8. Бусинка

Серое небо, промозглый ветер,

Лилии пахнут гнилью и смертью.

В доме снова стало тихо. Девочки спали в гостевой — я на этом убедительно настояла. Дана спорила, хотела остаться со мной, хотела сесть у моей двери с ножом для мяса и делать вид, что она меня защитит. Милая попытка, но если он решит войти, никакой нож не поможет. Я это уже усвоила.

Я поставила девочкам ультиматум: либо они в гостевой и запирают дверь, либо у себя дома. Дана сначала возмущалась, но сдалась.Лилит сразу же приняла всё сказанное. Жаль, что я не могу выбрать то же самое для себя.

Мне двадцать. В этом возрасте мои подруги трахаются с парнями, пьют дешёвый алкоголь и жалуются на экзамены. А я выбираю гробы. Оказывается, это отнимает чертовски много сил. Физические тоже, но больше душевных. Когда смотришь каталог и понимаешь: здесь будет лежать человек, который растил тебя, учил готовить и вытирал твои слезы. И теперь, тебе нужно выбирать, в каком дереве он пролежит следующую вечность.

Думала. Думала. Думала.

Мой персональный кошмар. Незнакомец в капюшоне. Он сломал Эштону пальцы только за то, что тот ко мне прикоснулся. Три пальца. Три хруста, которые я буду слышать до конца своей жизни. Монстр угрожал сделать нечто похуже — и другим. Но меня не тронул. Даже когда я стояла перед ним голая, дрожащая с ножницами в руке, готовая вскрыть ему глотку.

Он мог сделать что угодно, но не сделал.

Почему?

Этот вопрос крутился в голове, как заевшая пластинка. Почему он не тронул меня? Почему он играет со мной вместо того, чтобы... что? Убить? Изнасиловать? Сломать мою личность? Что же ему нужно на самом деле? И всё таки у меня нет доказательств того, что это не он убил мою бабулю.

Мысли затянули меня в сон как в болото. Я не заметила, как провалилась в полудрёму — туда, где бабушка ещё жива, а моя самая большая проблема — сдать сессию. А потом проснулась, и ничего не изменилось.

Похороны назначили на полдень. Миссис Саунс — та самая соседка, которая приносила мне чай, — помогла с деталями. Я была благодарна. Не показала, конечно. У меня иммунитет на проявление слабости перед посторонними. Этому меня научила жизнь. Мать, которая сбежала. Отец, который остался. И все мужчины между ними, которые пытались меня сломать, но сломали только моё доверие.

Бабушка была единственной, кто принимал меня такой, какая я есть.

Теперь её нет и придётся научится с этим жить.

Я надела чёрное платье в пол — широкое и длинное почти до пяток. Оно скрывало всё и даже мою дрожь. Я провела расчёской по волосам, рассматривая синяки под глазами. Бабушка говорила, что всегда нужно хорошо высыпаться, ведь каждую бессонную ночь видно на моем лице. Что ж, теперь все увидят, но мне плевать, я имею на это право.

— Ари? — Лилит заглянула в комнату. Чёрное платье, волосы собраны в низкий пучок, перевязанный лентой. Она выглядела как на похоронах собственной бабушки, хотя Агнес была ей никем. — Такси ждёт.

— Иду.

Я взяла фотографию бабушки. Ту, где она молодая, смеётся, запрокинув голову. Дедушка тогда только что рассказал что-то неприличное — я помню эту историю. Бабушка краснела, когда её пересказывала.

Теперь она не покраснеет никогда.

Кладбище Гранари встретило нас серым небом и ветром, который пробирался под платье, трогал кожу холодными пальцами. Здесь пахло смертью и увядшими цветами. Этот запах застревает в горле и не выходит.

Народу было мало. Две бабушкины подруги из детства — они выглядели так, будто оплакивали не Агнес, а собственную молодость. Миссис Саунс. Пара человек, которых я не знала. И мужчина, которого я видела впервые.

Он стоял поодаль, под старым деревом. Худощавый, седой, в безупречном сером костюме. В руках — портфель.Вероятнее всего адвокат. Бабушка говорила о нём с теплотой — редкая честь для неё.

Отец не пришёл.

Я не удивилась. Совсем. Когда священник начал говорить, я смотрела на венок из белых лилий с лентой «Спи спокойно, мама». Он прислал цветы. Он, мать его, прислал цветы, но не соизволил приехать. Даже на похороны собственной матери.

В груди закипело что-то горячее. Не похожее на горе. Злость. Чистая концентрированная злость, которая держала меня на плаву. Я ненавижу его. Ненавижу за то, что он заставил меня это делать в день, когда я должна была только скорбеть.

Лилит сжала мою руку. Дана стояла с другой стороны — выпрямив спину и опустив лицо вниз. Они были здесь и были рядом со мной. И за это я их любила больше, чем могла выразить.

Священник говорил о вечно жизни, о милосердии, о том, что Агнес Синклер теперь в лучшем мире. Я смотрела на гроб — тёмное дерево, полированное до блеска, — и вспоминала, как бабушка многому меня учила. Как ругалась на отца, когда тот забыл мой подарок. Как она шептала: « Ты сильнее, чем ты думаешь, Ариана.»

Я запомнила, бабуля.

Когда гроб наали опускать в землю, я бросила первую горсть. Земля ударилась о крышку с глухим стуком, и этот звук остался во мне. Навсегда.

Внутри была пустота. Такая огромная, что смогла вытеснить место для слез. Я не плакала, а просто стояла и чувствовала, как что-то во мне затвердевает, как смола. Может, это и нормально.

Но, если я услышу ещё одно воспоминание — пузырь внутри меня лопнет. Я расплачусь и навряд-ли кто-то сможет меня успокоить.

Я держалась. Пока что.

После службы, когда люди начали расходиться, мужчина подошёл ко мне. Вблизи я заметила, как дрожат его руки. Старость или утрата? Может, и то, и другое.

— Мисс Синклер, — его голос дрожал так же, как руки. — Мои соболезнования. Я друг Агнес и её адвокат — Август Мартинез. Она была... она была особенной женщиной.

— Ваша бабушка просила передать вам кое-что. — Он открыл портфель и достал конверт. Плотная бумага, сургучная печать. Старомодно. Бабушка любила подобное. — Это завещание. Дом и всё имущество переходят к вам. Ваш отец не упомянут. Агнес очень настаивала на этом.

Я взяла конверт. Он был тяжёлым. Не весом — смыслом.

— Это ещё не всё. — Он помедлил, снова потянулся в портфель и достал второй конверт. Поменьше, простой почтовый, без печатей. — Она сказала: «Когда придёт время, отдай это Ариане». Думаю, время пришло.

Я взяла конверт.

Обычная бумага. На лицевой стороне — моё имя, написанное бабушкиным почерком. Крупным, округлым, с завитушками. Она всегда говорила, что я пишу как курица лапой, а сама выводила буквы так, будто рисовала.

— Что там? — спросила Лилит, когда мистер Стоун отошёл.

— Не знаю.

Я вскрыла конверт ногтем. Внутри оказался листок, сложенный втрое. И старая фотография. Я вытащила сначала фото.

Чёрно-белое, с выцветшими краями. На нём — молодая женщина с тёмными волосами, собранными в пучок. Она держала на руках младенца. Рядом стоял мужчина — высокий, широкоплечий, с идеально завязанным галстуком. Он обнимал женщину за талию.

Я не узнала никого.

Перевернула фото. На обороте — дата и подпись бабушкиным почерком: «Милана, Джереми и маленькая Ариана. 2006».

— Что за чушь? — прошептала я.

— Ари? — Дана заглянула через плечо. — Это ты маленькая?

— Это не я. — Мой голос сел. — Смотри на дату. 2006. Мне тогда было пять лет. Но эта девочка — не я и это не мои родители.

Я всматривалась в лицо младенца. Круглые щёки, темные волосы, приоткрытый рот. Я была блондинкой в детстве. Светлые, почти белые волосы до плеч. Это не я.

— Тогда кто это? — спросила Лилит.

Я развернула листок.

«Ариана, если ты читаешь это — меня уже нет.

Я должна была рассказать тебе правду раньше. Но боялась. Боялась последствий, которые могли быть.

У твоего отца была сестра. Её звали Амелия. Она родилась за два года до него. И она исчезла, когда ей было двадцать. Джереми было тогда восемнадцать.

Я искала её — все время, что мне было отведено. Я практически ничего не смогла найти, кроме дневников моих детей. Эту историю я не могу рассказать тебе вслух, но я хочу, чтобы ты поняла, что произошло тогда. Я не успела этого сделать, Ари.

В шкафу в моей спальне, за нижнним ящиком, есть тайник. Там ты найдёшь всё нужное, я стала слишком стара, чтобы продолжать.

Осторожнее, будь осторожнее.

Я люблю тебя. Прости, что не сказала при жизни.

Твоя бабушка Агнес».

Я прочитала письмо три раза и каждый раз слова не менялись.

— У моего отца не было сестры, — сказала я вслух. — Он единственный ребёнок. Я всегда так думала.

— Ари... — Дана взяла меня за руку.

— У моего отца нет сестры, — сказала я вслух. — Он единственный ребёнок. Я всегда так думала.

— Он мне не говорил. — Я сжала письмо так, что оно смялось. — Никогда. Ни разу. У него есть сестра, которая исчезла в том же возрасте в котором я сейчас. И он просто... молчал?

Внутри меня что-то щёлкнуло. Как затвор пистолета. Злость, которая кипела весь день, нашла новую цель. Отец. Опять отец. Все тайны ведут к нему.

— Нам нужно вернуться в дом, — сказала я, пряча письмо и фото в карман сумочки. — Прямо сейчас.

Лилит посмотрела на небо — серое, низкое, готовое разрыдаться и только кивнула.

— Если этот ублюдок следит за мной, пусть смотрит, как я копаюсь в семейных скелетах. Может, ему станет скучно, и он отвалит.

Мы ехали в такси молча. Каждая думала о своём. Я — о тайном ящике, о тайной тёте, о том, сколько ещё тайн похоронила вместе с бабушкой.

Дом встретил нас тишиной. Внутри всё ещё пахло бабушкой — чем-то неуловимо родным. Я прошла в её спальню. Шкаф. Нижний ящик. Я выдвинула его — пусто. Засунула руку внутрь, нащупала щель, отодвинула фанеру.

Дневники.

Три толстых тетради в твёрдом переплёте. И конверт. Тяжёлый, пухлый.

Я вытащила всё и разложила на кровати. На первой тетради — подпись: «Амелия. 1993-1997-». На второй — «Джереми. 1997. Не открывать без меня».

— Что это? — прошептала Дана.

— Это то, что бабушка хотела мне сказать.

Я открыла первую тетрадь. Дневник Амелии. Мелкий, нервный почерк, буквы прыгают по строчкам.

«Сегодня он снова пришёл. Джереми привёл его. Я не хотела открывать дверь, но он сказал, что если я не открою, то он расскажет маме. Я не знаю, что он ей скажет. Но я боюсь».

Я перелистнула несколько страниц.

«Я не хочу к нему прикасаться. Но брат заставляет. Говорит, что так надо. Что он ему должен. Почему он не играет с кем-то другим? Почему я?»

Руки задрожали.

— Что там? — Лилит попыталась заглянуть в дневник.

Я захлопнула тетрадь.

— Не сейчас. — Я прижала дневники к груди. — Мне нужно... мне нужно прочитать это одной.

— Ари, ты побледнела, — сказала Дана. — Может, вызовем полицию?

— Полиция не поможет. — Я поднялась. — Этот дневник — двадцатилетней давности.

Я ушла в свою комнату, заперла дверь. Села на кровать, положила дневники рядом. Первый — Амелии. Второй — Джереми. Моего отца.

Я открыла дневник отца наугад.

Его почерк я узнала сразу — аккуратный, каллиграфический, с наклоном вправо. Бабушка заставляла его заниматься с репетитором по чистописанию. «Сын бизнесмена должен писать как бизнесмен». Ирония судьбы.

«Я сделал это. Я наконец сделал это. Её больше нет. Амелия ушла. Никто не узнает. Никогда».

Сердце пропустило удар.

«Мама думает, что она сбежала с каким-то парнем. Папа злится, но в глубине души рад — одним позором меньше. Они не знают. Они никогда не узнают, что я был там. Что я видел. Что я помог».

Я перевернула страницу. Дальше — записи становились бессвязными, почти бредовыми. Слова прыгали, буквы расползались. Отец писал это в состоянии, далёком от нормального.

«Она кричала. Сначала очень громко. Потом тише. Потом просто смотрела на меня и молчала. Я не хотел, чтобы ей было больно. Я хотел, чтобы она исчезла. Это разные вещи».

Тошнота подкатила к горлу.

— Господи, — прошептала я. — Что ты наделал, папа?

Я перелистнула к последней странице. Последняя запись. Всего одна строчка.

«Иногда мне кажется, что я слышу её голос. В коридоре. На лестнице. За дверью. Она вернулась.».

Что мой отец сделал со своей сестрой? Кого она боялась? Кто убил бабушку? Что вообще происходит в моей жизни и как это все расхлёбывать?

Буду рада, если вы оставите свой комментарий с отзывом или поставите звездочку. Ваша поддержка для меня правда важна.

Так же у меня есть телеграмм канал asyavell

С добром, Ваше воплощение тьмы.