XV

Я вижу образ твой — когда далеко в поле

Клубится прах,

И в ночь, как странника объемлют поневоле

Тоска и страх.

...

И я везде с тобой, хоть ты далек от взора!

С тобой везде!

Уж солнце за горой; взойдут и звезды скоро...

О, где ты? где?

Иоганн Гёте «Близость милого»

Амра, очевидно, покинула его. Он забросил музыку, перестал слагать стихи и давно не появлялся на поэтических вечерах в Этксе. Чрева его жён оставались пусты и бесплодны, но это его не печалило. Он знал, что Рависант навещает Мейшет и Вириде и трудно было не догадаться, о чем она просит. Суав все ещё вышивала своё покрывало, не разделяла тоски Рависант и, Овейг был уверен, делала все, чтобы ничего не менялось. Она не верила в их союз, но какие надежды дремали на дне ее души – для Овейга оставалось загадкой.

Ему стала сниться Эсхейд, более прекрасная, чем она была в жизни. И, просыпаясь, он чувствовал разочарование и давно забытую горечь утраты, когда видел рядом с собой Рависант. Об Эсхейд он стал думать чаще, чем прежде, она тревожила его своим дивным образом – во сне, и отзвуками воспоминаний – когда Овейг бодрствовал. Он больше не находил ни упоения в нежных объятиях Рависант, ни необузданной страсти в жарких, пусть и неискренних, ласках Суав. Иногда ему казалось, что он – юноша, запертый в чужом гареме: вокруг полно красавиц, но ни к одной не прикоснуться, ибо наказание – смерть.

Он стал чаще видеть райских птиц, которых недолюбливал Эмхир. Хлопанье их крыльев было слышно среди ветвей дерев, птицы роняли свои чёрные перья у его окон, чёрными кометами перелетали с дерева на дерево.

Что-то звало его, что-то манило, тревожило. Анданахти больше не являлась, но просьба ее теперь казалась единственным, что могло спасти Овейга. И однажды он, ничего никому не сказав, взял из конюшни заговоренного коня и выехал из города.

Много долгих дней он странствовал по пустыне, избегая стоянок племён и караванов, подчиняясь едва уловимому чувству, далекому зову. Ветер заметал его следы, пыль гасила синеву одежд, дневной жар казался агонией разума, холод ночи – отрадной погибелью. Вскоре он уже не знал, где находится, покинул ли границы Триады, и не мог вспомнить, от какого берега реки начал свое странствие.

Он остановился недалёко от незнакомого гиблого места. Раскалённый воздух чуть подрагивал. Овейг спешился и осмотрелся. Он знал, что где-то здесь, глубоко под землею, что-то есть, быть может, то, что он ищет. Ему бы хватило сил, чтобы поднять песок и развеять его по ветру, обнажив то, что скрыто, но без разрешения тревожить Великую Дщерь было опасно. И Овейг, опустившись на колени, обратился к самой Пустыне: «Я, Ищущий, все забывший, пришел к тебе просить о помощи. Сними покровы, доверь мне тайну, отдай мне то, за чем я пришел, если оно – моё».

На несколько мгновений воцарилась жаркая неподвижная тишина. Конь тревожно заржал и ускакал прочь, взметя  тучу пыли. Поднялся ветер, казалось, дрогнула земля и песок вздыбился морской волною, золотистыми ручьями и потоками; звонкозвучным наполненный шипением, он отступил, осел и открыл взору Овейга древние руины: колонны и арки, квадраты залов, пустые купальни и... кости. Скелеты выступали из песка то тут, то там, переломанные, разбитые, перемешанные с украшениями, оружием, остатками какой-то мебели. Овейг спустился по широкой лестнице – вероятно, Дщерь открыла ему не весь дворец, – и пошел по коридору, похожему на те, что он видел в старых особняках Афлетана. На некоторых арках можно было различить полустершиеся письмена. Они казались Овейгу смутно знакомыми, но прочесть их он не мог.

Всюду ему встречались остатки внезапно почившей роскоши: обломки лир, остовы дафов, раздавленные кубки, медные и золотые блюда, потускневшие бронзовые и серебряные зеркала, оплечья, разбросанные самоцветы, серповидные мечи, монеты и остатки щитов. Овейг исходил много комнат и всюду что-то находил, но всё было не то. Он не знал, как выглядит царская цепь и где она может быть. Руины полнились шипением мелких песчинок, тревожимых ветром, древний камень быстро нагревался на солнце.

Овейг оказался в просторном зале, где почти не было костей. Только череп, словно бы вросший в основание стены, глядел на Овейга пустыми глазницами, скалясь насмешливо и горько.

«Если и здесь ничего не найду, то уеду ни с чем», – подумал Овейг.

В сундуках оставалось много золотых монет и больше ничего. Овейг поднял с пола золотое запястье, вытряхнув из него мелкую кость, покрутил в руках и бросил в угол.

«Ты, Анданахти, говоришь, что я знаю. Что я помню, – он оглянулся, почувствовав на себе чей-то взгляд. – Но я не знаю. И не помню. Что ты мне скажешь теперь? Лечь и уснуть под этими песками? Не возвращаться, пока не найду? Я и так послушен твоему приказу, хотя кто ты такая? Всего лишь жрица, сбившаяся с пути».

Послышалось хлопанье крыльев. Овейг поднял глаза и к своему удивлению увидел, как на остов колонны опустилась черная райская птица с длинным хвостом. Ее никак не могло там быть, ведь эти создания никогда не покидали садов. Птица наклонила голову, сверкнув синими глазами. Овейг, точно зачарованный, стал подходить ближе, медленно, опасаясь спугнуть. Что-то хрустнуло под его ногой. Он опустил взгляд и увидел, что из песка выступил край золотой цепочки. Тонкие звенья ее переливались на солнце. Он наклонился и поднял украшение. Оно оказалось длинным, ветвистым, странным и сложным, мелодично звенящим, и будто бы тянущим силы.

Черная птица исчезла беззвучно, не оставив даже пера.

***

Несколько недель Рависант не находила себе места: Овейг пропал, не предупредив ни ее с Суав, ни даже Гарванов Этксе. Она просила Одмунда узнать, что случилось, умоляла Скарпхедина отправить кого-нибудь на поиски, но к ней оставались глухи. Одмунд рассказал ей, что Мьядвейг Протравленная будто бы отговорила Скарпхедина искать пропавшего Овейга и предложила ждать.

– Он что-то ищет. Найдет – вернется, – спокойно говорила Мьядвейг.

– Солнце испепелило ваш разум! – восклицала Рависант и плакала от бессилия.

Настали жаркие дни. Лето было привычно беспощадным, горожане наслаждались прохладой лишь ночью, и, истомленные тяготами дня, спали на крышах. Рависант забывалась на несколько часов, чтобы все остальное время потратить на бесплодное ожидание, исполненное беспокойства.

Суав не пыталась поддержать сестру. Целыми днями ее не было дома, и Рависант начала подозревать, что Суав принадлежит кому-то другому. Еще до отъезда Овейга она заметила, что сестра выглядит веселее, жестче. Она не отказывала Овейгу в близости, но теперь вела себя так, будто делает ему большое одолжение и подлинные чувства, даже исступленную страсть забытия, которой она так легко предавалась, она, казалось, берегла для кого-то другого. Однажды Суав пришла в новом платье, и на случайный вопрос Овейга ответила, что эту ткань нашла среди свадебных подарков. Это объяснение удовлетворило его, но омрачило Рависант. Пусть она любила Овейга, терять Суав ей было больно.

Оставалась наедине со своей тревогой, Рависант ломала руки, лила слезы, молила Матерей Пустыни указать Овейгу дорогу к дому. И они услышали ее молитву.

В один из вечеров, когда Рависант в своем тревожном одиночестве сидела в комнате и перетирала синеватые цветки агаара с корицей, вернулся Овейг. Пыльный, уставший, изможденный, он рухнул на ложе, не сказав ни слова. Рависант подскочила к нему в страхе: не ранен ли?

Ни одного Мага она не встречала прежде Овейга и переживала за него, как за всякого смертного, поскольку отведенная им вечность не укладывалась в ее разуме. Ведь умерли и древние герои, и те из Гарванов, о ком рассказывал Овейг, и даже царевич Гартаам пролил свою рубиновую кровь, и плоть его склевали злые птицы.

Она попыталась снять с Овейга некоторую одежду: складки тагельмуста были полны песка, и Рависант постоянно приходилось стряхивать его с покрывал. Она развязала широкий пояс. Из него, переливчато дрогнув, выпала золотая цепочка, сегменты которой были сделаны не то в форме ветвей, не то костей, а венчали их золоченые змеиные головы, в глазницы которых были вставлены самоцветы. Прикосновение к золоту показалось Рависант обжигающим. Сдвинув красивые брови, она обмотала зловещее украшение тканью и спрятала за сундук.

Под утро пришла Суав. Увидев Овейга, она замерла на пороге. В ее глазах мелькнула тень страха, но Рависант, заметившая это, грустным голосом успокоила сестру:

– Он спит. И вряд ли скоро проснется. Но мне все же хотелось бы знать, где ты была, Суав?

– Какая разница, – она пожала плечами.

Рависант вышла с ней на балкон.

– Ты изменяешь ему с кем-то, ведь так?

– Покрывало не закончено. Я все еще принадлежу Амре и занимаюсь, чем хочу.

– Это неправильно. Как ты можешь так поступить? С ним, со мной? Он ласков, он добр к нам. Всякая девушка в Триаде мечтает хоть мельком увидеть его лицо. Мы получили больше, чем все они. И ты платишь за это такой черной неблагодарностью? Как ты можешь продавать себя за ткань и украшения, когда тебе дано так много?

Суав нахмурилась.

– С чего ты взяла, что я себя продаю? Быть может, я встретила того, кто меня по-настоящему любит.

– Но Овейг...

– Нет, Рависант, Овейг ничего ко мне не чувствует. Он любит тебя, а я в его глазах всего лишь твоя тень. Если он узнает и о том, что мы с тобой нашли его Эсхейд или что-то о моей измене... Я буду даже рада. Тебя он никогда не тронет. Прогонит меня – и я стану по-настоящему свободна.

Рависант хотела что-то возразить, но Суав не дала ей этого сделать. Она нежно сжала руки сестры.

– Пойми, Рависант, твоя мечта исполнилась, у тебя есть он, – она кивнула в сторону комнаты, где спал Овейг, – у меня же никого нет.