THE 15TH CHAPTER

Больше всего на свете мне хотелось жить по собственным принципам и не подчиняться чужим. Я часто замечала, как родители пытаются научить ребенка жизни, выдают некую систему - как мыслить и что делать в той или иной ситуации. Они оберегают нас. Пытаются защитить от неприятностей, с которыми они сталкивались или были наслышаны от соседей. И все мы вырастали по этим принципам. Отец предупредил меня не отпускать руль велосипеда, когда мне было семь, мол, когда он отпустил руль в детстве, он упал и разодрал колени. Но я его отпускала и не падала. Папа был не прав. Он был прав насчет алкоголя - алкоголь не может решить не поражать организм. Он был прав насчет сигарет. Травы. Любви - в один прекрасный момент любовь причинит боль. Но насчет велосипеда он был не прав. Это правило - не отпускать руль, возможно, помогло бы избежать другим детям еще одного несчастного случая в жизни. Но не мне. Потому что их равновесие было расшатано сильней моего. Я всегда держала равновесие. Я сходила с ума, творила бредовые вещи, но я всегда его держала, чтобы быть на плаву. Кроме одного дня. Я проснулась. Мне не хватало воздуха во сне. Только когда я проснулась, я начала задыхаться. Комната превратилась в табачку. С трех ночи, как Крейг оставил меня, я прокурила полпачки Пэлл-Мэлла. Подвинула пепельницу к тумбе и прокурила. С закрытой форточкой. И внутри было мерзко. Никакое «проветри» не спасло бы меня от этой мерзости внутри. Будто я не чистила зубы неделю. И мочевой пузырь сдавило. Точь на низ живота опрокинули груду кирпичей. Ноги приковали ремнями к изножью кровати. Волосы прилипли к подушке и больно запутались. Я забывала, в чем я одета. И одета ли вообще. Могу я встать и проползти до туалета голой? Вдруг придет Крейг. Может, он не поехал в Кеймбридж. Или стоит обед, и Чарли должен приехать домой. Я не знала, могла ли я пройтись голой по дому. И проверить я не могла - моя рука затекла, будто на нее также опрокинули груду кирпичей. Кровь перестала течь по телу. Я могла поспорить с самой собой - я вся синяя. Но мне было тяжело выбить из вонючего рта и слова, чтобы поспорить. Казалось, я проблююсь прямо на постель. И я стала сдерживать рвоту, глотать слюни и закрывать рот свободной рукой, которую я еле отодрала, будто скотч, от кровати. И не знаю, через сколько времени, но чувство тошноты решило помочь мне и исчезло. Взамен заболела голова. И взгляд начал трусливо бегать от угла до угла потолка. В его белизне рисовались непонятные мне узоры. Или это круги плыли перед глазами. Я никогда не употребляла наркотики из-за предостережений мамы, в чем она была права, и наркота с биполярным расстройством сочеталась бы ужасно, но чувства, которые избивали меня до полусмерти утром-днем-вечером шестого августа, напоминали мне ломку. Я закрывала глаза и пыталась представить, что меня не существует. Чтобы избежать этой боли. Я представляла, что вся моя боль - сплошная иллюзия. На самом деле я все выдумываю. Не знаю зачем, но выдумываю. Даже если закрыть глаза, черноты за веками не будет существовать. Даже если ее перечеркнуть - ее не получится перечеркнуть, ведь ее просто не существует. Ничего. Абсолютно ничего. Эти мысли успокаивали меня. Мне не хотелось существовать и чувствовать себя, чувствовать кровать под гниющим телом, знать о рассеченном кулаками Бью лице Крейга, лечить свою психику. Мне хотелось просто не быть. Не быть настолько, что даже не понимать, что меня нет. Чтобы не существовало никакого «я», а «ты», «он», «она» - тем более. Не помню как, но с закрытыми веками, точь меня не существует, я захлебнула в себя почти полный оранжевый флакон с литием и заснула.