10. Монстр

Я не скучал по ней. Я голодал. И голод — плохой советчик, когда рядом оказывается еда.

Дом отца стоит на отшибе. Не тот дом, где прошло моё детство. Другой. Холодный, серый дворец, с высокими окнами. Внутри особянка пахло деньгами. Не деревом, не цветами, не едой — именно деньгами. Этот запах невозможно описать, но я узнаю его везде. Моя семья носит его, как клеймо на грудине. Если в доме Арианы пахнет вишней, уютом и покоем, то в моем невозможно вздохнуть, потому что иголки сразу же обломятся в рёбрах.

Отец узнал про мои дела.

Не про убийства — про них он не знает. И никогда не узнает. А про то, что я слежу за моей Бусинкой. Про сообщения, про то, что я хожу по пятам, про ту ночь, когда я сломал пальцы тому парню. Ему доложили. Нужно было посильнее запугать чертового засранца Эштона, чтобы он не совался в полицию.

— Ты позоришь семью, — сказал он, стоя в дверях моей комнаты в тот вечер. В руке его любимый стакан, а в глазах лёд, который способен охладить напиток. — Ты бегаешь за этой девкой, это унижение. Ты болен, Демиан.

— Ты только сейчас это осознал, папа? — я механически улыбнулся.

Он ударил первым.

Я не увернулся. Не потому что не мог — потому что хотел узнать, насколько сильно он меня ненавидит. Оказалось, что достаточно сильно. Кровь хлынула из разбитой губы. Голова мотнулась в сторону и боль пришла сразу, отрезвляя меня.

— Ты останешься здесь, — сказал он, вытирая костяшки о смою футболку. — На всё лето. Никакой связи. Никаких женщин. Никаких драк и жестокости. Ты будешь сидеть в этой комнате и думать где ты свернул не туда.

Он захлопнул дверь. Я услышал, как поворачивается ключ в замке. Это был не первый раз за мою жизнь, но я не думал, ч то это произойдёт в таких обстоятельствах.

Первые две недели я крушил всё до чего только мог добраться.

Стул. Кровать. Лампу. Разорвал плед. Свои костяшки об стену, кровь засыхала под ногтями, а кожа сдиралась до мяса. Боль в этот раз не могла перебить мою агрессию. Мне нужно было что-то живое. Кто-то кто может кричать, кто-то кто может меня боятся и давать мне свои эмоции.

Я погряз в этой паутине. Только я и мысли о ней.

Ариана.

С каждым чёртовым днём её образ становился только острее. Я прокручивал в голове каждую деталь. Я не спал нормально, просыпаясь от собственного рычания. Как вскрикнула той ночью, когда я сломал пальцы Эштону. Господи, этот звук — я кончал под него в душе, представляя, что в следующий раз она будет кричать моё имя. Снилось, как развожу её бёдра. Как вхожу — медленно, мучительно медленно, чтобы она чувствовала каждый сантиметр. Чтобы никогда не забыла, кому принадлежит.

Но её не было.

Я не мог стоять в тени и наблюдать за ней. Не мог писать ей. Отрец отрезал меня от мира полностью.

— Ты должен забыть её, — сказао он, через неделю, когда принёс еду. Я смотрел на него и думал о том, как разбиваю голову об деревянный косяк. — Ты разрушишь её жизнь и разрушишь свою. Любви не существует, сынок.

Я пытался выбраться.

Четыре раза.

Первый — разбил окно и сразу же вломился охранник, накинувшись на мою шею своими щупальцами. Второй — попытался взломать дверь. Третиё — дождался пока охранник принесёт еду, и попробовал прорваться. Получил лишь разряд тока по своей заднице. Четвёртый — уже не помню. Кажется, я просто бился головой о стену, в надежде выкинуть мысли из головы, пока не потерял сознание.

После четвёртого раза я сдался.

Я лежал на полу и смотрел в потолок. Считал на латыни. Unus. Duo. Tres. Это не помогало. Ничего не помогало. Внутри всё горело. Агрессия в перемешку с голодом по Ари. Я хотел слышать её дыхание. Хотел чувствовать запах её волос. Хотел видеть, как она вздрагивает, когда я говорю её имя.

Бусинка.

Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Кровь капала на пол. Я смотрел на неё и думал: это ничто. По сравнению с тем, что я сделаю с тем, кто её тронет. По сравнению с тем, что я сделаю с ней, когда выйду.

Через два месяца отец начал выпускать меня.

Сначала на час. Потом на два. Я мог ходить по территории поместья, но не дальше. Сопровождаемый. Без телефона. Без связи с внешним миром.

Я не сопротивлялся. Ждал.

Я начал имитировать спокойствие. Улыбаться, когда нужно. Кивать, когда приказывают. Говорить «да, отец» и «я понял». Моё тело двигалось, как марионетка.

Quattuor. Quinque. Sex.

Отец, кажется, поверил. Он решил, что сломал меня. Что его методы сработали — жёсткая дисциплина, полный контроль, изоляция от внешних раздражителей. Он всегда считал, что психиатры — это для слабых, а диагноза не существует. Да и настоящих мужчин воспитывают кулаком и клеткой.

— Ты стал спокойнее, — сказал он за неделю до моего отъезда в Клуатр. Мы сидели в его кабинете. Он смотрел на меня поверх стакана с виски. — Может, из тебя ещё выйдет толк.

— Спасибо, отец, — ответил я ровно.

Он не увидел. Не мог увидеть. Под моими глазами — пустота. За ней — ярость, которая копилась три месяца. Три месяца без неё. Три месяца её голоса только в голове. Три месяца мозг переписывал каждое наше взаимодействие, добавляя детали, которых не было.

Я знал, что, когда увижу её снова, — не сдержусь.

Академия Клуатр встретила меня запахом старых книг, дорогого парфюма и лицемерия. Элитное пристанище для будущих лидеров. Красивый фасад, за которым прячется то же дерьмо, что и везде. Мне плевать на это место. Мне плевать на всё, кроме одной двери. Двести двадцать три. Я узнал ещё до приезда — через отцовского секретаря, который не знал, кому на самом деле передаёт информацию.

Три дня. Три дня прошло с тех пор, как я отпустил её у озера — мокрую, дрожащую, с моим вкусом во рту. Три дня я не спал нормально, просыпаясь от собственного рычания. Снилось, как развожу её бёдра. Как вхожу — медленно, мучительно медленно, чтобы она чувствовала каждый сантиметр. Чтобы запомнила. Чтобы никогда не забыла, кому принадлежит.

Её слезы. Горячие и солёные, стекающие вниз к подбородку. Она плакала молча — это бесило и заводило одновременно. Жертвы должны кричать, должны молить, царапать стены и выть, чтобы их спасли. А она просто смотрела своими, грёбанными зелёными глазами, пока я трахал её рот, и в этом взгляде было столько ненависти, что у меня до сих пор стояк, стоит только закрыть глаза.

Внутри всё оборвалось. Три месяца контроля — к чёрту. Мои пальцы впились в побелку, ногти крошили штукатурку. Я хотел выбить дверь. Просто войти. Схватить её за горло, вжаться в стену и сказать: «Я вернулся. Ты помнишь мой вкус?»

Я почти сделал это.

Рука уже лежала на ручке. Нога — готова ударить. Но что-то остановило. Не совесть — у меня её нет. Не страх. А расчёт. Если я ворвусь сейчас, она закричит.

Я убрал руку. Позже.

Мэттью написал мне СМС, что подпольные бои в ангаре уже возобновились. Я не помню, как я добрался до ангара, я включился уже на ринге.

Парень напротив — Уолтер. Второй курс. Высокий, накачанный, с квадратной челюстью и тонкими как нитки губами. Он думал, что я новенький, которого можно размазать. Он улыбался, когда мы надевали перчатки. Подмигнул своим дружкам.

Я не улыбался. Толпа скандировала моё имя, но я лишь улыбался.

Уолтер пошёл в атаку первым — резко, громко, с выкриками. Два удара в корпус. Один — в голову. Я пропустил первый. Второй. Третий заблокировал. Его удар был силён, но предсказуем. Я всего лишь хотел, чтобы он понюхал запах победы.

А потом он сказал:

— Слышал, ты сидел на игле всё лето.

Я не знаю, откуда он это взял. Может, слухи. Может, просто хотел задеть. Но внутри меня что-то щёлкнуло.

То, что было заперто три месяца, — вырвалось.

Я ударил его в челюсть. Один раз. Жёстко, сухо, с выверенным расчётом. Он покачнулся. Второй — в висок. Он упал на колени. Третий — добивающий, когда он уже не мог подняться. Кровь брызнула на канаты, на пол, на мои перчатки.

— Хватит! — сказал Мэтт.

Я не слышал.

Я смотрел на Уолтера. Он лежал на спине, глаза закатились, из разбитого носа текла струйка. Я хотел продолжить. Нет — не хотел. Я должен был. Потому что в этот момент я видел не его. Я видел отца. Я видел охранника с электрошокером. Я видел решётки на окнах и закрытую дверь.

Меня оттащили. Двое. Я не сопротивлялся. Перчатки были в крови. Мои костяшки — в крови. Лёгкие горели. Злость внутри начала утихать, но не мысли о моей Бусинке.

Я посмотрел на Уолтера, которого уже поднимали с пола.

— Он жив, — сказал я голосом, в котором не было ничего человеческого. — Мог бы и не быть.

Я выбивал из него всю дурь, чтобы выбить из своей головы мысли о ней.