15. Бусинка

Ты — единственное чистое, что есть в этом дерьме. Даже я это вижу. После событий с коробкой прошло три дня. Три дня я держала лицо. Улыбалась в столовой, кивала на лекциях, отвечала на вопросы Даны и Лилит, они не отходили от меня ни на шаг. Они думали, что спасают меня. Может быть, так и было. Они не знали главного, не знали, что внутри меня поселилось что-то гнилое, что ни вымывается ни душем, ни объятиями, ни заботой. Сегодня у них были семинары. У меня — нет. Я могла бы пойти с ними, но во мне ни осталось ни малейшей силы и даже плохие оценки меня больше не пугали. Когда дверь за девочками закрылась, я стояла посреди комнаты и слышала тишину, которая заполняла всё вокруг. Оглушительную, ползучую тишину. Я продержалась три минуты. И сломалась. Не громко, не с воплями и битьём посуды, как в фильмах. Тихо, беззвучно, просто слёзы хлынули из глаз, и я не могла их остановить. Они стекали по щекам, капали на колени. Я пошла в душ. Не потому что хотела мыться, а потому что не могла больше слышать свой плач в пустой комнате, потому что хотела отмыться от всего этого дерьма. Я включила горячую — почти кипяток. Разделась, села на кафельный пол, прижав к ноги к груди, и вода обрушилась на меня сверху. Горячая, обжигающая, она лилась по лицу, смешиваясь со слезами, по плечам, по спине, по ногам. Бабушка. Я лежала в своей комнате и не слышала, как её сердце остановилась, не слышала, как она задыхалась. Я никогда не смогу простить себя за это. Отец. Чудовище в человеческом обличье, который заплатил за похороны, как оплачивают счёт в ресторане, который даже не приехал. Которому было плевать. Который что-то сделал со своей сестрой и никогда никому не признавался. А потом — озеро. Его пальцы в моих волосах. Вода в лёгких. Темнота. И то, как моё тело предало меня, как оно откликнулось на то, что должно было ненавидеть, как я открыла рот сама. Сама, блядь. Эта мысль разъедала меня изнутри, как кислота. Всхлипы застревали в горле, превращаясь в беззвучные спазмы. Сколько я так просидела — не знаю. Минуту. Час. Вечность. Вода успела остыть, потом снова стала горячей — у кого-то включили бойлер. Я не двигалась. Просто сидела и смотрела, как капли стекают по моим пальцам, по трещинам на кафельной плитке. Телефон завибрировал. Сначала я не обратила внимания. Потом снова. И снова. Настойчиво, требовательно, как будто кто-то знал, что я здесь, внизу, разбитая, и не собирался оставлять меня в покое. Я вылезла из душа. Даже не вытерлась. Просто накинула халат поверх мокрой кожи, волосы прилипли к лицу и шее, вода капала на пол, оставляя тёмные следы. Взяла телефон с раковины. Неизвестный номер. Четыре сообщения. Я открыла их дрожащими пальцами. Первое: «Ты не выходила из комнаты весь день.» Второе: «Даже на ужин.» Третье: «Почему?» Четвёртое: «Бусинка. Ответь.» Я смотерал на экран, на эти буквы. На то, как он назвал меня. Бусинка. Слово, от которого у меня внутри всё переворачивается — то ли от страха, то ли от чего-то ещё, чему я отказывалась давать имя. Раньше я бы ответила колкостью, послала бы его, угрожала полицией, но сейчас я просто приняла это. Я напечатала — медленно, пальцы скользили по мокрому экрану, буквы сливались: «Моя бабушка мертва. Мой отец — чудовище. Ты срезал кожу с живого человека. А я стою под душем уже час и не чувствую себя чистой. Что тебе от меня нужно? Я устала.» Отправила. И сразу пожалела. Что я сделала? Зачем я показала ему это? Мою гниль, мою слабость, мою абсолютную, тотальную сломанность? Теперь он знает. И что сделает? Будет давить на эту рану, пока я не закричу. Минута. Две. Пять. Десять. Экран погас. Я смотрела на своё отражение в чёрном стекле — бледное, мокрое, с красными глазами и распухшими губами. Жалкое. Ничтожное. Он не ответит. Конечно, не ответит. Ему плевать. Ему всегда было плевать. Я для него — игрушка. Трахаться и наблюдать. А мои чувства — просто белый шум, который можно игнорировать. Я уже собиралась бросить телефон на пол, когда он завибрировал снова. Одно сообщение. Я открыла. Неизвестный: «Ты чувствуешь себя грязной?» Я всхлипнула — громко, по-детски, не сдерживаясь. Слезы хлынули с новой силой, застилая глаза. Он дразнит меня. Он смеётся надо мной. Конечно. Но через несколько секунд пришло второе: Неизвестный: «Ты — единственное чистое, что есть в этом дерьме. Даже я это вижу.» Я замерла, перечитала, ещё раз. И ещё раз. Буквы не менялись. Они оставались теми же, но внутри меня что-то дрогнуло. Что-то, что я пыталась убить всё это лето. Третье сообщение пришло через минуту. Неизвестный: «Не притворяйся передо мной. Ты не сломана. Сломанные не плачут — им всё равно. А ты плачешь. Это значит, что ты ещё жива. А живучих я и уважаю, и ненавижу.» Как только я вошла в комнату, я сразу услышала стук в дверь. Три удара, коротких, тихих, почти незаметных. — Кто там? — спросила я, хотя знала. Тишина. Я подошла к двери. Посмотрела в глазок — никого. Коридор пуст. Но я чувствовала его присутствие. Запах хвои и озона, как перед грозой. Давление на затылок. Чужое дыхание, которое переплеталось с моим через тонкую деревянную преграду. Он здесь. Я открыла дверь. Он стоял в проёме, привалившись плечом к косяку. Капюшон натянут глубоко — лица не видно, только смутный контур челюсти. Тёмная толстовка, джинсы, кроссовки. Весь в чёрном. Как монстр из детских кошмаров, который приходит не убивать, а смотреть. Я должна была захлопнуть дверь. Должна была закричать, позвать на помощь, схватить что-нибудь тяжёлое и размозжить ему голову. Я ничего не сделала. Просто стояла, сжав в пальцах халат, мокрая, с красными глазами и распухшим носом. Он шагнул внутрь. Я шагнула назад. Не от страха — от автоматического, животного рефлекса, который не слушался мозг. Дверь за ним закрылась сама — толчком его ноги. Теперь мы были вдвоём в темноте. — Зачем ты пришёл? — спросила я. — Ты плакала, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Вообще ничего не было. Пустота, как будто он констатировал факт. Он прошёл мимо меня — медленно, почти лениво — и сел на мою кровать. Сел! На мою кровать! Будто имел на это право. Будто это была его комната, его постель, его жизнь. Я стояла у двери, не зная, что делать. Бежать? Кричать? Драться? Всё казалось бессмысленным — потому что, если честно, я не хотела, чтобы он уходил, не сегодня. Эта мысль ударила под дых. Грязная, постыдная, отвратительная — и абсолютно честная. — Мне было восемь, когда я впервые ударил человека, — сказал он, глядя куда-то в стену. Капюшон всё ещё скрывал его лицо. — Мальчик сказал, что я псих. Я  толкнул его и его череп раскололся. Родители заплатили, чтобы все об этом замолчали. А потом отец запер меня в подвале на три дня. Сказал, что я должен понять, кто я. — И кто ты? Он повернул голову. Я почувствовала его взгляд — даже сквозь темноту капюшона, даже сквозь тень. Тяжёлый, прожигающий, голодный. — Ублюдок, — сказал он. — Который не умеет любить, но очень хочет научиться. Я сглотнула. В горле пересохло, как в пустыне. — Почему ты мне это говоришь? — Потому что ты спросила «что тебе от меня нужно». — Он чуть наклонил голову. — Я сам не знаю ответа, но когда ты плачешь — мне хочется убить того, кто сделал тебе больно. Даже если это твой отец. Даже если это я сам. — Ты уже сделал мне больно. — Знаю. Он замолчал. Долго. Так долго, что я начала слышать, как бьётся моё сердце — гулко, неровно, как предсмертный стук. — Иди сюда, — сказал он. — Нет. — Я не трону тебя, Бусинка. Я просто хочу... Он не договорил. Или не смог. Или не захотел. Я сделала шаг. Потом другой. Потом села на кровать рядом с ним — на самом краю, готовая сорваться и убежать в любую секунду. Он не двигался. Я чувствовала тепло его тела — жаркое, почти лихорадочное, — и запах хвои и ещё чего-то острого, металлического. Крови. Его крови? Чужой? — Дай руку, — попросила я. Он помедлил. Потом протянул. Я взяла его ладонь. Большую, твёрдую, с мозолями на костяшках — от ударов о лица, о тела. С белыми шрамами на пальцах, которые я почувствовала кончиками своих. Перевернула. На внутренней стороне запястья — татуировка. Маленькая. Я не разобрала, что именно. — Что здесь? — спросила я, проведя пальцем по рисунку. — Латынь, — сказал он. — «Nemo me impune lacessit». — Никто не тронет меня безнаказанно, — перевела я тихо. — Ты знаешь латынь? — Бабушка научила. Мы замолчали. Моя рука всё ещё лежала на его запястье. — Сними капюшон, — сказала я. — Пожалуйста. — Нет, — повторил он, и в голосе впервые прорезалось что-то живое — не пустота, не лёд, а что-то похожее на страх. — Не сейчас. Ты не готова. — Откуда ты знаешь, что я не готова? — Потому что если ты увидишь моё лицо — ты поймёшь, кто я. А если поймёшь — ты либо убежишь, либо... — он запнулся. — Либо останешься. И это страшнее. Я хотела спросить — почему ? Но не спросила. Потому что боялась ответа. — Останься, — прошептала я. — Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Он молчал так долго, что я уже пожалела о своих словах. Потом медленно откинулся на кровать, потянув меня за собой. Я оказалась лежащей рядом — на боку, лицом к нему.