Глава 2

Склон оказался длиннее, чем выглядел сверху. Ступая по мокрой, скользкой траве, Иллария очень скоро перестала думать о том, куда и зачем они идут, – все мысли свелись к простому, животному усилию: не упасть, не подвернуть ногу, не отстать. Земля под ногами пружинила, пропитанная влагой насквозь, и каждый шаг отдавался в щиколотках тупой, ноющей болью. Шерстяные носки промокли и стали тяжёлыми, липкими, собирали на себя мелкие травинки, комочки грязи и какой-то растительный мусор. Иллария чувствовала, как холод поднимается от ступней выше – к икрам, к коленям, – как немеют пальцы, но продолжала идти. Просто потому, что остановиться значило бы остаться одной на этом бесконечном, продуваемом ветром склоне, в молочной пелене тумана, из которой не видно ни начала, ни конца.

Мужчина шагал впереди, не оборачиваясь. Его тёмная фигура то появлялась, то исчезала в клочьях тумана, который здесь, ниже, был гуще, плотнее, почти осязаемым. Иногда Илларии казалось, что он сейчас растворится в этой белёсой дымке совсем, уйдёт вперёд и не вернётся, оставив её одну на склоне, без дороги, без понимания, в какой стороне город, а в какой – лес. Но каждый раз, когда туман сгущался особенно сильно, она ускоряла шаг, почти бежала, скользя по траве, и через несколько секунд снова видела его – прямую, широкую спину, обтянутую тёмным сукном пальто, мокрую от оседающей влаги. Он не ждал её. Не подгонял. Просто шёл своим ровным, уверенным шагом, и ей оставалось только поспевать.

Ветер здесь, на открытом склоне, дул с востока, со стороны невидимой сейчас реки, принося с собой запах воды, мокрой земли и чего-то ещё – сладковатого, почти приторного, от чего першило в горле. Трава под ветром ложилась волнами, шуршала, и этот звук – тихий, непрерывный, как шёпот – смешивался с их шагами и редкими криками невидимых птиц где-то в вышине. Иллария ёжилась, обхватывая себя руками. Тонкое платье не грело совсем – оно только собирало на себе влагу из воздуха, становилось тяжелее и противно липло к коже. Она чувствовала, как холод пробирается под него, оседает на плечах, на груди, на животе, и мечтала только об одном: чтобы этот спуск наконец закончился.

Она не пыталась вспоминать. Пустота в голове уже не пугала, а скорее раздражала – как заноза, которую невозможно вытащить. Любые попытки ухватиться за прошлое проваливались в никуда, оставляя только глухое, тошнотворное ощущение беспомощности. Поэтому она просто перестала пытаться. Смотрела под ноги, перешагивала через камни и пучки жухлой травы, считала шаги, сбивалась, начинала снова. Это помогало не думать.

Она переводила взгляд на мужчину впереди и пыталась угадать, кто он. Не местный – это было ясно с первого взгляда. Слишком дорогое пальто для человека, который живёт в этой глуши. Слишком хорошие ботинки для того, кто каждый день месит грязь на раскисших дорогах. Слишком прямая спина и развёрнутые плечи – так держатся люди, которые привыкли, что на них смотрят, или, наоборот, которым плевать, смотрят на них или нет. Он двигался сквозь туман с уверенностью человека, у которого есть цель. И эта цель явно не имела отношения к тому, чтобы спасать незнакомых девушек из заброшенных санаториев.

Время текло иначе – растянутое, вязкое, как патока. Может быть, они спускались уже полчаса, а может, всего десять минут. Туман то редел, открывая вид на серое, низкое небо и далёкие, размытые очертания леса у подножия холма, то снова сгущался, скрывая всё вокруг. Иллария уже не пыталась разглядеть город внизу – она просто переставляла ноги, чувствуя, как с каждым шагом холод поднимается всё выше, как начинают дрожать колени, как немеют пальцы рук, которыми она обхватывала плечи.

И вдруг он остановился. Так резко, что она едва не врезалась в его спину. Пришлось затормозить, поскользнуться на мокрой траве, взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие. Он обернулся – не полностью, через плечо – и впервые за весь спуск посмотрел на неё не мельком, а прямо, долго, с выражением усталой, брезгливой досады.

— Вы долго ещё за мной идти собираетесь? — спросил он.

Голос прозвучал глухо, без эха – туман съел его сразу. В нём не было злости, скорее ленивое, почти бытовое недовольство, будто её присутствие было мелкой, досадной помехой, которую он до поры игнорировал, но теперь решил всё же обозначить.

Иллария выпрямилась, отпустила плечи и посмотрела на него. Сердце колотилось где-то в горле – то ли от долгой ходьбы, то ли от неожиданности, то ли от того, что он наконец заговорил с ней не как с предметом обстановки. Она облизала пересохшие, потрескавшиеся губы, чувствуя привкус тумана и соли.

— А что, есть варианты? — ответила она. — Вы единственный человек, которого я увидела в этой глуши. Простите, что цепляюсь за жизнь.

Он окинул её взглядом – медленным, оценивающим, задержавшимся на мокрых, облепленных грязью носках, на прилипшем к телу платье, на спутанных волосах, в которых застряли травинки. На лице его отразилось что-то среднее между брезгливостью и скукой.

— Ну, знаете, — произнёс он наконец, растягивая слова, — цепляться за жизнь – это одно. А вот выглядеть при этом так, будто вас вываляли в компостной яме, – совсем другое. Есть у вас какое-то особенное чутьё на грязь? Вы к ней прямо... тянетесь?

Иллария моргнула. Вот это был уже не просто укол – это была целая серия, нанесённая с ленивой, почти светской интонацией. Она ожидала чего угодно – угрозы, приказа убираться, холодного безразличия, – но не этой брезгливой, аристократической язвительности.

Волосы у неё были светлыми – не пепельными, не платиновыми, а мягкого, природного оттенка спелой пшеницы. Они вились крупными, небрежными волнами, которые сейчас, намокнув, превратились в тяжёлые, спутанные пряди, облепившие шею и плечи. Кое-где в них застряли мелкие травинки и кусочки сухой листвы – следы ночи, проведённой на бетонном полу.

Лицо у неё было узким, но не худым – с чёткими, выразительными чертами, которые не назовёшь ни милыми, ни нежными. Высокие, резко очерченные скулы, придававшие лицу скульптурную, почти хищную графичность. Прямой нос с тонкой переносицей и аккуратными, чётко вырезанными ноздрями. Линия челюсти – мягкая, но выраженная, уходящая к небольшому, упрямому подбородку. Губы – не тонкие и не пухлые, а ровные, с чётким контуром, бледные от холода, плотно сжатые не от злости, а от привычки держать лицо. Кожа – фарфоровая, бледная, почти прозрачная, с едва заметной голубизной под глазами и на висках, где просвечивали тонкие вены.

Но главное – глаза. Большие, светло-голубые, того редкого, выцветшего оттенка, какой бывает у северного неба в пасмурный день или у старого, подтаявшего льда. Они смотрели на него сейчас – пристально, без страха, с каким-то затаённым, дремлющим вниманием. Будто за этой хрупкой, фарфоровой оболочкой пряталось что-то, что пока не проснулось, но уже дышало, ворочалось, ждало своего часа. В этих глазах не было ни растерянности потерянного человека, ни мольбы о помощи. Было что-то другое – спокойное, выжидательное, почти оценивающее.

Одежда на ней была тонкой, светлой – что-то вроде длинной хлопковой рубашки или простого платья без рукавов, когда-то, наверное, белого, а теперь серого от грязи и сырости. Ткань прилипла к телу, обрисовывая худые плечи, выступающие ключицы, плоскую грудь, острые локти. Рукава отсутствовали, и руки – тонкие, с хрупкими запястьями и длинными пальцами – были покрыты мурашками и мелкими царапинами. На запястьях, чуть выше косточек, виднелись синяки – не свежие, желтоватые, с зеленоватыми краями, будто кто-то держал её крепко и давно. Шея была открытой, длинной, с выступающими ключицами, и на ней тоже темнели разводы – не то грязь, не то следы, о происхождении которых не хотелось думать.

В целом она производила впечатление человека, который каким-то чудом выпал из другой реальности – более чистой, более светлой, более жёсткой, – и теперь стоял посреди сырого, продуваемого ветром склона, как дорогая вещь, забытая кем-то в грязи. И именно этот контраст – между её очевидной «нездешностью» и тем, где и в каком виде она находилась, – делал её одновременно жалкой и пугающей. Слишком светлая для этого места. Слишком спокойная для человека, который ничего не помнит.

Она скрестила руки на груди, стараясь не показать, что замёрзла до дрожи.

— Простите, что не захватила с собой бальное платье, когда просыпалась на бетонном полу в заброшенном здании, —сказала она ровно. — В следующий раз обязательно упакую саквояж.

Он чуть приподнял бровь – едва заметное движение, которое могло означать что угодно: от удивления до одобрения.

— Саквояж, — повторил он задумчиво. – Мило. Вы, оказывается, не только грязь собирать умеете, но и словами пользоваться.

— Представьте себе. И вообще, — она кивнула на его пальто, которое, несмотря на туман и сырость, всё ещё выглядело до неприличия дорогим и чистым, — если уж говорить о том, кто здесь выглядит неуместно, то это точно не я. Вы в этом своём наряде похожи на гостя с похорон, который заблудился по дороге на кладбище.

Он посмотрел на неё долгим, непроницаемым взглядом. Потом уголок его губ дёрнулся – не в улыбке, а в каком-то подобии кривой усмешки.

— Похороны, — сказал он. — Может, и так. Только я пока не решил, чьи именно.

Мужчина отвернулся и пошёл дальше.

Теперь он шёл чуть медленнее. Не потому, что ждал её, – скорее, просто перестал игнорировать её присутствие. И в этом было что-то почти оскорбительное: он не помогал, не поддерживал, не проявлял участия, а просто принял как данность, что теперь за ним таскается мокрая, замёрзшая девица без обуви. Принял – и продолжил заниматься своим делом.

Лес начинался сразу за оврагом – внезапно, как и всё в этих местах. Только что вокруг был открытый склон, серое небо над головой и ветер в лицо, и вдруг – деревья. Плотные, тёмные, с переплетёнными ветвями, которые почти не пропускали свет. Земля под ногами снова изменилась: теперь это был мягкий, пружинящий ковёр из слежавшейся хвои и перегнивших листьев, пропитанный влагой насквозь. Пахло здесь иначе – грибами, прелой корой, сырой землёй и чем-то сладковатым, почти приторным, как гниющие цветы.

Иллария шагнула под кроны и сразу почувствовала, как меняется воздух – становится гуще, тяжелее, неподвижнее. Звуки тоже изменились: ветер остался снаружи, на склоне, а здесь царила глухая, вязкая тишина, нарушаемая только их шагами и редким, далёким перекликом невидимых птиц. Туман снова сгустился, но теперь он был другим – не белёсым и текучим, а зеленоватым, почти болотным, он стелился по земле, цеплялся за стволы, застревал в папоротниках.

Мужчина шёл впереди, а Иллария старалась не отставать, хотя ноги гудели от усталости, а холод, казалось, добрался уже до самых костей. Она смотрела на его спину, на то, как он двигается между деревьями – уверенно, без колебаний, – и думала о том, что он так и не сказал, куда они идут. Впрочем, спрашивать снова не было смысла.

Они шли уже минут двадцать, а может, и больше – время в этом лесу текло иначе, растягиваясь в бесконечную, серую ленту. Деревья становились всё выше и плотнее, тропа – всё менее заметной. Иногда Илларии казалось, что они идут по кругу, но мужчина двигался так уверенно, что она отгоняла эту мысль.

И вдруг где-то справа, в густом подлеске, раздался треск.

Иллария замерла на месте. Мужчина тоже остановился, но не обернулся – только чуть повернул голову, прислушиваясь.

Треск повторился – громче, ближе. Ветки зашевелились, и из кустов, ломая сухие сучья, выскочило что-то крупное, тёмное, с влажной, блестящей шерстью. На секунду Иллария успела разглядеть вытянутую морду, маленькие, настороженные глаза и длинный, голый хвост – не то выдра, не то ондатра, не то какое-то другое речное существо, забредшее в лес от воды. Зверь замер на мгновение, уставившись на них, потом резко метнулся в сторону и исчез в зарослях так же внезапно, как появился.

Иллария, не успев сообразить, что делает, вскрикнула и отшатнулась, поскользнувшись на мокрой хвое. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Она ухватилась за ближайший ствол, пытаясь отдышаться.

Мужчина обернулся. Он стоял в нескольких шагах впереди и смотрел на неё. Лицо его было непроницаемым, но Иллария успела заметить, как он чуть вздрогнул в первый момент – едва заметно, плечами, – и как теперь его пальцы сильнее сжали ремень сумки. Впрочем, это длилось долю секунды. Уже в следующий миг он выглядел как обычно: скучающе, брезгливо, с лёгким оттенком раздражения.

— Это была ондатра, — сказал он ровно. — Самое страшное, что может случиться с вами в этом лесу, – это если она укусит вас за палец, когда вы полезете к ней в нору. Вы планируете лезть в нору?

Иллария, всё ещё прижимая руку к груди, покачала головой.

— Тогда я не понимаю причин для такого драматического вокала, — продолжал он.

Она глубоко вдохнула, выдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Она выскочила прямо из кустов, —сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто угодно испугался бы.

— Я не испугался.

— Вы вздрогнули.

Он посмотрел на неё долгим, непроницаемым взглядом.

— Вам показалось. — Он отвернулся и пошёл дальше. Иллария, всё ещё чувствуя, как колотится сердце, двинулась следом. Теперь она смотрела не только под ноги, но и по сторонам, ожидая нового треска, нового движения в кустах. Но лес снова погрузился в свою вязкую, глухую тишину, и только их шаги нарушали её.

Они шли ещё долго. Иллария потеряла счёт времени. Ноги гудели, холод пробрался, кажется, до самых костей, а в голове было пусто и гулко. Она уже не думала ни о чём – просто переставляла ноги, следя за тёмной фигурой впереди.

А потом лес начал редеть. Деревья расступились, и впереди, за последними стволами, показался просвет – не открытое пространство, а скорее поляна, заросшая высокой, жухлой травой. Посреди поляны стояло что-то тёмное, приземистое – не то старая сторожка, не то заброшенный охотничий домик. Крыша просела, окна были заколочены, но дверь – тяжёлая, деревянная – висела на одной петле, приоткрытая.

Мужчина остановился у края поляны, глядя на дом. Иллария встала рядом, тяжело дыша.

— Что это? — спросила она.

— Конец пути, — ответил он коротко и, не оборачиваясь, двинулся к дому.

Иллария помедлила секунду, глядя на его удаляющуюся спину, на тёмный провал двери, на заколоченные окна. Всё внутри кричало, что идти туда не стоит. Но выбора, как всегда, не было.

Она глубоко вдохнула сырой, пахнущий грибами и гнилью воздух и пошла следом.

***

Дверь поддалась с неохотным скрипом, но внутрь они вошли беспрепятственно. Внутри оказалось неожиданно сухо и даже почти тепло – настолько, насколько может быть тепло в старом деревянном доме, который простоял без хозяев, вероятно, не один месяц. Пахло деревом, пылью и чем-то ещё – слабым, едва уловимым следом сушёных трав, будто когда-то здесь висели пучки зверобоя или полыни, а теперь от них остался только запах, въевшийся в стены.

Мужчина прошёл внутрь первым, не оглядываясь на неё, не придерживая дверь. В его движениях сквозила привычная уверенность человека, который не привык считаться с чужим удобством – не из злобы, а из глубокого, врождённого убеждения, что другие должны подстраиваться сами. Он сразу направился к столу, где стояла керосиновая лампа с мутным стеклом, достал из кармана пальто коробок спичек, чиркнул – резкий, шипящий звук прорезал тишину, – и поднёс огонь к фитилю. Лампа загорелась не сразу, замигала, затрещала, но потом пламя выровнялось, и по комнате разлился тёплый, желтоватый свет, отбрасывающий на стены дрожащие тени.

Иллария остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. Она чувствовала себя лишней, чужой в этом странном, полузаброшенном, но явно кем-то обжитом пространстве. Мужчина, казалось, забыл о её существовании – или, что вернее, не считал нужным обозначать его.

Она огляделась. Комната была небольшой, но не тесной. У одной стены стояла железная кровать с панцирной сеткой, застеленная грубым серым одеялом и с одной-единственной подушкой в несвежей наволочке. У другой – массивный деревянный стол, на нём, кроме лампы, лежали спички, мятая пачка сигарет, потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. В углу притулилась печка-буржуйка, рядом с ней – аккуратно сложенная поленница дров и небольшой топорик, воткнутый в чурбак. Над печкой, на гвозде, висело жестяное ведро и какая-то ветошь.

Над дверным проёмом, ведущим в дом, висел деревянный крест. Простой, грубо вырезанный, без украшений, с потрескавшейся от времени тёмной поверхностью. Он висел чуть косо, будто его вешали в спешке или, наоборот, уже много лет не поправляли. В жёлтом свете лампы крест отбрасывал на стену длинную, размытую тень, похожую на человека с раскинутыми руками. Иллария задержала на нём взгляд. Что-то в этом кресте было не просто привычным символом веры, а чем-то более личным, почти отчаянным – как будто тот, кто его вешал, действительно надеялся, что кусок дерева сможет защитить от чего-то, что пряталось снаружи. Или внутри.

Мужчина снял пальто – медленно, аккуратно, не сдёргивая с плеч, как сделал бы человек попроще, а расстёгивая каждую пуговицу по очереди, будто даже в этом жесте не позволял себе спешки. Повесил пальто на спинку единственного стула, расправив воротник, чтобы не помялся, и остался в тёмном свитере с высоким горлом. Ткань сидела на нём безупречно, подчёркивая разворот плеч и узость талии. Он двинулся к печке – плавно, без суеты, – открыл дверцу, заглянул внутрь, проверяя, нет ли засоров или птичьих гнёзд, затем взял несколько поленьев из поленницы, уложил их внутрь, сверху добавил щепок и бересты из жестяной коробки. Снова чиркнул спичкой, поднёс огонь к бересте. Та занялась быстро, весело, пламя лизнуло щепки, перекинулось на дрова, и через минуту в печке уже гудело ровное, уверенное пламя. По комнате поползло живое, настоящее тепло.

Только после этого он выпрямился, отряхнул руки – почти брезгливо, будто прикосновение к дровам и саже было для него оскорбительным, – и обернулся к ней. Взгляд его скользнул по её фигуре, задержавшись на грязном, прилипшем к телу платье, на мокрых волосах, на синяках на запястьях. На лице его не отразилось ничего – ни жалости, ни участия, ни даже особого интереса. Только лёгкая, едва уловимая тень брезгливости в уголках губ.

— Вы всё ещё стоите на пороге, — заметил он. Голос звучал ровно, без вопросительной интонации. — Я полагал, вы хотите согреться. Или вам нравится изображать статую в дверном проёме?

Иллария сделала несколько шагов вперёд и остановилась у стола, не зная, куда деть руки. Она не привыкла, чтобы на неё смотрели так – оценивающе, без тени тепла, как на предмет обстановки, который не вполне уместен, но почему-то оказался здесь.

— Я не хотела мешать, — ответила она тихо.

— Уже поздно, — он прошёл мимо неё к столу, взял жестяную кружку, плеснул в неё воды из стоявшего на полу бидона и поставил кружку на стол перед ней, не протягивая в руки. — Пейте. У вас вид человека, который вот-вот потеряет сознание. Я не намерен приводить вас в чувство, если вы упадёте.

Иллария взяла кружку. Вода была холодной, с лёгким металлическим привкусом, но живительной. Она сделала несколько глотков, чувствуя, как жидкость проходит в горло, в желудок, как возвращается способность соображать.

— Благодарю, — сказала она, ставя кружку обратно на стол.

Он чуть приподнял бровь, просто отмечая факт, – но ничего не сказал. Вместо этого он прислонился спиной к стене, скрестил руки на груди и окинул её долгим, изучающим взглядом.

— Значит так, — произнёс он наконец. — Дом этот не мой. Мне его сдала некая старуха с окраины города. За сумму, которую я предпочёл бы не называть вслух, потому что она оскорбительна для моего финансового чутья. Я заплатил за две недели вперёд, так что имею право здесь находиться. Вы, получается, моя гостья. Незапланированная. И, осмелюсь заметить, нежеланная.

Иллария обхватила себя руками, чувствуя, как тепло от печки начинает понемногу пробиваться сквозь холод, поселившийся в теле. Мокрое платье всё ещё липло к коже, но теперь это было не так мучительно – по крайней мере, она перестала дрожать.

— Я не напрашивалась, — сказала она ровно. — Вы сами вывели меня из санатория.

— Я вывел вас, потому что вы лежали на моём пути, — поправил он. — И потому что оставить вас там означало бы потом объясняться, если бы кто-то нашёл ваше тело. А я не люблю объясняться.

Он достал из пачки на столе сигарету, прикурил от лампы, глубоко затянулся и выпустил дым в сторону, подальше от неё. Дым поплыл по комнате, смешиваясь с запахом горящих дров.

— А зачем вы вообще сюда приехали? — спросила Иллария. — В такую глушь?

Он посмотрел на неё – долго, не мигая, с тем же холодным, оценивающим выражением, с каким разглядывал её там, в санатории. Потом стряхнул пепел в жестяную крышку, служившую пепельницей, и ответил – медленно, будто взвешивая, стоит ли вообще тратить слова:

— Полагаю, это не ваше дело.

Иллария выдержала его взгляд.

— Я просто спросила.

— А я просто не ответил. — Он затянулся снова. — Вы – неизвестная мне женщина, которую я нашёл без сознания в заброшенном здании. Вы не помните, кто вы, откуда вы и как там оказались. У вас на запястьях синяки, а на платье – следы, о происхождении которых я предпочитаю не думать. Вы можете быть кем угодно. Жертвой, сообщницей, случайной прохожей – или, простите, частью того самого, что меня сюда отправили... изучать. С какой стати мне делиться с вами информацией о себе?

Иллария промолчала. Возразить было нечего. Он был прав – с его точки зрения, она была неизвестной величиной, иксом в уравнении, который ещё предстояло решить. И разумный человек не стал бы раскрывать карты перед иксом.

— Логично, — признала она наконец.

— Рад, что вы понимаете. — Он затушил сигарету и бросил окурок в печку. — Поэтому давайте договоримся: вы не задаёте вопросов обо мне, а я не задаю вопросов о вас – главным образом потому, что вы всё равно не сможете на них ответить. Утром вы пойдёте в город. Там есть больница. Вас осмотрят. Возможно, память вернётся. Если нет –найдёте кого-нибудь, кто вас узнает. А я займусь своими делами, в подробности которых посвящать вас не намерен.

Он прошёлся по комнате и остановился у креста над дверью, разглядывая его с тем же холодным любопытством, с каким до этого разглядывал её.

— Старуха, у которой я снимаю эту... резиденцию, — произнёс он, не оборачиваясь, — сказала, что крест этот висит здесь с незапамятных времён. Я имел неосторожность спросить, зачем. Она ответила: «От худого глаза». Я уточнил, чьего именно глаза. Она перекрестилась и ушла. — Он хмыкнул. — В этом городе все такие. Говорят много, а по делу – ничего. Сплошные намёки и недомолвки. Утомительно.

Он повернулся к ней.

— Что ж. Кровать одна. Вам придётся спать на полу. Я дам одеяло. Подушку – увы, нет. Можете считать это продолжением вашего приключения в духе минимализма.

Он достал из-под кровати свёрнутое одеяло – такое же серое и грубое, как то, что лежало на кровати, – и бросил его на пол у печки, не протягивая ей в руки.

— Располагайтесь.

Иллария расстелила одеяло, легла, свернувшись калачиком, и накрылась свободным краем. Тепло от огня шло волнами, согревая бок и спину. Она чувствовала, как напряжение медленно уходит из мышц, как тяжелеют веки. Впервые за всё время с пробуждения ей не было мучительно холодно.

Мужчина снял ботинки – аккуратно, расшнуровывая, а не сдёргивая, – поставил их у печки, чтобы просохли, и лёг на кровать поверх одеяла, закинув руки за голову. Уставился в потолок.

В доме было тихо. Только дрова потрескивали в печке, отбрасывая на стены оранжевые блики, да где-то далеко, в лесу, перекликались ночные птицы. Их крики были низкими, гортанными, не похожими на пение – скорее на предупреждение.

Иллария лежала на полу у печки, завернувшись в грубое одеяло, и смотрела в потолок. Сон не шёл. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. И этот человек на кровати, который даже не счёл нужным назвать своего имени.

— Вы не спите, — сказала она тихо. Это не было вопросом.

Он не ответил.

— Я слышу, как вы дышите. Вы не спите.

— Наблюдательная, — отозвался он наконец. Голос звучал глухо, без интонации. — Это хорошо. Пригодится.

Иллария помолчала.

— Что будет завтра?

— Завтра вы пойдёте в город. Я – по своим делам.

— А если меня никто не узнает?

Он не ответил сразу. Потом она услышала, как он перевернулся на бок – скрипнула панцирная сетка.

— Тогда будете решать, что делать дальше. Это ваша жизнь, не моя.

Иллария закрыла глаза. Ответ был честным. И от этого – ещё более холодным.

— Вы всегда такой?

— Какой?

— Как ледяная стена.

Он хмыкнул – коротко, без улыбки.

— Спокойной ночи.

И всё. Больше он не сказал ни слова. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким – то ли уснул, то ли убедительно притворился.

Иллария ещё долго лежала, глядя в потолок и слушая треск дров. Тень креста на стене медленно колыхалась в такт пламени. Где-то в лесу снова закричала птица. А потом сон всё-таки пришёл – тяжёлый, глубокий, без сновидений.