Глава 11. Ты тоже сломаешься.

Прошла ровно неделя с того момента, как я начал работать в психиатрической больнице под прикрытием. Каждый день приносил новые наблюдения, странные встречи с пациентами и мелкие подробности о методах работы, которые могли стать сенсацией. Но теперь настал момент подвести хотя бы промежуточный итог.

   Я приехал в редакцию к вечеру с полной папкой собранных материалов. Шагая по знакомым коридорам, чувствовал смесь усталости и предвкушения. Миссия хоть и не была выполнена, но мне есть, что показать Фролову, пока он не успел откусить мне голову.

Все новые наблюдения аккуратно систематизированы, фотографии обработаны, заметки готовы к публикации второй статьи, а свежая первая статья еще позавчера улетела к начальнику на почту. Увидев кричащий заголовок в газетном киоске сегодня утром, я вдруг ощутил легкий трепет и клокочущий, едва заметный страх где-то в груди.

— Вадим! – радостно воскликнул Олег Михайлович, когда увидел меня у кабинета, – Ты видел охваты своей статьи?

— Она... она побила многие рейтинги, которые мы выдавали за последний месяц, — продолжил он, сияя. — Черт возьми, я не ожидал такого! Ты сделал невозможное.

Я замер, не веря своим ушам. Где-то в районе сердца расплывалось что-то горячее, а улыбка сама растягивалась на лице. Увидев очередь возле киоска утром я решил, что это наверняка покупатели новых лотерей, желающих получить призрачный миллион или квартиру. Но, как оказалось, это мои читатели.

  Слегка смущённый, но довольный я пялился на собственное отражение, подмигивающее мне с лакированного стояла. Первая публикация о психиатрической больнице действительно произвела фурор. Статья была остросюжетной, информативной и безжалостно раскрывала детали внутренней жизни учреждения, вызывая общественный резонанс.

— В честь успеха, — произнёс Олег Михайлович, — ты получаешь небольшую премиальную стимуляцию. И мы устроим маленький корпоратив прямо здесь, чтобы отпраздновать, – его глаза сияли, а улыбка становилась только шире на каждом слове.

— Это еще не всё. Я принес наброски для следующей статьи, но их еще рано публиковать, – аккуратно кладу папку с материалами прямо перед мужчиной, но он даже не прикасается к ней, а молча протягивает мне руку.

Без слов, только на автомате, пожимаю ее, не понимая до конца происходящего и до сих пор пребывая в эйфории.

— Если так продолжится и дальше, то я подумаю над тем, чтобы снять с тебя удавку нашей договоренности быстрее. В твоих интересах работать качественно, – спокойно, но все с той же улыбкой, произносит начальник, все-таки пролистывая пару документов из папки, — а сейчас можешь возвращаться к коллегам. Вероятно, там уже накрыли небольшой фуршет. Никто так не любит рабочий день без работы, как те, у кого сегодня смена.

— Я вас не подведу, Олег Михайлович, – одному богу известно чего стоила мне эта фраза. В этой жизни я не мог поклясться, что не подведу хотя бы себя, но сказать иначе просто не мог.

— Я надеюсь, – мужчина одаривает меня хоть и теплым, но пробирающим до костей, взглядом. Последнее, что я слышу, покидая его кабинет, это шелест документов.

                                                                       *** Редакция постепенно наполнялась непривычным шумом. Звук принтеров, непрерывно печатающих тонны документов, стрекотание клавиатур, вбивающих миллионы строк текста и нервные крики коллег вдруг сменились приятной музыкой, ненавязчивым смехом и запахом алкоголя.

Сотрудники собирались в маленькие кучки, обсуждая прошедшую неделю, новую статью и какие-то личные мелочи. Вино, искрящееся шампанское, легкая закуска создавали напускную праздничную атмосферу. Я редко позволял себе расслабиться, но сегодня, похоже, можно было забыть о строгих правилах и напряжённой неделе.

После пары бокалов я почувствовал легкое головокружение. Алкоголь был в моей жизни намного реже сигарет, стресса и, в последнее время, больничного запаха, въевшегося в одежду. Проходя между столами, не признался бы вслух, но я искал взглядом знакомое лицо. И увидел её. Виктория Яковлева сидела за столом, бокал в руке, глаза блестят, улыбка мягкая и немного расплывчатая явно под действием градуса. Произошедшее между нами, надоедливой рекламной мелодией звучало на задворках сознания все это время. Все слова уже сказаны, необдуманные поступки сделаны, но горечь осела где-то на сердце и послевкусие едко ощущалось на языке.

Я держал себя в руках, не позволяя сделать и шагу в ее сторону, но одурманенный разум судорожно пытался подкинуть мне хотя бы одну картинку, на которой она томно вздыхает, роняет стон или стреляет в меня взглядом.

Отвернувшись, возможно, чуть резче, чем требовалось, побрел на улицу. Было ощущение, будто вся радость, резко упавшая на плечи, не давала вздохнуть.

Я был горд своей статьей и проделанной работой, но что-то все равно царапало изнутри. Ощущение сравнимое с предательством, будто я собственными руками распускал клубок змей, обвившихся вокруг шей запертых в больнице пациентов. Несколько раз чиркнув полупустой зажигалкой, я затянулся долгожданной сигаретой. Но того облегчения, что было раньше, уже не наступило. Услышал, как за спиной медленно раздвинулись стеклянные двери редакции и, обернувшись, увидел помятого, подвыпившего, но веселого Астахова с бутылкой виски в руке.

— Ты чего это тут прячешься? Избегаешь вечеринки, устроенной в твою честь, Вадим Андреевич? – с усмешкой спрашивает парень, отпивая прямо из горла и протягивая бутылку мне.

— Ты хотел сказать: «Нашу честь»? Без тебя бы не было даже заголовка, что уж говорить о статье, – отпиваю немного янтарной жидкости, обжигающей все внутренности. Туманная дымка еще больше обволакивает разум, расслабляет все мышцы.

— Знаешь, я ведь тоже не верил, что у тебя хоть что-нибудь получится, – парень посмеивается, пьяным взглядом смотря на меня.

— Что значит «тоже»?  – протягиваю ему сигарету и удивляюсь, когда он вдруг закуривает, поправляя рукой темные волосы, упавшие на глаза. Не замечал, чтобы Астахов хоть раз курил.

— А то ты не знал, что половина редакции поспорили друг с другом на то, выпрут тебя оттуда сразу, посадят, уволят или все вместе.

  Не то чтобы я услышал что-то удивительное. Отношения с коллегами всегда были слегка натянутыми, но я и подумать не мог, что на меня разыгрывается целый спор, в котором ни один из вариантов не пах успехом.

— И на что же поставил ты? – отпиваю еще немного, чувствуя, как пьянею еще больше.

— Я не участвовал в этом цирке.

— Такой благородный? – хмыкаю я.

— Нет, просто переживал не меньше твоего, когда ты туда пошел. Я же помогал с документами и если бы тебя повязали еще на входе, то испытывал бы небольшую вину, – Леша посмеивается, выкидывая окурок на асфальт.

— Ну, спасибо. Приятно знать, что пока бы я спал на металлической кровати в четырех стенах, ты бы мучился дурными снами в теплой постели.

Легкий, моросящий дождь вдруг начал падать на асфальт, разбиваясь на тысячу брызг. Подвыпивший, уставший, может до сих пор гонимый мыслями о том чертовом этаже, я вдруг почувствовал некоторую легкость.

  Словно всего на пару мгновений груз ответственности стал легче, когда рука Астахова легла на мое плечо, похлопывая. Наверное, я почувствовал, что не всем плевать на меня. Есть парочка людей, которые наверняка бы приносили мне сигареты в тюрьму.

   Усмехнулся собственным мыслям и выдохнул с какой-то вселенской усталостью, которой не испытывал уже давно.

— Ты как там вообще? Есть чем поделиться? Статью я читал, но может ты расскажешь что-нибудь не вошедшее?

— Ох, даже не знаю с чего начать. Это адское кирпичное здание будто пытается  сожрать  меня ежедневно, но я, кажется, привык.

    Друг понимающе кивает, ожидая, что я чем-нибудь поделюсь. Но мыслей так много, что не могу сразу собрать их во что-то конструктивное.

— Я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Так много потерянных, запертых в себе, ненужных даже родственникам людей. Экспериментальные методики, постоянный контроль и никаких результатов. Все это нагоняет ужаса. Понимаешь, – делаю несколько глубоких глотков, пытаясь оттянуть момент, – я правда боюсь там находиться ровно настолько, насколько и умираю от интереса ко всему происходящему.

  Дождь разгоняется, заставляя одежду быстро промокнуть. Рубашка неприятно прилипает к телу, но холод улицы сейчас кажется приятным. Отрезвляет разум, собирает мысли из хаотичного бреда в промозглую истину.

— Я чувствую, будто сам начинаю слегка сходить с ума, – срывается с губ быстрее, чем успеваю осмыслить фразу, — Ещё и фамилия эта новая, я постоянно переживаю, что меня назовут «Громов», а я не откликнусь.

— Старик, да ты походу перебрал, – Астахов забирает у меня бутылку, но сам я понимаю, что сейчас даже трезвее, чем был когда он только пришел, — Если ты так проникаешься всем происходящим, может тебе стоит послать Фролова и отказаться от всего этого?

— Ты же знаешь, что не могу.

— Неужели эта призрачная мечта стоит такого ущерба самому себе? Я бы давно свалил и устроился в другую газету. Их же по городу сотни.

— Ты не понимаешь, это перспективное издательство, шанс на нормально будущее и хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне! – слова пропитаны и легким раздражением, но Леша не обращает на это внимания.

— А ты не задумывался, будет ли у тебя нормальное будущее после этой больницы? Сколько ты еще планируешь провести там времени? Неделю? Месяц? – его голос становится серьезнее, взгляд пропитан едкой обеспокоенностью.

— Ты не врач, Вадим, и не поможешь им всем, а наоборот, сам по итогу сядешь в одну из этих палат. Может, стоит задуматься, пока тебе еще маячит только увольнение, а не смирительная рубашка и улыбчивые, слюнявые соседи по палате?

  Ветер воет с такой силой, будто даже он пытается донести до меня здравую мысль, предостерегая о возможных опасностях. Вспоминая свои многочисленные записи, описания реакций пациентов, тысячи препаратов и нераскрытые вопросы, понимаю, что это не может просто так отпустить. Внутренний журналист никогда не позволит мне остановится на половине пути.

— В чем-то ты прав, но мне кажется, что эта игра будет стоить свеч. Есть там что-то, чего я еще не разгадал, но ощущение, что должен.

  Это выедающее внутренности предчувствие преследовало меня каждый раз, стоило мне показать пропуск на входе, ступить на порог или надеть медицинский халат. Предчувствие, что там меня ждёт не только куча тайн, интриги и темы для статей, а еще что-то близкое мне самому, чего пока я еще не понял.  

«Ты точно где-то приложился головой» – язвительно шепнул голосок подсознания, но я предпочел игнорировать даже самого себя.

— Попробуй не так глубоко погружаться в это дерьмо, мужик. В больнице же как-то работают люди.

— Они медицинские работники. Их учили не проникаться, не привыкать к пациентам и следовать только правилам, написанным кровью. А у меня что из медицинского? Халат и несколько прочитанных параграфов из учебников?

— Еще слепленный на коленке диплом и красивая фамилия. Кстати, намного лучше твоей настоящей, – смеется парень, поднимая мне настроение.  Улыбка сама собой расплывается на лице и я смеюсь вместе с ним.

— Иди нахер, юморист, — посмеиваясь отвечаю другу.

  Почему-то с Астаховым мне всегда было намного проще, чем с Егором, Димой или Сёмой. Этот парень располагал к себе и последние пару месяцев я был четко убежден, что он является моим едва ли не единственным другом. Справедливости ради, он хотя бы видел Арину, общался с ней и она даже была знакома с его бывшей. Я знал, что он никогда не допустит грязных мыслей о ней, не назовет колким словом, в отличие от завсегдатаев «Южных огней.»

— Мне кажется, что эта больница не может так просто отпустить.

— А может просто ты не хочешь от нее уходить? Эдакая бывшая, которая цепко держит за яйца.

  Я собирался ответить что-то, но не успел. На плечо легла хрупкая ладонь, а легкие наполнились ароматом какой-то домашней выпечки и цветов. Не нужно было даже задумываться. Я знал наверняка, кто именно стоит за спиной.

— Мальчики, а что это вы тут делаете? – мягкий, певчий голос прервал наш скрытый от лишних глаз, дружеский диалог.

Тягучая, как мёд, атмосфера поддержки в миг испарилась, оставив место напряжению, стискивающему горло.

— Вика? Разве сейчас не играет твоя любимая песня? – спросил Леша, переводя взгляд то на меня, то на нее, ожидая каких-то знаков.

— Ой, там очень скучно. Все уже танцуют медляк, а вот мне не с кем, – ее зоркий, изумрудный взгляд стреляет в меня, пытаясь сразить наповал. 

Девушка поправляет глубокий вырез своего кремового платья с запАхом.

— Разве? Мне казалось там достаточно приличных кандидатов, – алкоголь заставляет меня нести всякую чушь.

Ситуация до боли знакома, но я стараюсь держать дистанцию. Делаю шаг назад, когда она пытается прикоснуться к моей груди одной рукой, а пальцем второй накручивая светлый локон на палец.

Волосы профессионально уложены и каскадом спадают на плечи, розовый блеск для губ только подчеркивает их, а на запястье переливаются изумруды в золотом браслете, контрастируя с ее озорным взглядом. Ей бы выступать в вечерних бурлеск-шоу, но никак не работать в издательстве. 

— Ты же знаешь, что мне не интересны другие, – ее глаза затуманены пьяной поволокой. Слова звучат приглушенно, а напор только подсказывает, что девушка явно выпила чуть больше положенного.

— Ребят, я наверное это, пойду. Надеюсь там еще не всю пиццу съели, – Леша проходит за ее спиной, по-ребячески подмигивая мне и показывая неприличный жест из ладони и сжатого кулака.

Ну, какой же придурок...

— Нет, стой! Мы не договорили!

   Но парень уже скрывается за стеклянными дверьми, игнорируя мою скрытую мольбу остаться. И я остаюсь один на один с...

— Вы говорили обо мне? – вдруг спрашивает девушка, подкравшись ближе.

— Что? С чего ты взяла?

— Ну, я пришла как раз в тот момент, когда Леша говорил про бывшую, от которой ты не хочешь уходить... – ее пьяное дыхание опаляет мою шею. Это вызывает легкий разряд тока в позвоночнике.

Ненавязчивая нервозность царапает изнутри. Девушка, которой я уже причинил боль, снова тянется ко мне. Стоит отметить, что достаточно настойчиво.

Но я не должен делать и шага в ее сторону, если не хочу разгребать очередные последствия. Смешок слетает с моих губ, когда затуманенный алкоголем разум понимает смысл ее слов. Да, она ослепительно красива в своей наивности. Ей очень хочется любви, красивой картинки, ухаживаний и...

«И чтобы специально для ее фотографий парень подбирал ракурс и цветокоррекцию»

Тихий шепоток подсознания больно ударяет по грудной клетке, разом выбивая весь воздух.

«И огромного букета из сирени, злостно украденной специально для нее с соседского участка ее же закрытого поселка.»

Сердце пропускает ровно два глухих удара, пока мозг пытается вернуть утерянный контроль. Мы расстались и прошло уже достаточно времени, чтобы воспоминания не ощущались так остро.

Почему именно сейчас мысли об Арине стали всплывать настолько часто? Пожалуй, один из немногих вопросов, на который я не мог бы дать себе ответа.

— Вадим? Ты чего замер? Неужели попала в самую точку? – мурчит девушка прямо мне в ухо, пока почва вновь не начинает ощущаться под ногами.

— Я думаю тебе уже достаточно, – говорю, забирая у девушки початую бутылку виски, из которой она уже намеревалась глотнуть.

— Почему такой несчастный? Твое время не было потрачено впустую, а статья вышла на первые страницы. Или ты переживаешь, что нигде не указали твоего имени как это делали всегда? – ладонь девушки медленно погружается в мои волосы, взъерошивая и нарушая привычный порядок.

И это так ей подходит. Везде, где Вика появляется, сразу все идет наперекосяк. Будь то отдел редакций или моя собственная жизнь. И вновь смешок слетает с губ. Кажется, будто ее жизнь крутится только вокруг рабочего кресла и сплетен.

  А то, что моего имени нигде не упомянули, было одним из условий Фролова. Начальник великодушно позаботился о моем прикрытии. А когда узнал, что я выдумал себе новую фамилию, то рассмеялся и сказал, что все равно настоящую не будут указывать «на всякий случай». Ведь я стоял на тонком льду и если бы я все-таки угодил за решетку, то издательству бы пришлось долго отмываться от меня и моей фамилии.

— Нет, все в порядке. Просто задумался. Холодает, может вернемся обратно?

  Мой голос пропитан надеждой. Последнее, чего бы мне хотелось, так это оставаться здесь еще дольше.

— Я кажусь тебе смешной, да? – спрашивает девушка, делая шаг назад, скрещивая руки на груди и по-детски надувая губы.

   Молчу, не понимая с чего вдруг появилась такая реакция. В голове пробегают записи в больничном блокноте, отклики пациентов на раздражители и всё, в чем я варился неделю. Будто я пытался считать ее мысли по одному только поведению.

— Ты постоянно смеешься надо мной, Вадим. Даже сейчас, смотришь так словно я маленькая девочка, сморозившая глупость.

   Голос Яковлевой слегка дрожит, не скрывая истинных эмоций. Если бы фонарь светил ярче, то я бы наверняка увидел намек на слезы в ее глазах. Не понимаю, в ответ на что именно возникла такая реакция и это настораживает, заставляя внутренности сжиматься. Женские слезы всегда были одним из немногих факторов, ставящих меня в ступор.

—  Вик, ты чего? Я никогда не смеялся над тобой, разве бы посмел?

— Ты лжешь. Даже сейчас смотришь как на какую-то умалишенную, а я бы так хотела, чтобы...– в шуме дождя и рокоте моего собственного сердца женские всхлипывания звучат, как раскаты грома.

   Подхожу ближе, не зная, как реагировать. Ноги будто коченеют, а колени не сгибаются. Мыслить трезво очень сложно, а особенно сложнее, когда ты сам не трезв.  Провожу ладонью по ее спине, чувствуя дрожь под тканью платья.

— Чтобы...? – едва ли не шепчу, на секунду сомневаясь, что девушка вообще меня услышала.      Заплаканные глаза глядят прямо в мои, по щекам стекают капли туши. В этом взгляде не надежда, а настоящая мольба смешанная с обидой.

— Чтобы ты перестал зарываться в бумажках, игнорировать и хотя бы раз посмотрел на меня не как на взбалмошную коллегу, – сквозь слезы произносит Вика, сжимая полы моей рубашки в кулаке.

     Её признание ударило неожиданно как хлесткая пощёчина. Та самая, от которой перехватывает дыхание не сразу, а через пару секунд, когда мозг уже всё понял, а тело ещё надеялось, что пронесёт. Мне стало тяжело даже смотреть на неё. Не потому что она была некрасивой или какой-то не такой.

  Напротив, Вика сейчас была пугающе живой с растрёпанными на ветру волосами, мокрыми ресницами и этим сбитым дыханием. В ней не было фальши, только открытая, почти беззащитная искренность. Такая нравится мужчинам. Такая должна вызывать желание защитить, обнять, пообещать что-то тёплое и необходимое.

И именно поэтому внутри всё сжалось.

   Мне она нравилась. Факт, от которого невозможно было отмахнуться. Нравилась внешне, нравилась своей наивной прямолинейностью, тем, как она вторгалась в пространство, не спрашивая разрешения, будто была уверена, что имеет на это право. А я был пуст внутри, как выжженное здание, в котором ещё стоит мебель, но жить уже нельзя.

   Я смотрел на её слёзы и чувствовал липкую вину, медленно разъедающую внутренности, как кислота. Я знал, что причинил ей боль. Не криками, грубыми оскорблениями, а равнодушием. Самым аккуратным и самым жестоким инструментом из всех возможных. Отгородился работой, бумагами, больницей, как бетонными плитами, и даже не заметил, как оставил её по ту сторону стены.

А где-то глубже, под всем этим, снова шевельнулось прошлое. Арина всегда приходила без стука. Словно ее имя было вмешано в мою кровь, выбито на моих легких и осталось шрамом на сердце. В ту часть души, где боль уже должна была затянуться, но вместо этого просто научилась молчать.

Полгода кажутся долгим сроком. Для кого-то. Для меня, видимо, нет. Она всё ещё жила во мне, как ошибка в идеально выстроенном коде. Незаметная, но способная в любой момент обрушить всю систему. Вика хотела стать еще одной.

   Я перебивал её образ привычным способом мысленно возвращаясь к работе. К статьям, фактам и больнице. Бумаги не требуют любви. Бумаги не плачут. Бумаги не смотрят на тебя глазами, в которых ты центр мира.

Но сейчас это не работало.

   Мне было больно от этого осознания. Из-за того, что я снова оказался тем, кто берёт чужую искренность грязными руками и разламывает на две части. Тем, кто не умеет быть рядом, но позволяет к себе тянуться. Тем, кто слишком хорошо знает, что не сможет дать того, чего от него ждут, и всё равно не останавливает вовремя.

   Я всё ещё держал ладонь на её спине и чувствовал, как она дрожит. И в этот момент понял одну простую, отвратительно честную вещь: иногда быть честным значит причинить боль сразу, а не растягивать её, как медленную казнь.

   Осторожно убрал руку с её спины, словно боялся сделать лишнее движение и окончательно что-то сломать. Между нами повисла удушающая пауза, как мокрый воздух перед грозой в летний день.

— Вик... — начал тихо, подбирая слова так же аккуратно, как раньше подбирал формулировки в статьях. — Прости меня. Правда. Я не должен был... — сглотнул, — не должен был позволять всему зайти так далеко.

Она подняла на меня глаза, полные слёз, и горько усмехнулась.

— Ты про ночь? — голос дрогнул. — Или про то, что просто исчезал, прятался за работой и делал вид, что меня не существует? Или про то, что было на проге твоей квартиры?

   Чувство стыда схватило за шею своей костлявой, склизкой лапой.

— Про всё, — честно ответил я. — Мне стоило держать дистанцию. Я знал, что не готов, и всё равно... — развёл руками. — Это было нечестно по отношению к тебе.

   Ее губы задрожали, и слёзы хлынули сильнее, будто кто-то открыл кран до упора. Погода будто почувствовала настроение Вики и дождь хлынул сильнее. Порывы ветра подхватывали листья, заставляя их кружиться в танце. Кроны деревьев, не успевших сбросить золото, шумели как беспокойное море.

— Признайся, что просто жалеешь.  Испугался и решил оборвать все раньше, чем начнешь испытывать нелогичные для тебя чувства, – едко бросила девушка, шагая ближе. В этом жесте было что-то между желанием быть ближе и согреться от буйства погоды.

Эти слова попали точно в цель.

— Может быть, — не стал спорить я. — Ты заслуживаешь человека, который сможет быть с тобой полностью. А я... — выдохнул, — я сейчас пустой.

Вика отвернулась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Ты всегда так всё объясняешь, — глухо сказала она. — Красиво, умно и со скрытым смыслом, понятным только тебе одному. Только за этими словами ничего нет. Ты просто не можешь существовать там, где нельзя что-то контролировать.

Я молчал. Возражать было бессмысленно.

— Ты ещё найдёшь своё счастье, Вик, — сказал наконец, почти шёпотом. — Человека, который будет смотреть не сквозь тебя, а на тебя.

  Она резко вдохнула, но вместо ответа покачнулась. Я едва успел подхватить девушку за талию.

— Чёрт... — пробормотал, заметив, как побледнело её лицо. — Тебе нехорошо?

— Голова кружится... — призналась она, закрывая глаза. — Кажется, я перебрала.

Алкоголь, слёзы и накопившееся напряжение сделали своё дело. А бешеная погода, сшибающий с ног ветер и ливень только подливали масла в огонь.

— Давай вернёмся в издательство, там тепло, — предложил я, пытаясь говорить спокойно, — Тебе нужно согреться.

  Вика медленно покачала головой, обхватывая мое предплечье и, судя по всему, собираясь потерять остатки сил. Девушка все еще дрожала, но теперь сложно было понять от холода, истерики или всего вместе.

— Нет... — почти прошептала она, пытаясь не потерять равновесие, — Я хочу домой. Просто... домой.

   Я поймал её чуть раньше, чем она окончательно обмякла. Действовал на автомате, без лишних эмоций как привык делать всегда, когда ситуация требовала не чувствовать, а решать.

Логика, холодная и сухая, взяла управление на себя, ведь оставить её одну в таком состоянии просто не мог. Неважно, кем мы были друг для друга и кем уже точно не станем.

— Я отвезу тебя домой, — сказал спокойно, почти без интонации, будто озвучивал очевидный факт.

  Вика не стала спорить. Лишь коротко кивнула, соглашаясь без сил и вопросов. Я наклонился, подхватил её под колени и спину. Она оказалась неожиданно лёгкой или мне так показалось, потому что мысли были слишком заняты другим.

В её движении не было и грамма сопротивлений. Руки сами обвили мою шею, голова легла на плечо, доверчиво и тихо, словно она наконец позволила себе перестать бороться.

  Мы шли молча. Дождь всё ещё моросил, асфальт блестел, отражая фонари, как чужую, перевёрнутую реальность. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Я чувствовал её дыхание у шеи, тёплое и неровное, и старался не думать ни о чём лишнем. Ни о сказанных словах, ни о взгляде, полном обиды, ни о том, что будет завтра.

   Сейчас существовала только дорога к машине, вес её тела на руках и необходимость дойти. Молчание между нами звучало громче грозовых раскатов. В нём не требовалось оправданий, объяснений или новых признаний. Всё уже было сказано. Осталось только довести её до дома и поставить точку там, где она должна быть.

***

   Машина скользила по асфальту без сопротивления, будто город сам подталкивал меня вперёд. Я выехал с парковки редакции, машинально проверил зеркала, включил поворотник. Тело действовало само, отработанно, без участия головы. Мысли же остались там, под фонарём, под дождём, в сломанных фразах и Викиных слезах.

   В салоне было тепло. Печка гудела ровно, убаюкивающе, стекло медленно очищалось от запотевших разводов. Вика сидела рядом, пристёгнутая, слишком тихая. Голова склонилась к окну, волосы разметались по плечам, дыхание выровнялось почти сразу, будто организм ждал единственного сигнала безопасности.

Я не спросил адрес.

   Осознание этого пришло не сразу. Я просто ехал. Ощущение, будто сейчас это не имело никакого значения. Фонари сменяли друг друга, мокрый асфальт отражал их, как старую киноплёнку с дефектами. Радио я не включал, лишние звуки сейчас были бы преступлением. Внутри и так стоял гул, будто кто-то оставил включённый генератор тревоги.

Минут через двадцать что-то щёлкнуло.

  Я моргнул, словно вынырнул из воды, и впервые осознанно посмотрел на дорогу. На указатели, которые ничего мне не говорили. Понял, что еду уже слишком долго для «просто домой», но всё ещё не знаю в чей именно дом мы едем.

— Вик... — тихо начал я, поворачивая голову.

Ответа не последовало. Она уже спала. Классически, почти карикатурно. Голова чуть запрокинута, губы приоткрыты, дыхание спокойное и глубокое. В этом сне не было ни тревоги, ни обиды, а только усталость человека, который слишком много чувствовал за один вечер.

  Я не выдержал и тихо усмехнулся. Смех вышел коротким выдохом, больше похожим на признание собственного абсурда. Конечно. Конечно, именно так всё и должно было сложиться. Я идиот, не спросивший адрес.

Она, уснувшая ровно в тот момент, когда нужно было узнать именно это. Ситуация будто издевалась, подсовывая мне зеркальное отражение всей моей жизни, состоящей из постоянных недосказанностей, решений «потом» и людей, которых я брал на руки, но не знал, куда нести.

Я снова посмотрел на дорогу.

  И почти без колебаний повернул в сторону своего района. Не потому что это было правильно. И не потому что я заранее принял такое решение. Скорее потому, что думать о последствиях сейчас означало бы снова утонуть. А я слишком устал тонуть за последние дни.

   Внутри было странно пусто и спокойно одновременно. Как перед грозой или сразу после неё. Я не оправдывал себя, но и не обвинял. Просто ехал. Руки уверенно держали руль, нога мягко давила на педаль газа, а в голове крутилась одна единственная мысль.

«Утром разберемся.»

   Бросил короткий взгляд на Вику. Она чуть сильнее прижалась к ремню, нахмурилась во сне и снова расслабилась. В этот момент мне стало тяжело, но не от желания, не от нежности, а от понимания, что я снова беру на себя чужую уязвимость, не будучи готовым дать что-то взамен.

   Мустанг ехал дальше, разрезая ночной город, а внутри салона царила почти домашняя тишина. Слишком интимная для людей, у которых «не получилось». Слишком поздняя, чтобы что-то исправлять.

  ***

Я проснулся слишком рано даже по собственным меркам. Тишина в квартире была не ночной, а какой-то промежуточной, предутренней, когда город ещё не решил, стоит ли ему дышать.

Солнце ещё не встало. В некоторых окнах горел желтый свет, буквально подсвечивающий жизни людей. Возможно, некоторые из них только встали, а некоторые даже не ложились, запутавшись в собственных мыслях.

  Поднялся с дивана, стараясь не издать ни звука и прошёл по коридору, не включая свет. Квартира в темноте казалась чужой, углы вытянулись, тени стали глубже, а знакомые предметы будто потеряли жизнь. Словно они тоже знали, что этой ночью здесь было принято слишком много не до конца осознанных решений.

Остановился у двери в свою спальню. Открыл её ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Вика спала. Мирно, спокойно, с той беззащитной сосредоточенностью, с которой спят только люди, наконец позволившие себе отключиться. Она укуталась в моё одеяло, свернувшись почти клубком, словно пыталась занять как можно меньше места.

  Привычка, выдающая человека, который часто чувствует себя лишним. Из-под одеяла выглядывал край моей футболки, которую я надел на девушку ночью, чтобы она не спала в мокром платье и не простудилась. Странная, необъяснимая забота.

  Я смотрел на неё дольше, чем следовало бы. Не до конца понимая, зачем именно это делаю. Возможно, она и правда была мне дорога. Возможно, внутри сидело глухое чувство долга. За слёзы, за несказанные ожидания, за то, что однажды я позволил себе переступить границу, не собираясь строить мост. А может, всё было проще и сложнее одновременно: я просто запутался.

  Не знал, как правильно. И существовало ли это «правильно» вообще среди тысячи вариантов, каждый из которых оставлял после себя чью-то боль. Я тихо прикрыл дверь, будто запечатывал не комнату, а все недосказанности, возникшие между нами.

Спешно прошел в коридор, машинально обулся и вышел из квартиры, создавая как можно меньше шума.  Бег всегда был моим способом не думать. Или, наоборот, думать слишком честно.

  Не переодеваясь, в тех же спортивных штанах и футболке, в которых спал, я вышел на улицу. Холод тут же впился в кожу, напоминая, что тело всё ещё здесь, в реальности, а не в бесконечном лабиринте мыслей.

Утро было сырым и пустым, как я сам.  Дождь ушёл, оставив после себя лужи, как доказательства того, что ночь действительно была. Асфальт блестел, отражая тусклый свет фонарей. Магазины и кофейни стояли закрытыми, с опущенными жалюзи, словно город нарочно отворачивался от ранних свидетелей своих внутренних механизмов.

Я бежал. Возможно, от работы, от Вики или от себя самого. Сначала медленно, прислушиваясь к дыханию, к ритму шагов, к тому, как лёгкие постепенно соглашаются работать. Потом быстрее. Мышцы включались нехотя, но привычно. Тело знало этот маршрут лучше, чем я сам.

  Я пытался собрать мысли. Разложить их, как документы по папкам. Но они снова и снова возвращались в одно и то же место. Эта заполонившая все мысли больница, длинные коридоры, загадочный закрытый этаж. Пациенты, чьи истории обрывались на полуслове. Тайны, которые не кричали, а молчали и от этого становились только громче.

   Я вдруг поймал себя на том, что страх больше не стоит впереди. Он медленно отступает, освобождая место опасному азарту. Навязчивому, цепкому желанию докопаться. Понять и разгадать все, о чем ранее боялся подумать.

  Как будто каждая новая деталь не отталкивала меня, а, наоборот, втягивала глубже. Я бежал долго. До жжения в ногах, до тупой ноющей боли в икрах, до момента, когда мысли наконец начали терять чёткость, растворяясь в ровном гуле крови в ушах.

  И только тогда заметил, что сделал круг. Мой дом снова был передо мной. Тот же подъезд. Те же окна, в которых стало больше желтых огней. Я остановился, уперев руки в колени, тяжело дыша, и невольно усмехнулся.Привычный режим жизни трещал по швам. Но я всё ещё упрямо убеждал себя, что всё под контролем, упиваясь этим самообманом.

                                                                       ***   Утро в психиатрической больнице встретило меня привычной, давящей тишиной и въедливым запахом дезинфекции тем самым, что будто впитывается в одежду, кожу и мысли, оставляя после себя стерильную пустоту.

Я прошёл через двери «лечебного отделения №1», ощущая, как за спиной мягко захлопывается мир с его нормальностью и свободой выбора.

   У поста меня уже ждала Лариса Петровна. Медсестра с тем самым материнским, цепким взглядом, в котором одновременно уживались забота и контроль. Аккуратная причёска, идеально выглаженный белый халат. Всё в ней говорило о порядке, выработанном годами, и о дисциплине, не допускающей сбоев.

— Доброе утро, Вадим, — сказала она, улыбаясь. — Готов к обходу?

Я кивнул, хотя внутри меня было странное ощущение пустоты, будто кто-то выскоблил меня изнутри до гладких стен. Ни тревоги, ни бодрости, а только ровный вакуум.

  Палаты сменяли друг друга. Я машинально записывал наблюдения, отмечал изменения в поведении пациентов, сверял документы, задавал стандартные вопросы и собирал материал для статьи. Со стороны это выглядело как обычная, почти рутинная работа. Но внутри всё постоянно сбивалось.Мысли возвращались к прошлой ночи.

Излишне упрямо, раздражающе навязчиво, будто кто-то снова и снова прокручивал одну и ту же сцену на заевшей плёнке.

Я уехал в больницу сразу после пробежки, не дав себе времени передумать. Перед уходом предусмотрительно оставил Вике комплект ключей, а рядом флисовую рубашку и джинсы бывшей девушки, которые уже больше полугода пылились на самом дне шкафа, как забытые улики прошлой жизни.

Тогда я даже не задумался, насколько это странно и символично одевать одну женщину в вещи другой. Вместе с одеждой я оставил короткую записку, как немой крик в пустоту:

«Уехал в больницу. Кофе в верхнем шкафу, турка возле плиты. Поговорим позже.»

   Ненормально сухо, максимально сжато, безопасно и до боли трусливо.Я понимал, что снова сделал ошибку. Сбежал, как грёбаный трус, выбрав самый привычный для себя маршрут. Работу, стерильные коридоры, загнанных в угол пациентов и бесчисленные бумаги.

  Мне казалось, что так будет легче. Отсрочить неизбежное всегда проще, чем встретиться с человеком взглядом и признать собственную вину.

   А это чувство уже грызло изнутри, медленно и методично, как крыса, подтачивающая фундамент. Убеждал себя, что не хочу обидеть Вику ещё больше. Что ей будет проще проснуться одной, чем столкнуться со мной. Растерянным, виноватым, не способным дать того, чего она ждёт.

Я надеялся, что она поймёт. Что всё сложится само собой. Но где-то глубоко внутри уже знал правду: я не упростил ничего. Только усложнил всё ещё сильнее и для неё и для себя.

И в этих мыслях не раз всплывала Арина, рыжая девушка с серыми глазами, которая была частью моего прошлого полгода назад. Я думал о том, куда могла она бесследно исчезнуть, почему я больше ничего о ней не слышал.

Каждое воспоминание о ней было казалось ярче и сильнее, чем мои чувства к Вике. Арина была более интересной, более непредсказуемой, с ней всё время оставалась какая-то острая загадка, которую хотелось разгадать.

Сравнивая их в голове, я понимал, что, невозможно сильно скучаю по Арине. Вика могла быть удобной, приятной отдушиной в водовороте работы, но Арина оставила в душе след, который не заживал. И чем больше я размышлял, тем острее ощущал свою подлость.

Я позволял Виктории верить в то, чего на самом деле нет, а сам всё время мысленно возвращаюсь к прошлому. Даже вчера отвез заплаканную девушку к себе домой, переодел и уложил в собственную кровать, вместо того, чтобы аккуратно разбудить для уточнения адреса. Остается только надеяться, что она не примет это как очередную надежду.

Несмотря на внутренний конфликт, я продолжал работу. Фиксировал каждый эпизод, собирал данные о поведении пациентов, разговаривал с персоналом, уточнял информацию для статьи.

Иногда я специально задерживался в коридоре или тихо наблюдал за пациентами, чтобы отвлечься от мыслей о Виктории и о том, как легко я мог воспользоваться её доверием.

Каждая минута в больнице была пропитана ощущением двойной жизни: снаружи была эффективная работа, сбор материалов, соблюдение инструкций.

Внутри буря эмоций, сожалений и холодной аналитики, которая не позволяла мне действовать иначе. Я был как актёр на сцене, выполняющий роль, которая должна была привести к цели, но в душе понимал: цена этой игры чужие чувства и собственная невосприимчивость к настоящей близости.

Очередная палата ничем не отличалась от десятков предыдущих. Та же стерильная чистота, приглушённый свет и ощущение застывшего времени, в котором каждый пациент жил по своим внутренним часам.

На кровати сидел молодой парень двадцати пяти лет, по крайней мере так было указано в его карте, хотя выглядел он намного моложе. Свободная больничная пижама висела на нём мешком, будто он похудел быстрее, чем персонал успел это заметить. Спина прямая, плечи напряжены, а в руках пустота. Точнее, то, что пустотой казалось только мне.

Пальцы пациента ловко двигались, проворачивая воображаемый кубик Рубика. Он крутил его с поразительной сосредоточенностью, иногда замирал, будто прикидывал следующий ход, и снова продолжал.

Губы шевелились, едва слышно выплёвывая обрывки слов, цифры, цвета, короткие команды самому себе. Взгляд потерянный, как у всех, кто буквально живет в этих палатах. Он смотрел сквозь стены, сквозь меня, сквозь реальность. И это уже не вызывало удивления.

Такие пациенты считались безопасными. Без агрессии, без импульсивных вспышек. Их демоны жили внутри головы, а не в кулаках. Галлюцинации, бред, голоса, тихие спутники, разрушающие человека медленно, но аккуратно. Я отметил в карте состояние, задал пару стандартных вопросов, на которые не получил ни одного осмысленного ответа, и развернулся, чтобы покинуть палату.

Именно в этот момент за спиной раздались быстрые, тяжёлые шаги. Слишком быстрые, ненормально резкие, будто тот, кто приближался ко мне, раньше бегал марафоны. Я не успел даже толком осознать опасность, тело среагировало раньше мыслей. Развернулся на звук, и в ту же секунду мир вспыхнул белым.

Тупая, резкая боль врезалась в левый висок, будто меня ударили изнутри металлическим молотом. Воздух выбило из лёгких, а пол внезапно рванулся навстречу. В глазах потемнело, картинка распалась на фрагменты.

Парень набросился на меня.

  Его лицо больше не было потерянным, искажённое, как в фильмах ужасов, напряжённое, остервенелое. Пальцы, ещё минуту назад крутящие воображаемый кубик, вцепились в мой халат. Я услышал его дыхание сбивчиво частое, срывающееся, почти звериное.

— Не так... не так... ты всё портишь... — зашептал он мне куда-то в ухо, слова сливались в липкую кашу. Несвежее дыхание неприятно резануло нос.

Мы оба рухнули на пол, больничная койка скрипнула рядом. Чужие руки сомкнулись вокруг моей шеи. Пальцы вцепились неожиданно крепко, будто тело этого худого, полупрозрачного парня занял кто-то другой. В ушах зашумело, но ожидаемой паники не было.

Я резко ушёл в сторону, перекатываясь по полу, одновременно сбрасывая с себя нападавшего. Мы ударились о холодный линолеум, кровать вновь жалобно скрипнула, а я мысленно поблагодарил все вечера, проведённые на спортивной площадке и дома, на ковре, среди гантелей и собственного упрямства.

Без этих тренировок у меня не хватило бы сил противостоять даже такому хилому на вид парню, в котором откуда-то взялась чужая, болезненная мощь.Он рванулся снова. Кулак скользнул по касательной и угодил в бровь. Я ощутил тупую вспышку боли, а затем тёплую, липкую влагу, медленно ползущую по виску.

Не удивился, когда на белоснежный халат закапали алые пятна. Белое всегда слишком честно показывает кровь. Я успел перехватить его руку, выкрутить, перевести движение в захват. Мы покатились ещё раз, и я оказался сверху, прижимая его к полу, фиксируя запястья за спиной, усевшись ему на поясницу, стараясь не причинить боли, не сорваться, не дать злости взять верх.

— Нельзя менять порядок! — визжал он, снова бросаясь вперёд. — Ты сломаешь грань! Шестая грань — запрещена!

Именно в этот момент в палату вбежали два санитара и Лариса Петровна.

— Осторожно, держите руки! — раздался чей-то голос.

  Санитары действовали быстро и слаженно. Один опустился рядом со мной, помогая удерживать пациента, второй уже готовил шприц. Я не ослаблял захват до последнего. Чувствовал, как подо мной тело постепенно теряет напряжение, как движения становятся вялыми.

— Они смотрят! Ты тоже смотришь! Если собрать правильно, то нас выпустят! Не трогай меня, не трогай, не трогай! — он истошно кричал, как будто его подвергали самой ужасной в мире пытке.

— Тихо, спокойно... — выдохнул я скорее себе, чем ему, усиливая захват. — Всё хорошо. Никто не причинит тебе вреда.

— Врёшь! Вы все врёте! — захрипел он, извиваясь. — Ты тоже такой! Ты тоже сломаешься!

Слюна из его рта летела в стороны, тупая боль в голове заставляла левый глаз прищуриваться, но я едва ли обращал на нее внимание. Когда санитар поставил парню укол в бедро, напряженное тело подо мной стало обмякать, сопротивление исчезать так быстро, будто кто-то выключил рубильник.

Медленно отпустил руки своего заключенного, ожидая, что парень снова начнет агрессировать, но никакой реакции не последовало. Он просто беспомощно лежал, распластанный по полу и смотрел в одну точку, пока санитары не подняли его под руки, словно он какой-то бесформенный мешок.

Его ноги были расслаблены настолько, что незнакомец едва ли мог идти, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как волочить ими по полу, пока его вели к койке. Еще раз взглянув на меня, он повторил бессвязный бред, внезапно зацепивший какие-то нити в моей груди.

— Ты тоже такой и сломаешься...

Это было последнее, что прошептали мне его демоны перед тем, как погрузиться в сон. Лариса Петровна подошла ближе, окинула взглядом пациента, затем меня.

— Хорошо сработали, Вадим, — сказала она тихо, но уверенно. — Чётко, без лишней силы. Так и надо. Пойдём, бровь обработаем.

Но я уже и забыл думать о своей травме, хотя кровь уже залила добрую часть плеча и неприятно запекалась на щеке. Идя за ней по коридору, я думал о том, что его слова всё ещё звенят в голове.

«Ты тоже сломаешься».

Возможно, этот удар был не просто вспышкой безумия. Судьба решила напомнить мне о долгах тем самым языком, который я наконец оказался вынужден услышать.

Сделать так, чтобы я ощутил физическую боль, расплачиваясь за всю ментальную, причиненную людям вокруг. Именно в этот момент я убедился наверняка, что задание, данное мне Фроловым, затянется куда дольше, чем предполагалось. Будет очередными метаморфозами, засасывающими глубже и царапая разум.

***

  Уже вечером, закончив смену, я сел в машину и на секунду замер, не спеша заводить двигатель. В салоне было тихо, глухо, будто весь внешний мир остался за стеклом. Поднял взгляд на зеркало заднего вида и внимательно посмотрел на отражение, словно видел себя впервые.

Бровь стянута аккуратными швами, поверх узкий медицинский пластырь, почти незаметный, но упрямо притягивающий взгляд.

След не героический и не киношный, а бытовой, больничный, слишком настоящий. Я машинально поправил причёску, пригладил волосы, потом выровнял воротник рубашки, как делал это сотни раз раньше, будто эти мелкие жесты всё ещё могли вернуть порядок туда, где он давно рассыпался.

На скуле расползалась бордовая гематома густая, живая, словно чужая подпись на моём лице. И, к собственному удивлению, я поймал себя на странной мысли, что она мне нравится.

Словно это пятно говорило за меня: «ты ещё здесь.» Не растворился в бумагах, не спрятался за ролью, не стал бесцветным наблюдателем. Всё ещё способен получать удары и принимать их на себя.

Осторожно коснулся синяка кончиками пальцев. В ту же секунду боль вернулась резким, электрическим импульсом, прошившим щёку и отдавшимся где-то в виске. Я едва заметно скривился и усмехнулся.

Идеальный образ, который я так тщательно выстраивал невозмутимо спокойный, выверенно собранный, холодный, прямо сейчас трескался. Не сразу, не громко, но неумолимо, как тонкий лёд под ногами. И, пожалуй, впервые за долгое время мне не хотелось срочно его чинить.

  Я отвёл взгляд от зеркала, глубоко выдохнул и завёл двигатель. И вдруг телефонный звонок. Резкий, будто выдернувший меня из вязких мыслей. Машинально включил громкую связь. На экране высветилось: «Мама». Секунду колебался, потом всё-таки ответил.

— Привет.

— Вадим? — голос был осторожным, чуть напряжённым. — Я думала, ты опять не возьмёшь трубку.

— Просто много работы, — сказал, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Мы не разговаривали больше месяца, — напомнила она. — Всё у тебя хорошо?

— Да. Просто... много всего.

Пауза. Слышал, как на том конце кто-то двигает стул, как будто мама искала, что сказать.

— Мы с отцом переживаем, — наконец произнесла она. — Ты совсем пропал. Ни сообщений, ни звонков.

— Я жив, мам, всё нормально.

— Ты стал таким... чужим. — В голосе прозвучала грусть. — Мы ведь не враги тебе.

Хотел что-то сказать, оправдаться, но слова не шли. За окном промелькнули огни города, машины обгоняли его одна за другой, а я всё ехал и молчал.

— Просто... я немного устал, — наконец выдохнул. — Работа тяжелая.

— Ты же всегда умел держаться, — сказала она. — Но, Вадим... если тебе плохо, просто скажи.

— Всё под контролем, мам.

— Знаю я твоё «под контролем», — вздохнула она. — Ладно, не буду тебя задерживать. Позвони, когда сможешь.

— Хорошо.

Связь оборвалась. Ещё долго ехал, не включая ни радио, ни свет в салоне. Машина будто плыла по ночной трассе сама. Я думал, что, может быть, именно так и выглядит одиночество. Не когда ты один, а когда между тобой и всем остальным появляется тонкая, невидимая тишина.