закрыть глаза, как она исчезнет.

И в ту же секунду я их закрыл, очутившись вдруг снова в кровати. Резко вдохнул, будто вынырнул из-под воды. Сердце бешено колотилось, а простыня была холодной от пота. Я повернул голову.

Вика сопела рядом. Всё та же. Спокойно спящая, придвинувшаяся ближе к моей подушке, будто во сне искала тепло. Её рука лежала на моём плече, тяжёлая и настоящая. Девушка даже не подозревала, что пока она мирно спит, я схожу с ума рядом.

Сон.

Или нет.

Понять было невозможно.

Блять, да что за чертовщина!

   Медленно сел, ещё раз посмотрел на неё, слишком внимательно, словно проверяя, не исчезнет ли и она. Но нет, она все также посапывала. Тепло от её тела ощущается кожей. Реальность никуда не делась.

Я встал и вышел в гостиную.

   Комната была пустой, такой же, какой мы оставили ее перед сном. Обычной. Мебель стояла на своих местах, шторы чуть колыхались от сквозняка, а лунный свет ложился на пол ровным прямоугольником. Никакой Арины в красивом платье со сверкающими глазами.

И почему-то внутри стало... пусто.

  Будучи честным с собой понимал, что боялся увидеть её ровно настолько же, насколько надеялся. И сейчас, не обнаружив никого, испытал странное, почти болезненное разочарование.

Спешно вышел на балкон и закурил.

   Холодный ветер сразу вцепился в кожу, пробрался под футболку, по шее и рукам. Я стоял, облокотившись на перила, и смотрел, как в доме напротив загораются и гаснут жёлтые окна, в которых прятались чужие жизни, страхи и надежды.

   Дым медленно растворялся в ночи, а перед глазами всё равно стояли только серые глаза и огненная копна волос.

   Я снова и снова прокручивал в голове тот коридор, мутное стекло, бормотание за дверью и бледно-оранжевый силуэт. Убеждал себя, что это невозможно. Что это совпадение. Иллюзия и проекция уставшего, перегруженного сознания.

   Потому что мысль о том, что в тринадцатой палате могла быть Арина, была слишком абсурдной, жестокой и неправильной.

Этого просто не могло быть.

   И всё же где-то глубоко внутри, под слоями логики, здравого смысла и самообмана, уже начинал шевелиться страх. Не тот, что кричит, а тот, что молча сидит в груди и знает чуть больше, чем ты сам.

  Теперь миссия Фролова принимала другие образы, извращенные и исковерканные. Ведь с этого самого дня мне больше не уснуть спокойно. Я просто обязан выяснить, что за пациент живет в этой палате. Обязан выяснить и убедиться окончательно, что это не она.

***

Я снова приехал в больницу раньше обычного. Не потому что был особенно дисциплинированным, а потому что дома стало невыносимо. Квартира казалась слишком тихой, слишком пустой, будто в ней осталось эхо чужого присутствия.

   Оставил Вику одну, как и в прошлый раз, вновь надеясь, что она все поймёт. Не будет допытывать вопросами или обижаться. К тому же, у меня был веский аргумент. Мне необходимо работать и являться в больницу утром, пускай и не настолько рано.

Сон не отпускал, образ Арины не стирался, а сигареты на балконе не дали ровным счётом ничего, кроме холодных пальцев и ещё большей тревоги. Первым делом я направился к посту Ларисы Петровны. К моему удивлению женщина уже была на работе, будто и не уходила вовсе .

Сидела, как ни в чём не бывало, в приподнятом настроении, с бумажным стаканчиком кофе в одной руке и шоколадной конфетой в другой. Причмокивала с явным удовольствием, будто находилась не в психиатрической больнице, а в уютной кофейне где-нибудь в центре города.

— О, Вадим Андреевич, — улыбнулась медсестра. — Доброе утро. Ты сегодня прям ранняя пташка.

Я кивнул и сел на край стула рядом, стараясь выглядеть максимально расслабленно. Получалось плохо, но Лариса, кажется, была слишком занята своими конфетами, чтобы сразу это заметить.

— Лариса Петровна, я бы хотел кое-что спросить, — начал издалека, — вчерашняя ситуация... в пятой палате. Что такое «код красный»?

Она аппетитно откусила ещё кусочек шоколада, запила кофе и только потом ответила, будто речь шла о погоде.

— Код красный это когда пациент в состоянии, близком к летальному. Экстрим, короче, как молодежь говорит. Простыми словами, когда все совсем плохо.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.

— И что там произошло?

Лариса пожала плечами.

— Да обычный дурдом, – от этого карикатурного сравнения хотелось засмеяться в голос, – Пациент разгрыз себе вены на руке. Потом начал этой кровью что-то рисовать на стене. Пока дополнительные санитары прибежали он начал отбиваться. Пришлось вколоть ему такую дозу седативного, что коня можно было усыпить.

Она сказала так это буднично, почти лениво, будто рассказывала про испорченный аппарат для кофе. А я поймал себя на странной вещи.

  Мне было уже не страшно. Не было привычного холодного ужаса, желания отвести взгляд или сделать вид, что я ничего не слышал. Вместо этого внутри возникло какое-то глухое, тупое принятие.

Очередной пункт в длинном списке ненормальностей. Очередная странность в копилку этого места.

Как будто мой внутренний барьер уже сдвинулся. И теперь подобные вещи просто регистрировались, как сухие факты.

«Пациент грызёт себе вены» — звучало не как трагедия, а как рабочая формулировка.

И это пугало куда сильнее, чем сам рассказ.

— За последний месяц это первый такой случай, — продолжила Лариса, словно между прочим. — Раньше «Код красный» происходил чуть ли не дважды в неделю. Видимо, лечение всё-таки действует. Ну, хоть как-то.

Я кивнул, делая вид, что перевариваю её слова, но мысли уже уехали совсем в другую сторону.

— Меня интересует еще кое-что, — сказал осторожно, — а вот эта палата... тринадцатая.

  Минина чуть замерла, перестав жевать конфету. Всего на секунду, но я это заметил.

— Что с ней? — спросила она слишком быстро.

— Да так, — я пожал плечами. — Вчера мимо проходил, показалось, что из-за двери кто-то бормочет. Вот и стало интересно.

Её глаза округлились и стали похожи на два блюдца. Она отставила кофе, словно внезапно потеряла к нему интерес и вдруг перекрестилась, вызвав у меня неподдельное удивление.

— Ты чего, Вадим, — пробормотала она. — Не шути так, — вдруг встрепенулась женщина.

— Я и не шучу, — ответил спокойно, не понимая, что вообще происходит. — Правда слышал.

Она огляделась по сторонам, будто вдруг вспомнила, что у коридоров этой больницы могут быть уши. Снизила голос почти до шёпота и теперь даже мне было сложно понять ее речь.

— Пациент тринадцатой палаты не разговаривает вообще. С момента поступления ни слов, ни криков и уж тем бормотаний. Никаких реакций на персонал. Как будто... пустой сосуд.

Меня словно током ударило.

— Там же девушка, да? — спросил, сам не понимая, откуда у меня взялась эта уверенность. В самом деле, там мог быть худой, истощенный мужчина.

Лариса посмотрела на меня так, будто я только что назвал её девичью фамилию.

— Откуда ты знаешь?

Я не ответил. Просто смотрел на неё, чувствуя, как внутри медленно, тяжело начинает подниматься что-то тёмное и липкое.

— Слушай, — наконец сказала женщина уже совсем другим тоном, без шуток и конфет, — если ты правда что-то слышал, иди к Вавилову прямо сейчас и скажи ему. Он уже приехал.

— Зачем?

— Потому что это аномальное поведение для пациента , — тихо ответила медсестра.

Внутри было странное, клокочущее ощущение. Не паника и не страх. А ощущение, будто кто-то аккуратно, методично разбирает мою реальность на части. Как конструктор, который вдруг перестал складываться по инструкции.

Если Лариса права и пациент тринадцатой палаты действительно не говорит, не реагирует, а просто существует... тогда я не мог ничего слышать.И не мог ничего видеть.

А значит, либо я начал сходить с ума вместе с этим местом, либо за той дверью было нечто, что не укладывалось ни в какие медицинские протоколы.И в обоих случаях это уже переставало быть просто материалом для статьи, трансформируясь в мою личную проблему.

***

Я шёл к кабинету Вавилова слишком быстро, почти на автомате. Мысли о тринадцатой палате не просто крутились в голове, а давили изнутри, как инородное тело, от которого невозможно избавиться.

Я понимал, что нарушаю все возможные правила, но в этот раз мне было плевать на этикет. Личная тревога перевешивала субординацию. Узнать, что именно за пациент в этой палате, было также важно, как дышать.

Толкнул дверь в кабинет и вошёл без стука.

Игорь Викторович вздрогнул. Он стоял у стола, прижав телефон к уху, и явно не ожидал увидеть меня на пороге вот так, без предупреждения.

— Да, я понял... — начал мужчина раздражённо, но осёкся, заметив меня. — Прошу прощения, я перезвоню позже.

Он сбросил вызов и медленно повернулся ко мне. В его взгляде мелькнуло удивление, за которым тут же последовало недовольство.

— Вадим Андреевич, — сказал ровно, — вы сейчас вошли без стука. Это не лучшая привычка. День только начался, что-то уже успело произойти?

Я остался стоять у двери, не делая ни шага вперёд, ощущая себя как на минном поле. Слова застряли в горле, но отступать было уже поздно.

— Вчера в закрытом отделении я слышал бормотание из тринадцатой палаты, — произнёс прямо. — Лариса Петровна утверждает, что этого не может быть.

На секунду в кабинете повисла тишина. Такая гремящая и отравляющая, как в бывает только фильмах.

Лицо Вавилова изменилось. Не резко или драматично, но достаточно, чтобы я это заметил. Кровь словно отхлынула от щёк, а черты стали жёстче, голубые глаза смотрели внимательнее и холоднее.

— Вы уверены? — спросил заведующий, не повышая голоса.

— Конечно, а как вы себе это представляете? Что ваш стажер ворвался в кабинет и решил вдруг нести полную чушь? Для чего? – мои слова сквозили ядом и скрытой агрессией, но я не мог ничего с этим поделать, — Проверьте камеры! Я назову точное время.

Он опустил взгляд на стол, машинально перебирая документы. Бумаги шуршали под его пальцами, но по движениям было видно, что мысли заведующего сейчас далеко не в отчётах.

Вавилов покачал головой, нервно подкуривая сигару. Да что, черт возьми, тут происходит?!

— Камеры не фиксируют тихие звуки. Особенно если это шёпот или бормотание. Они пишут картинку и громкий голос, не более. На данный момент мы ждем установки более серьезного оборудования.

— Но это не логично! Почему на этом идиотском этаже, где камеры напиханы чуть ли в каждую дырку, не пишутся тихие звуки?! – мой голос был громким, даже слишком. Но эти эмоции не поддавались контролю.

— Я попрошу не повышать на меня голос, стажер. Не слишком ли много вы на себя берёте?

Он говорил со мной, одновременно пролистывая какие-то папки, делал пометки и ставил подписи. Было ощущение, будто его разрывают сразу два фронта. Заведующий явно куда-то торопился и был загружен чем-то важным, но мое заявление не могло быть проигнорировано.

— Вы понимаете, что говорите о пациентке, которая не проявляет вербальной активности уже долгое время? Лариса Петровна разъяснила вам этот момент или мне стоит провести с ней беседу? — наконец сказал раздраженный мужчина, поднимая на меня искрящийся недовольном взгляд.

— Понимаю, — ответил уверенно настолько, насколько мог, — Именно поэтому я здесь.

Он замолчал. Несколько секунд смотрел на меня, словно взвешивая, не меня ли сейчас проще отправить к психиатру, чем поверить на слово. Затем Вавилов неожиданно выпрямился, сжав подлокотники кресла и оставляя на коже рытвины от ногтей.

— Хорошо, — сказал он резко. — Идите с Ларисой Петровной в тринадцатую палату немедленно. Я даю вам разрешение.

Моргнул, не осознавая до конца каких масштабов везение сопутствует мне уже который день. Что я должен буду отдать за такую удачу?

— Простите?

— Проверьте пациентку, — повторил уставший руководитель, — Визуально и по протоколу. Если есть малейшие изменения, я должен знать.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — отрезал Вавилов. — И доложите мне лично.

— Мне будет открыт доступ к ее личному делу?

— Кажется, я отправил вас просто проверить пациентку. Не вижу причины, по которой вам должны открыть доступ.

Пускай реакция заведующего была неоднозначной, но я не ожидал этого. Внутри что-то неприятно ёкнуло, будто сам только что подписался на шаг, который лучше было не делать.

— И ещё, — добавил он, когда я уже собирался выйти. — Никакой самодеятельности, Вадим Андреевич. Вы идёте как стажёр, под контролем Ларисы Петровны. Не как врач, которого уже успели из себя возомнить. Поняли?

— Да.

«Конечно, я все понял, лысый урод.» – выругался голос сознания.

Я вышел из кабинета с ощущением пересечения черты, за которой простое любопытство перестаёт быть безопасным. Если даже Вавилов, человек, привыкший к аномалиям этого места, решил проверить тринадцатую палату немедленно, значит, я наткнулся на что-то действительно важное.

***

  Я стоял перед постом закрытого этажа и впервые поймал себя на том, что мне не хочется доставать пропуск. Не из-за лени или усталости, а из-за  внутреннего сопротивления, будто организм понимал раньше меня, куда именно идет.

  Мы с Ларисой Петровной снова проходили стандартную  проверку. Вещи упали в контейнер, а по телу провели ручным металлоискателем.

В этот раз у меня не было с собой блокнота, ведь я оставил его дома намеренно. Надоело постоянно вздрагивать от мысли, что кто-то случайно пролистает мои записи. Смартфон я тоже отключил и убрал в контейнер так медленно, как только мог, словно это могло хоть как-то отсрочить встречу с неизбежным.

Медсестра что-то говорила мне про пациентов, про расписание и очередные мелкие изменения в протоколе. Я видел, как движутся её губы, как она жестикулирует рукой с планшетом, но не слышал ни слова. Всё моё внимание было сосредоточено в одной точке.

  Там, где заканчивался коридор и начиналась тринадцатая палата. Мы прошли на этаж. Я машинально поправил воротник всё той же водолазки, который вдруг стал казаться слишком тесным, будто сжимал горло. Сердце билось ровно, но слишком часто.

  Я до сих пор убеждал себя, что мне показалось. Что это был бред, игра воображения, усталость, накопившаяся тревога. Что сумасшествие заразно и я просто подцепил его где-то между палатами и камерами наблюдения.

Минина, я и два санитара шли по злосчастному коридору. Шаги гулко отражались от стен, но этот звук будто не принадлежал мне. Я чувствовал себя статичной картинкой.

  Лариса что-то читала в планшете, уже не обращая на меня внимания. Краем глаза мне удалось увидеть шапку профиля пациента, который был открыт на небольшом экране. Не полностью, не так, как хотелось бы, а только верхнюю строку.

Загадочное имя.

«Анна Власова».

   И в этот момент внутри что-то обмякло. Не оборвалось, не сжалось, а именно отпустило. Лёгкость накрыла неожиданно, почти физически. Это имя было не тем. Не тем, которое я боялся увидеть больше всего на свете.

  Значит, просто совпадение. Просто похожая девушка. Просто чужая история, случайно задевшая мои личные страхи. Вдруг понял, что всё это время сильнее всего боялся не самой палаты, не закрытого этажа, не безумия. Я боялся увидеть там её имя

«Романова Арина»     Если бы там оказалось именно это сочетание букв, то весь мир бы схлопнулся и стал не важен. А когда увидел другое, то сердце впервые за сутки перестало биться в панике.

Последние несколько метров до палаты шёл почти спокойно. Мысленно честно признавшись себе, что не пережил бы, если бы за этой дверью действительно оказалась девушка, которую я так глупо потерял однажды.

  Мы остановились аккурат напротив палаты. Лариса начала говорить все те же стандартные правила. Про дистанцию и резкие движения. Про то, что нельзя прикасаться без необходимости. Я знал всё это наизусть, но слушал так внимательно, будто слышал впервые. Потому что теперь мои мысли были пусты.

В них не было Арины, а ее образ остался лишь сном и заглушенным шепотом голоса на задворках сознания. Каждое движение женщины было автоматизированно до абсурдности. Я смотрел, как она быстро приложила ключ-карту к считывателю, как пискнул замок и слышал как крутился ключ в замочной скважине, но это было уже не важно.

Ощущение от осознания, что за этой дверью не мой самый главный страх, было сравнимо с пробуждением от долгого сна.

  По протоколу в палату сначала вошли санитары, затем Лариса Петровна и только потом порог перешагнул я. Яркий свет ударил в глаза. Внутри было почти пусто. Кровать, прикрученная к полу, а в метре от неё такой же прикрученный стул.

И окно. Единственное окно в палате среди всех пациентов. Удивительный объект скудного интерьера, выбивающийся из общей удручающей обстановки. Частичка недоступного света.

С решёткой снаружи и решёткой изнутри, будто свободу здесь перекрывали дважды, на всякий случай. На кровати сидела хрупкая фигура. Девушка забилась в угол, прижав колени к груди, голова опущена, а волосы спутанными прядями закрывали лицо.

Будто она пыталась спрятаться от всего мира. Белая больничная пижама висела на ней слишком свободно, подчёркивая худобу, почти болезненную. Ту самую, которая была, наверное, у всех обитателей этого отделения.

Лариса вдруг протянула мне планшет и я не сразу понял, что от меня требуется.

— Попробуй провести стандартный опрос. Только без глупостей.

  Я взял его, ещё раз перечитал незнакомое имя, удостоверившись, что это действительно некая Анна Власова. Не показалось. Правда не та, с кем мы когда-то выбирали имена для будущих детей. Очередная волна облегчения наполнила грудь теплом.

Заметил, что и у медсестры  в профиле этой пациентки горели закрытые замочки. Это удивило. Получается, доступ ограничен даже для неё. Стоит запомнить данный факт.

Я сделал шаг вперёд и постарался, чтобы голос звучал ровно:

— Добрый день, Анна. Как вы себя чувствуете?

Но никакой реакции не последовало.

  Девушка сидела неподвижно, словно не слышала меня вообще. Слилась с интерьером, пытаясь стать его частью. В какой-то момент мне стало казаться, что эта фигура даже не живая. Что передо мной не пациент, а странная, слишком реалистичная кукла.

— Анна Владимировна, о чем вы думаете?

Но, как и в первый раз, незнакомка молчала. Будто даже не дышала, а мои абсурдные вопросы, прописанные в планшете, были адресованы совсем не ей.

  Я почти убедил себя, что всё это действительно была галлюцинация. Что никакого бормотания не было. Что я придумал себе голос, потому что слишком хотел услышать его.

— Анна, вы позволите измерить вам температуру?

  В очередной раз уже не ждал ответа. Это был формальный вопрос, произнесённый из вежливости. Лариса протянула руку, чтобы забрать у меня планшет. Ее лицо было непроницаемо, но на нем четко читалась лишь одна эмоция. Она знала, что так все и будет.

Женщина уже предвидела выговор, выписанный на ее имя за то, что оставила стажера одного. И что из-за этого самого стажера как минимум трое сотрудников просто потеряли время. Но в этот момент девушка подняла голову, как в замедленной съемке. Осознанный, глубокий взгляд взирал прямо на меня, приковав ноги к линолеуму точно так, как прокручены предметы мебели.

Остановился где-то в районе ворота этой ебучей водолазки, а затем хриплый голос нарушил тишину палаты, разорвав мнимое спокойствие в клочья и выстрелив мне прямо в сердце.

— Всё-таки, значат.

Планшет выпал из моих рук. Звук удара о пол показался неестественно громким, будто разбилась моя черепная коробка. По плоскому экрану тут же поползла трещина.

Лариса Петровна перекрестилась, но это не вызвало смешка, как в прошлый раз. Захотелось перекреститься самому. Мои легкие вдруг забыли как дышать, левую часть головы раздирало жгучей болью, а сердце начало клокотать где-то в горле. Мой мир надломился. Сука, он раскрошился на миллиард блядских частиц прямо в эту секунду.

Все вдруг перестало быть важным и я бы согласился на все, даже на сделку с дьяволом, только бы не видеть этих серебристых глаз здесь.

  В метре от меня, на больничной кровати, сидел не пациент, не порядковый номер и не заблудшая душа. Это был призрак из моих снов. Кровоточащая рана из моего прошлого. Та, чье имя врезалось стеклом в горло и осыпалось перцем в легких.

Смотрела прямо на меня своими глубокими, холодными глазами цвета острого металла. Но я уже не мог убедить себя, что зрение снова меня обманывает.

Впервые в жизни я ощутил, что не сопротивлялся бы, приди смерть за мной прямо сейчас...

Ведь с этого самого момента я понял, что теперь моя жизнь сжалась до небольшой палаты с номером тринадцать, где «всё-таки, значат».