18. Лис

Я не требую ни денег, ни плоти. Только правды.Зачем ты заставила меня почувствовать то, от чего я бежал всю жизнь? И куда ты исчезла в тот самый миг, когда я почти позволил тебе себя сломать?

Грегори

Она мне ничего не должна. Не деньги. Не тело. Она должна мне... правду. Объяснение.

Зачем она заставила меня почувствовать то, чего я поклялся никогда не впускать? И почему испарилась за секунду до того, как я был готов вывернуть перед ней душу?

Лес пахнет страхом.

Я знаю этот запах с закрытыми глазами. Это не пот и не дешёвые духи, которыми душатся студентки перед вечеринкой. Нет. У страха есть вкус детства. Сахарная вата, присыпанная кислой малиной. Точно такой же запах стоял семь лет назад на чердаке её дома, когда она впервые посмотрела на меня не как на «Грегори Клиффорна, наследника», а как на парня, который только что вывалил ей свою самую грязную тайну.

Я двигаюсь не торопясь. Мэтт уже где-то справа ломает ветки и рвёт глотки — я слышу его довольный рык, сдобренный чужим хрустом. Демиан растворился в темноте, как призрак, выслеживая свою Бусинку. У каждого из нас свой метод.

Мой метод — терпение.

Мой ритуал — это выдержка.

Я всегда знаю, где она. Лилит Хоулер, вопреки своему огненному характеру, предсказуема в панике. Она не ломанётся в чащу, как загнанный кролик. Она побежит к свету. К дороге. К цивилизации. Потому что в глубине своей глупой, самоотверженной души она всё ещё верит, что кто-то явится и спасёт её.

Никто не явится. Кроме меня.

Я замечаю её метров за тридцать. Рыжая копна волос — единственное цветное пятно в этом монохромном мире серых стволов и чёрного мха. Она скрючилась за рухнувшим деревом, прижимая ладонь к губам, чтобы заглушить собственное дыхание. Бесполезно. Я слышу биение её сердца отсюда. Бум-бум-бум. Маленький зверёк, замерший перед удавом.

Я не прячусь. Мне незачем. Ноги утопают в подушке из хвои, и мир затихает передо мной — ни одна ветка не посмеет выдать меня хрустом. Я оказываюсь за её спиной бесшумно. Опускаюсь на корточки, почти касаясь грудью её напряжённой спины. Наклоняюсь к уху, ловя губами пряный запах корицы, и шепчу:

— Ты проиграла, Карамелька.

Она взрывается. Всё её тело бьёт током — рывок вверх, попытка к бегству. Но мои руки уже смыкаются на талии стальным замком, дёргая её обратно. Прижимаю к себе так, чтобы она прочувствовала каждый дюйм моего присутствия.

— Пусти, — шипит она, не оборачиваясь, борясь со мной из чистой гордости. — Грегори, это не смешно.

— Кто здесь смеётся? — мой голос спокоен, но в нём звенит обсидиан. — Ты знаешь правила. Я нашёл тебя. Ты — моя.

— Правила придумал ты, а я в них не участвую.

— Ты пришла в мой дом. Ты побежала в мой лес. Ты спряталась за моим деревом, — я рывком разворачиваю её лицом к себе. Лунный свет выбелил её радужки, оставив только прозрачный, дрожащий серый дым. В них плещется страх. И лютая ненависть. И та искра, которую она отказывается признавать даже под страхом смерти. — Ты играешь, Карамелька. Ты влезла в эту игру в тот самый момент, когда поцеловала меня на крыше.

— Это было несколько лет назад, — голос дрожит, но она смотрит прямо. Смелая. Всегда была смелой. — Мы были детьми.

— Это не отменяет того, что случилось после ужина три месяца назад.

— Это была ошибка.

— Для тебя — возможно. — Я провожу большим пальцем по её острой скуле, стирая дорожку размазанной туши. — Для меня это стало шрамом.

Семь лет назад

Лилит не пыталась быть заметной. Никаких ярких помад, никаких брендовых тряпок, никаких призывных взглядов из-под ресниц. Она была просто... живой. Пугающе, оскорбительно живой для нашего картонного мирка, где родители торгуют будущим, улыбки репетируют перед зеркалом, а дружбу измеряют выгодой.

Я заметил её на дне рождения её старшего брата — сборище напыщенных индюков, обсуждающих котировки акций, пока мы, отпрыски, натягивали вежливые гримасы. Она сидела в углу, зарывшись носом в Сэлинджера, и ей было глубоко плевать на всех. Когда нас официально представили — «Грегори, сын Клиффордов, да-да, тех самых», — она медленно подняла взгляд от книги, просканировала моё лицо и выдала:

— У тебя ресницы длиннее, чем у меня. Это несправедливо.

Я опешил. Мне привыкли лизать задницу или бояться. Но чтобы так, с порога, обезоружить? Это было... странно. А потом был чердак.

Не помню, как нас туда занесло. Помню только запах бензина с соседней стройки, россыпь звёзд и то, как она курила, затягиваясь глубоко, жадно, как пацанка. Когда я попросил сигарету, она усмехнулась:

— Не дам. Ты не умеешь. Закашляешься и будешь выглядеть глупо, а мне лень над тобой смеяться.

— С чего ты взяла?

— У тебя нежные лёгкие. Видно по груди, — она равнодушно пожала плечами.

Я засмеялся. Искренне, до хруста в диафрагме. Впервые за чёртову вечность.В ту ночь я рассказал ей всё. Про отца, считающего меня слабаком. Про мать, топящую себя в вине. Про эту проклятую фамилию, которая сломала меня раньше, чем я успел родиться.

— А чего хочешь ты? — спросила она, просто, без подтекста.

— Не знаю, — честно ответил я.

— Хороший ответ. — Она затушила сигарету и посмотрела на меня долгим, связывающим взглядом. — Те, кто знают, обычно врут. Особенно себе.

А потом она поцеловала меня. Просто наклонилась и стёрла границы одним движением губ. Окурок покатился по полу, оставляя за собой оранжевый след. Я застыл, боясь спугнуть.

— Зачем?

— Хотела узнать твой вкус.

— И какой?

— Солёный карамельный латте без кофеина. — Она улыбнулась, и эта улыбка распорола во мне что-то, что я считал несокрушимым. — Но, кажется, я хочу попробовать ещё.

Я тоже хотел. Хотел так, что остановилось дыхание. Но она вдруг стала отстранённой, встала, отряхнула джинсы и бросила через плечо:

— Только не влюбляйся в меня, Грегори.

И исчезла.

Оставив меня на крыше с вывернутыми внутренностями.

Наши дни

— Ты исчезла, — выдыхаю я прямо в её приоткрытые губы, всё ещё прижимая её к себе в этом проклятом лесу. — Ты поцеловала меня, приказала не влюбляться, а через неделю перевелась в другую школу. Ты забрала себя у меня, Лилит. Ты просто вычеркнула меня, словно я пустое место.

— Я ничего не была тебе должна...

— Должна! — впервые повышаю голос, и эхо тонет во мху. — Ты должна мне это грёбаное объяснение. Я перестал спать. Я перестал есть. Единственное, что стояло у меня перед глазами — вкус твоих губ, и то, что я так и не успел попробовать. Ты сделала меня никем, Карамелька.

— Ты и был никем, — лжёт она прямо мне в лицо. Её глаза кричат обратное.

— Тогда какого чёрта ты дрожишь?

— Холодно.

— Врёшь.

Я срываюсь в тот же миг. Больше не могу ждать. Впиваюсь в её губы грубо, требовательно, так, чтобы она задохнулась мной. Она отвечает — со всхлипом, с ненавистью, с той же жаждой. Я прижимаю её бёдра к шершавой коре дерева, давая почувствовать, насколько я вышел из-под контроля. Моя эрекция упирается в её живот. Я мог бы взять её прямо здесь, грязно и быстро. Но нет. Мне не хватило той ночи после ужина. Тогда она просто утоляла голод об меня, ничего не отдавая взамен. Сейчас мне нужна вся она. Целиком.

Я задираю её юбку, пальцы находят горячую влагу сквозь тонкое кружево. Вхожу двумя пальцами, не церемонясь, но не на всю длину — дразню, заставляю её мышцы сжиматься от шока.

— В ту ночь, — рычу я, оставляя дорожку укусов на её шее, продолжая трахать её пальцами так, что она всхлипывает, — ты поцеловала меня, потому что подвернулся вариант? Или потому что я тебе, чёрт возьми, правда понравился?

— Понравился, — выстанывает она сквозь зубы, запрокидывая голову, ловя затылком кору. Её бёдра подаются навстречу, сжимая мои пальцы в агонии удовольствия. — Чёрт бы тебя побрал, Грегори. Ты мне до одури понравился. Но ты был Клиффорном. А я... я не собиралась становиться очередным трофеем в твоей коллекции.

— Ты никогда не была бы вещью, — почти рычу я, втягивая в рот мочку её уха, смещая большой палец на клитор.

— Откуда мне было знать?!

— Ты могла спросить, — я выбиваю из неё стон, играя на ней, как на инструменте. Она закатывает глаза. — Я не прошу тебя верить сейчас. Я прошу дать шанс доказать. Один танец, Лилит. Когда ты будешь готова.

— А если я никогда не буду готова? — она почти плачет, срываясь в бездну.

— Тогда я буду ждать. — Я проталкиваю пальцы до упора, и она взрывается. Оргазм накрывает её резко, сбивая дыхание. Она ловит ртом воздух, сжимая меня, и каждый её судорожный всхлип отдаётся агонией в моём паху.

Я вынимаю пальцы, медленно облизывая их, не разрывая зрительного контакта. Её колени подкашиваются, и она сползает вниз по стволу, оказываясь лицом на уровне моего паха. Я достаю телефон и делаю снимок со вспышкой — запечатлевая её раскрасневшуюся, разбитую, принадлежащую только мне.

— Один танец, — шепчу я, убирая телефон. — Беги, Карамелька.

Она распахивает глаза и вскакивает, убегая на негнущихся ногах.

Я не оглядываюсь. Потому что если оглянусь — она увидит в моих глазах то, что даже я не готов признать. То, что семь лет назад превратило хищника в жертву.

Любовь.

Чёртова, разрушительная, выжигающая нутро любовь к девчонке, которая смотрит на меня так, словно я её персональный ад и последнее спасение одновременно.

В доме я наливаю виски. Мэтт протаскивает мимо какого-то перепуганного парня за шкирку, как котёнка. Я падаю в кресло и достаю телефон. На экране — видео, сохранённое семь лет назад. Она смеётся.

«У тебя длинные ресницы, Грегори».

Я делаю глоток. Закрываю глаза.

«Игра только начинается, Карамелька. Ты решила, что финал уже был? Мы просто взяли паузу. Которая длилась вечность».

В дверях возникает Демиан. В его глазах — голод.

— Твоя Бусинка? — спрашиваю, не глядя на него.

— Не сегодня.

— Скоро?

— Неизбежно. — Он уходит.

Я провожаю его взглядом. Каждый из нас чудовище. И монстр не тот, кто ломает жертве кости. Монстр — тот, кто медленно, по капле, выпивает душу.

Я буду ждать. Семь лет — это не срок, если речь идёт о ней.

——————————Уделите пару секундочек, пожалуйста, в комментариях важный вопросик 🥹