Requiem masturbationem a.k.a. Монологи перед зеркалом

Я часто разговариваю сама с собой перед зеркалом. Корчу рожи, спорю с невидимым оппонентом, иногда даже что-то выкрикиваю, и этот крик на секунду возвращает меня в реальность. Сознание вырывается ненадолго, лишь для того, чтобы вновь погрузится в пленительный сон наяву.

Я себе придумываю жизнь - счастливую жизнь без забот, полную мелких радостей. Я себе придумываю другую жизнь, полную борьбы, преодоления и победы. Я себе придумываю третью жизнь - истинную драму настоящего героя, от чего сама же и плачу. Наконец, я придумываю себе идеальную жизнь, полную достатка, славы и приятных впечатлений, о чем мечтаем все мы.

И все это не выходя из ванной комнаты, а иногда и сидя на толчке. Иногда это происходит в кровати, а иногда - прямо на ходу.

И все это по сути ни что иное, как интеллектуальная дрочка собственной эмоциональности и самолюбия, ведь, когда реальность ебет тебя, но не может удовлетворить, остается спускать напряжение самой.

Меня разрывают противоречия, а я остаюсь между ними, как ребёнок между разводящимися родителями. И когда тебя спрашивают (если вообще спрашивают) с кем ты хочешь остаться - с мамой или папой - то тебе хочется только кричать и кинуть им что-то вроде "да почему я должна выбирать?"

Но чаще всего даже этот вопрос - простая показуха. Стороны конфликта просто хотят сожрать друг друга - как жаль, что они оба тебе дороги.

Это метафора, если что. У меня никогда не разводились родители. Я, если что, вообще-то ненавижу отца.

Если кому-то есть до этого дело. Он бы, наверное, удивился, если бы узнал. А так как возраст даёт о себе знать, от этой новости его, наверное, инфаркт хватит.

Пожалеем старика и пойдём дальше.

Я люблю трахаться. Почему-то в любви к сексу признавались все - и ваш зачем-то любимый Маяковский, который срал на ваши любимые розы, потому что его хуй как мачта топорщится, и Генри Миллер, описывающий секс, писательство и свою жизнь так грязно, что я даже уверовала в собственные творческие силы, и Буковски, которого исковеркали в русском переводе с эпохальным "съешь мою пизду" (ну во-первых, какой идиот додумался ласковое pussy переводить как пизда, а во-вторых, никто на постсоветском пространстве так не просит сделать куни. В самом крайнем развратном случае - отлижи мне). Дорогие товарищи, я с вами. Я тоже хочу только писать и трахаться.

Но почему? Почему в этой весьма разношерстной компании нет ни одной женщины? Почему они признаются в любви, но никогда - в любви к сексу? Почему, если дело доходит до плотских утех, они стыдливо прикрываются эвфемизмами и метафорами, как адам и ева фиговыми листиками при изгнании из рая?

Дамы, вы где?

Я тоже люблю секс.

Я знаю, что вы его тоже любите. Но непонятно кого - или чего - боитесь.

Давайте кричать.

Кричать непристойно.

Хуй.

Пизда.

Люблю ебаться.

Это же так круто! И материться, и трахаться. А материться во время траха - м-м-м... Как вкусно.

Я ведь тоже могу завуалировано. Могу и про взгляд, и про игривые поцелуи, и про весь этот ток, который бежит от сердца по артериям, стоит ЕМУ коснуться...

Но ведь это все прелюдия, игра. А игра - это неправда. Правда - это хуй и пизда. В любых комбинациях и сочетаниях, на ваш вкус и сексуальную ориентацию.

Мне проще писать про еблю с мужиками, потому что - вы не поверите! - именно этим я и занимаюсь.

Ладно, тут я конечно загнула. На постоянной основе я трахаюсь лишь с одним мужиком - по совместительству его люблю и даже допускаю мысль, что однажды, в новую эпоху, я захочу от него детей. Но пока все, что я хочу - это чтобы его язычок прикоснулся к моему клитору, к жемчужине человеческого организма.

Мой милый ебанашка. Сладкая тварь. Рыжая псина, как ты сам себя называешь. А я люблю называть тебя сволочью, и часто это звучит гораздо нежнее, чем "сладенький".

Я люблю целовать его в лоб. Я люблю смотреть на него ночами, чувствовать запах его волос. Мне нравится его длинное костлявое тело, мне нравятся его руки с выпирающими венами, которые становятся фетишем многих девушек. Мне нравятся его острые скулы, которые смотрятся нордически, хотя на самом деле просто напоминают о его чувашских корнях. И глубоко посаженные глаза, и неровная кожа - все нравится.

Он себя не любит. Не любит свое отражение в зеркале. Мыслит категориями "урод" и "не такой урод". Никогда не был изгоем, никогда не страдал нехваткой поклонниц.

А все равно урод.

Моя привязанность к нему похожа на привязанность ребенка к матери - очень любвеобильного ребенка к занятой, уставшей после работы матери. Он меня любит, и любит искренне. Мне кажется, недостаточно. Не так сильно, как я.

Но я всё люблю сильно, а ему запрещали любить всю его жизнь. Его могли бы забить ремнем, доунижать до состояния амебы, но он не согнулся, так что я не виню его в недостаточной любви. Он любит меня - сурово, смешно, преданно. По-своему.

А я его просто люблю.

***

Ave Maria.

Gracia что-то там.

Я пою гимн, но пою не Деве Марии, а себе.

Я ведь тоже Дева Мария – по паспорту Мария, да и родилась в сентябре. А ещё я ничтожество, раз нуждаюсь в гимнах.

Но знаете, быть ничтожеством – это здорово. Это свобода. Свобода быть ничтожеством. Свобода быть тем, кем ты есть. Свобода не исполнять долга, не быть должной кому-то. Если ты никчёмная, то с тебя и спросу нет.

Свобода быть обычной и неказистой.

Как я, например.

Это так желанно. Это так пугает.

Целый день ходила, дрочила и ненавидела себя. Я живу неправильно и упиваюсь своей неправильностью. В конце концов, этот текст – лишь зеркало, перед которым я дрочу.

«Я царь, я раб, я червь, я бог... Да-да, царь, очень приятно, царь».

Как весело качаться на качелях собственных эмоций. Пока не падаешь мордой в грязь.

Вот, казалось бы, занимаешься своими делами, никого не трогаешь, а в душе поселяется такая меланхолия, что хочется либо написать стихи, либо повеситься.

Вообще, творчество – это страдание. В основном – страдание хуйнёй.

Сначала ты очаровываешься творчеством, а потом – только разочаровываешься.

И так каждый раз.

Анна Ахматова однажды раскрыла нам тайны своего ремесла. Говорит, творчество рождается из сора, из мусора, так сказать. На самом деле Аннушка (не пролила масло) а помелочилась. На самом деле творчество рождается из дерьма. Сделать из дерьма своей души конфетку – вот настоящее искусство. Но ведь если так подумать, то дерьмо – это навоз, навоз – это удобрение, а значит, на хорошем таком дерьме может вырасти целое поле одуванчиков...

Даже на лопухи и лебеду хватит. И на белиберду тоже.

Я вообще много красивых слов написать могу. Могу и умных. Могу и так, что вы даже не поймёте, но сделаете вид, что поняли, чтобы не показаться белой вороной. Смотрите:

В трансцендентном потоке экзистенциального кризиса постмодернистический дискурс преобладает симулякрами на гранях постсоветской реальности.

А если по-русски?

Хуйня это всё, хуйня.

Целые дни я живу по заветам Бродского. Не выходи из комнаты, не совершай ошибку... Выходи в интернет и наконец прочти этот стих полностью. Там ведь и баррикады от хроноса, и танцы а ля эксгибиционист (для тех, кто учил немецкий в школе – это когда пальто на голое тело), и ещё одна буква, которая точно была лишней... Да она всегда лишняя, скажу я вам. Всегда найдётся одна буква, которая будет лишней – и вся симфония твоей души летит на помойку. Но другим ничего, нравится.

Ох уж этот поэтический язык! Какая милая бессмыслица! Ведь даже жопу можно назвать красиво – какие-нибудь «щёчки твоего ануса», а говно можно романтично называть по-французски «мерде» - и вот тебе уже пахнет лепестками роз, а не позавчерашним переваренным обедом.

Язык наш – наша самая главная ложь, самая наглая и бесспорная. Им можно играть, как вздумается, играть и даже выигрывать. Но реальности там нет – есть лишь нуль фаза, а может быть даже и минус-позит. А ещё можно рипс лаовай рядом с топ-директом, всё равно вы не поймёте.

Просто поцелуйте меня в звёзды и пойдём дальше.

Я на грани депрессии. Мои друзья-подруженьки – в депрессии. Мой любимый – в депрессии. А все остальные родные и знакомые просто в жопе. И это я сейчас серьёзно, без всякой словесной эквилибристики. Всё вокруг меня такое – серое и депрессивное. А ведь мне оптимизм вообще-то достался по наследству, а это дорогого стоит, никакими деньгами не купишь. Вот если бы мне предложили миллион долларов в обмен на мой оптимизм, то я бы их послала куда подальше. Потому что лучше видеть хорошее даже в жопе, чем иметь миллион долларов и повеситься. Только благодаря своему врожденному оптимизму я выбралась из самой что ни на есть настоящей депрессии всего за три дня. В чём мой секрет? Я просто ебанутая.

Я типа интересуюсь психологией и вся такая дохуя умная (а ум, как мы знаем ещё со школы от наших горячо любимых одноклассников – это не то качество, которое в России ценится), и вот вычитала, что депрессия – это конфликт твоей веры в лучший мир, в себя, в свои мечты, и суровой реальности, которой не просто тебя наплевать – она тебя ещё и жадно насилует. А потом у тебя развивается стокгольмский синдром.

Кругом один сплошной сюр, да и все мы – существа иррациональные, готовые в любой непонятной ситуации заниматься медленным самоуничтожением. Быстро нельзя, а вот медленно – пожалуйста. Курить, пить, деградировать, сидеть на наркоте – а может, и сидеть в соцсетях? Только люди, как самые сюрреалистичные существа, при осознании надвигающейся смерти не бросают курить, а делают затяжку поглубже да покрепче. Или что эти курильщики там делают. Я просто предпочитаю психологическое самобичевание, а в этом я не шарю, да.

Мне кажется, все мы застряли в каком-то постмодернистическом романе без конца и начала. Вернее, начало там когда-то было, но оно было модернистским идеалом коммунизма, и вроде бы должен быть конец, но постомодернутые на всю голову провозгласили конец истории уже сейчас за каким-то хреном, но мы ведь должны к чему-то прийти и на что-то выйти. Мне так кажется, нам всем так кажется. Но постмодернизм не подразумевает ничего хорошего. Постмодернизм – это депрессия культуры. Это моя депрессия. Это прокуренный бар, не первая стопка водки вперемешку с коньяком и мысли «да нахуй мне ваши авторитеты! Ничего из этого не работает!».

Наверное, я проведу вас немного в культурно-исторический дискурс. Вы меня не спрашивали, но я всё равно отвечаю. Потому что мне похуй немножечко очень сильно.

За последние где-то дет сто двадцать в мире случилось много чего весёлого. Сначала, аккурат к ХХ веку, случился модернизм. Молодые и горячие порывали с наскучившими правилами классицизма, с чопорными канонами и ударились во все тяжкие эксперименты – предполагали, что бог умер, жили втроём и – самое страшное – создали дадаизм. И экзистенциализм. И футуризм. А ещё в силу вступил марксизм, феминизм и антиколониализм. Вообще все -измы появились в начале прошлого века. Это было чудесное время – время новшеств, непохожих друг на друга течений, веры в лучший мир. Это было ужасное время – время, полное войн, противостояний и идеологий – а идеологии всегда рождают противостояния. Кровь не только проливалась – она бурлила, бурлила в поиске идеалов. Восторженный юноша с присущим ему максимализмом искал себя в этом мире, отвергал прежние авторитеты и был весьма идеалистичен, если не сказать больше – романтичен. В прочем, он бы никогда в этом не признался.

Но реальность оказалась далека от его мечт, ведь некоторые из них умерли со временем, некоторые были труднореализуемы, а некоторые оказались иллюзией. Наш молодой человек впал в депрессию. Он сидит в прокуренном пабе и всё пьёт и пьёт, ведь он хлебнул в этой жизни дерьма и хочет запить его, да все никак не получается. Идеалы не работают, люди умирают из-за веры в лучшее, страдания лишь множатся. К чёрту идеалы! Идём всё крушить в пьяном угаре! Автор умер, история кончилась. Осталось потоптаться на могилах новых классиков, плюнуть себе в лицо и поиграться с формами. Жизнь отвратительна. Раньше от осознания сего факта вешались. Сейчас сначала высмеивают и играют, и только потом уже вешаются. Будто это всё понарошку, не всерьёз. Просто понадыбаем куски из классики «для своих», попутно их обесценив, поиграем с формой и выпьем ещё немного. Как же материться-то хочется.

Но рано или поздно хочется не просто выматериться – хочется поделиться, излить душу, выплеснуть проблему. В мире постмодернизма нельзя просто взять, выйти на центральную площадь и рассказать о своих чувствах – вот всё как на духу. Тебя засмеют, поддразнят, покрутят пальцем у виска... С голой душой стоять также неприлично, как и просто голой. Вот и приходиться уже извращаться, показать, что ты в теме, сказать, не сказав – высмеять, сыронизировать, сарказмичать. Но нам нужно пойти дальше, выйти уже на постиронию и новую искренность – вот как я здесь. Многого ли я из того, что я здесь говорю, я говорю серьёзно? Честно говоря, я сама не знаю. Но и тут я могу слукавить.

Нам нужно что-то после выдуманного апокалипсиса культуры, что-то после «конца истории» и той жизни, которая была для нас бесконечной шуткой. Нужно выйти на то, что не просто после постмодернизма, а над ним. Метамодернизм, если угодно.

Метамодернизм – это похмелье. Наш повидавший виды мужчина оброс щетиной, от него несёт перегаром, рядом тихо спит его вчерашняя блевотина, и наш дорогой друг понимает, что так больше продолжаться не может. Нужно встать и идти дальше, оправиться после падения. Да, идеалы разочаровывают нас своей недоступностью, нереальностью, но они нам нужны. Метамодернизм – это попытка после кризиса. Попытка нащупать почву и идти – в темноте, на ощупь, спотыкаясь и падая. В конце концов мы хотим банальностей, вроде красоты, теплоты и счастья, как бы мы не лукавили и за какими масками не прятались. Метамодернизм – это продолжать искать истину, зная, что ты никогда её не найдёшь, стремиться к идеалу, зная, что ты его никогда не достигнешь. Осознать наконец, что важна не цель, а путь. Наш поиск, наше исследование, наши ошибки. Оправиться, подняться с колен и идти дальше, помня о ошибках идеалистичного модернизма и пессимистичного постмодернизма, надеясь на лучшее, готовясь к худшему.

Но кто я такая, чтобы судить обо всём этом, размышлять и выдавать за истину. Меня качает из стороны в сторону, подобно маятнику – я и тварь дрожащая, и право имею, и царь, и раб, и гений, и бездарность – меня качает из стороны в сторону, подобно маятнику, или скорее, подобно метроному, который с каждым разом ускоряет темп, нагнетая странное чувство – и я не могу понять, приятное оно или нет.

Пойду подрочу что ли.