***

За родные скалы, за леса и реки...

Там всюду был туман. Он скользил над речной водой, будто призрак. Он окутывал высокие ели, касаясь их ветвей, и прятал в себе колдовские травы. Он всегда правил здесь. И днем и ночью, и ничто не могло потревожить его правления. Но даже он покорно расступался перед ними, испуганный легкими шагами.

Они шли босые. На их мантиях, словно осколки слез, серебрились в свете луны вышивки. То были имена. Те, что никто уже не вспомнит. Те, что унесли ветра. Они шли в молчании, и их скорбь витала в воздухе, их горечь растворялась в тумане. Они шли в молчании, а он расступался перед ними, как покорный слуга, боясь потревожить их печаль.

Они несли с собой сестру. Несли на еловых ветках. Ее черные тугие косы тянулись до самых пят, будто две темные застывшие реки. И пусть ее глаза были закрыты, пусть дыхание покинуло ее, на лице ее застыла грусть. И все они грустили вместе с ней.

Из тумана показался берег реки, а перед ним, в кругу камней, - алтарь. Он был покрыт черной тканью с вышитым на ней именем. Ее именем. Факелы вокруг алтаря вспыхивали один за другим, когда они проходили мимо. И жарче этого пламени было не найти, ведь оно было живым. Но его скорбь не могло стереть даже время. Он помнил каждую, чье имя было вышито на черных мантиях, ведь каждую из них он отдавал ветрам. И этой ночью он навсегда запомнит еще одно имя.

Они разошлись вдоль берега, повернувшись спиной к алтарю. Рядом с ним остались лишь те, что несли ее, и та, кому досталась горькая честь попрощаться с ней. Пламя на факелах заметалось, хоть и не было ветра. Туман сгустился, заклубился, но не смел пересечь каменный круг, так и оставшись на страже. Луна светила ярко, и ее свет, словно бесценный дар, река принимала без остатка и сама наливалась серебром. Отблески воды плясали на темных мантиях, перекликаясь с серебряной вышивкой. Не только они сегодня прощались со своей сестрой.

За родные скалы...

Они запели песню. Песню без слов. Голоса, переполненные печалью, зазвучали в тишине. И от этой печали заплакали сами звезды. Одна из сестер подошла к реке и окунула в воду небольшую глиняную миску. Но по водной глади не разошлась тревожная рябь. Ничто не должно потревожить ее. Голоса стихли. Лишь та, что несла воду, продолжала петь. Ее чистый голос поднимался до самых верхушек елей. Чистый и печальный. Еще двое приблизились к алтарю и медленно, но аккуратно, стали расплетать косы своей сестры. Она была так юна.

На ее бледное лицо брызнули капли воды. Ледяные, как и она сама. Та, что несла воду, медленно приблизилась к сестре и, окунув руку в миску, вывела на ее лбу полумесяц. И вода превратилась в серебро. И засиял тот месяц, отражая лунный свет, словно знамение новой звезды.

Ветра уже ждали ее.

... за леса и реки...

Она стала в изголовье алтаря, взяв лицо сестры в свои узкие ладони. Пламя взвилось выше, будто взбесилось, а на другом берегу взялись огнем костры. Столь высокие, что казались рыжими братьями древний елей и сосен. Они снова запели и взялись за руки. Их голоса сливались в один, и все же были разными. Каждая пела о своем, но все они пели о своей сестре. И все они не желали мириться с тем горем, что постигло их, - она была слишком юна.

Та, что несла воду, склонилась над лицом сестры, и огненно-рыжие волосы упали на ее бледное лицо. Но от того оно не стало живее. Только лишь больше была узнаваема смерть, что коснулась ее. Рыжая что-то прошептала сестре на ухо, но того не слышал никто, а когда она выпрямилась, на серебряном полумесяце была маленькая капелька воды. Она стала самоцветом. Чернейшим из всех гагатов и прекраснейшим из всех камней. Сегодня их сестре можно было носить украшения. Лишь сегодня...

Она подошла к факелу и взяла его пламя в ладони. Тут же оно окрасилось в серый, но не потеряло своего тепла. Оно лишь покорно ждало. Она медленно вернулась к алтарю. И вновь стихло их пение, и вновь лишь ее голос был слышен. Она положила пламя ей на живот и отошла, склонив голову.

Серый огонь диким зверем вспыхнул на белом платье, на темной ткани, в ночной темноте. Потухли факелы вокруг, заметалось пламя костров на другом берегу. Но серый зверь не утих. Он вновь вспыхнул и только потом погас. А она так и лежала на темной ткани да в белом платье, словно огонь никогда не касался ее.

Они запели в последний раз. Тихий мотив, перешедший в скорбный плач. Больше они не сдерживались. Больше не хватало сил. Их голоса звенящим эхом разносились по тайге, поднимаясь выше самих елей, до самых небес. Туда, где вместе с ними плакали звезды. Казалось, с ними тосковала и сама тайга.

Поднялся ветер. Могучий и слабый, неудержимый и кроткий. Зашумела река, зашуршали ветви. Туман поднялся и рассеялся, оставив после себя лишь легкую дымку. Костры вспыхнули, пламя будто бы сорвалось с цепи...

Ветра забирали ее. Во тьму, клубами серебристой пыли, улетала она. Юная колдунья. Ветра уносили ее.

Улетай, колдунья, улетай навеки.

 За родные скалы, за леса и реки Улетай, колдунья, улетай навеки...