3 Глава

День был пасмурный, что свидетельствовало о скором дожде. Эван сидел за ярким экраном ноутбука и бездумно глядел в черные расплывающиеся буквы документов. Он не мог сосредоточиться. По началу ему мешал стук бьющейся друг о друга посуды, которую тщательно перемывала его мать, потом ему стал назойливо надоедать свистящий, завываюший ветер за распахнутым окном в гостиной; где он, впрочем, и находился. Он успел несколько раз за минут пятнадцать попросить свою мать захлопнуть это «чертово» окно и перестать перемывать одну и ту же кружку на несколько раз. Мать его была заядлой перфекционисткой, и Эван об этом знал, как никто другой. Когда он только перебрался к ней домой, сразу после громкого развода с дочкой знаменитого магната, этот материнский идеализм не попадался ему на глаза. В то время Уокер думал лишь о брошенной им жене и о ее постоянной непрерывной лжи. Он был зол, настолько, что отказывался замечать вредные, но иногда полезные для дома привычки собственной матери. А она была этому только рада, ибо видела, как сейчас напряжен и погружен в усталость ее молодой и неопытный сын. Её голова постепенно и, как ей казалось, совершенно незаметно забивалась мыслями о том, что Эван слишком много думает обо всем этом. Ведь, когда умер ее муж и его отец, она отказывалась унывать; перешла на здоровое питание, бросила привычку выпивать по выходным и решила целиком отдаться медитации. По словам Эвана она просто свихнулась, но эта женщина считала подобные отвлечения за иную силу восстановления.

Прошло несколько минут прежде чем Эван, на удивление для самого себя, вспомнил про Портенстон, из которого без оглядки бежал. В забитой голове всплыли мгновения его одиноких прогулок по пустынным улицам, запах крепкого черного кофе в маленькой забегаловке неподалеку от его офиса и яркий кислый вкус лесных ягод из знаменитого, среди любителей перекусить, пирога. Уокер машинально улыбнулся, вгляделся в открытое окно, из которого шел серый свет пасмурного небосвода. Подул холодный ветер, навеял легкий запах сырости и свежескошенной травы. Запах звал его, манил подойти, и Эван подошел. Встал со старого дивана, скрипнули ржавые пружины. На голубые глаза сразу попалось множество силуэтов. Люди, стоящие около открытых дверей своих домов, жарили барбекю и беззаботно беседовали на обыденные, непривычные для нашего Эвана темы. Он проморгался, взгляд стал пустым и безэмоциональным. В голове смешивались абсолютно разные, противоположные друг другу картинки. Заполненные улицы домашнего района и исключительно пустые домишки Портенстона. Здесь все было не так. Все было совсем иначе: добродушные дружелюбные соседи, чистые и ухоженные собаки, чаще всего именно лабрадоры, искренние улыбки, накрашенные яркой розовой помадой и бесцветным блеском с запахом приторной клубники. Ему на ум взбрело лишь одно слово...Парадокс. Это всё нереально. Этого не может быть.

Он проснулся. Тонкие изящные стрелки настенных часов указывали пять часов утра. Голова гудела, отказывалась здраво мыслить. Эван с прищуром оглядел привычную спальню. Из незашторенного окна в комнату попадали блики уличных фонарей. Единственных источников освещения в Портенстоне ночью. Кровать была пропитана холодным, вернее, ледяным потом. Ржавые пружины скрипели каждый раз, когда Эван совершал попытку присесть. В конечном итоге, окончательно устав от мерзкого протяжного воя затхлой постели, он отбросил эту затею и лег обратно. Мысли, медленно приходящие в себя, кричали ему о том, что нужно еще поспать. Что Эван недостаточно подготовлен к новому дню, если будет продолжать размышлять обо всем на свете, кроме здорового и крепкого сна. Но ведь Уокер с самого детства не имел возможности крепко выспаться: сначала мешала мать, вечно прыгающая над ним, да бы сын вставал в школу, потом отец, до каких-то пор имеющий способность разговаривать и двигаться, в один момент счел необходимым посреди ночи врываться в комнату Эвана и с наигранным, жутко неловким, энтузиазмом совершать попытки поиграть с сыном. В своей нелепой игре он не учел лишь то, что это была глубокая ночь, и его сын в это время предпочитал дремать, а не носится по дому, как угорелый худощавый сиротка.

Через пару часов ему придется топать на привычную работу, в привычный офис страховой компании. Он будет вновь и вновь разбирать стопки белых бумаг и чрезвычайно серьезно осматривать пережатую между двумя пальцами Marlboro. Это были любимые сигареты Эвана, и не только потому, что это любимые сигареты практически каждого американца. Он любил их за неповторимость вкуса, за глубину дымных затяжек и ощущение странного прилива сил, после каждого совершенного вдоха. В моменты курения Уокер наплевал даже на мнение Сьюзен, которая через боковое окно чужого кабинета просматривала, как он дымит. Её глаза сначала распахивались от недоумения, а потом на толстом лице разгорелся пунцевый румянец, свидетельствующий о её обиде. Да, она действительно могла обидеться на Уокера, человека, которому абсолютно плевать на чужие обиды, из-за его постоянного курения. И она иногда осмеливалась заявлять ему об этом, а он лишь медленно, состредоточенно кивал, но глядел при этом в горящий экран компьютера, а не на её разобиженную физиономию. Сьюзен, впрочем, отказывалась замечать его безразличие к ней. За спиной молодого и умелого работника каждой своей подруге рассказывала о том, как он наверняка хорош в постели и насколько сильно может удовлетворить её потребности за одну бессонную ночь. Подражайки верных подруг лишь часто кивали и изображали искренний интерес. При этом они успевали переглядываться, похихикивая и закатывая глаза. Но Сьюзен и это отказывалась замечать. Должен был произойти апокалипсис, конец света, чтобы она наконец заметила, насколько всем на нее плевать. И пускай этот факт довольно резкий и, кажется, печальный, жалеть ее было некому. Иногда попытки совершала Лилиан, будучи доброй и эмпатичной душой. Она старалась выводить женщину на диалог, разбирать ее проблемы и одной лишь подушечкой указательного пальца поглаживать тему ее нимфомании. Но Сьюзен с самого начала невзлюбила эту миловидную девушку. Ее раздражало в ней все, с ног до головы. Шелковистые волосы шоколадного цвета ниже груди, суженная талия и округлые бедра, её способность привлекать людей и общее свойство коммуникации, в комбинации придающее ей не только внешнюю, но и внутреннюю притягательность. Её бесил цвет ее глаз, тёмно-зелёный, практически карий, но был заметен изумрудный оттенок. Её нервировали чужие взгляды, наполненные агрессивным сексуальным желанием. Яркая красная энергия, которую замечала исключительно сама Сьюзен. Её изводил смех, искренний, звонкий, поистине женственный. Лилиан была воплощением этого слова, определенной хуманизацией всех идеалов, живущих внутри закомплексованной Сьюзен. И плевать, что она никогда не показывала этого людям, стремясь выдать себя за самолюбивую суку; все видели эту женщину насквозь. Просвечивали, словно рентгеном, и успевали смеяться за её спиной, да так, чтобы она услышала. Одни единственные Эван и Лилиан отказывались присоединяться к потенциальному кругу ненавистников Сьюзен. Она была его коллегой, ежедневно сидящей в соседнем кресле, а для нее она была кем-то вроде первого пациента; её, возможно, удачной попыткой заставить человека посмотреть на себя по-другому.

В голове Эвана прошло около пятнадцати минут, но на самом же деле незаметно протекли два часа. Он лениво встал со скрипучей постели, почувствовал, как черная домашняя футболка прилипает к мокрой спине и брезгливо поморщился. Время на душ у него еще оставалось, и Уокер принял твердое мужское решение сейчас же отправиться в ванную. Ноги слегка подрагивали, кажется, затекли из-за неподвижной позы, которую он сохранял в течение долгого времени. Эван сонно потер кулаком глаза и, слегка покачиваясь, направился в ванную. В захудалом домишке стоял запах сырости и пыли, толстым слоем покрывающей каждый столик и предмет мебели в коридоре. Эван закрывал на это глаза, убираться он не любил, и как бы не хотел скрыть эту мужскую особенность в виде ненависти к «женскому делу», получалось у него плохо. Он отдавал предпочтение уборке только при жизненной необходимости, будь то деловая встреча, назначенная у него в доме, или обыкновенная посиделка с друзьями, которых у него хоть и было не много, но они все же имелись. Эван подошел к белой обшарпанной двери, с которой краска слезала с невероятной скоростью, и распахнул ее одним резким рывком. Петли скрипнули, громко и неприятно, заставляя парня с удивлением глянуть на ржавчину. Он удрученно покачал головой, как бы сочувствующе, и прошел вглубь холодной бледной ванной комнаты. По, когда-то мраморно-белым, стенкам расползалась черная и протяженная, словно паутина, плесень. Запах был соответствующим, но Эван успел к нему привыкнуть. Он скинул с себя пропитанную потом одежду и встал в ванную. Холод пробежал по телу сковывающими мурашками, кожа покрылась красно-фиолетовыми пупырышками. И в одно мгновение яркость на теле приобрели вены, на руках, ногах и запястьях. Эван рассматривал их с особенным интересом, иногда брезгливо кривя физиономию. Он простоял так около двух минут, прежде чем включить и настроить мощные струи воды, бьющие по нему из душевой лейки. Температура была обнадеживающая, приятно-теплая, с какой-то материнской мягкостью. Эван чувствовал, как по нему стекает ночная грязь, как по бледной коже бегут плотные водяные потоки, оставляя за собой лишь чистоту и свежесть. Внезапно он ощутил ребяческую бодрость, ему захотелось расплескать всю воду, взбаламутить большую белую пену и забрызгать весь мраморный пол. Но импульсивное наваждение быстро прошло, и он вновь стал тем же угрюмым курягой, офисным работником, или просто разведенным неудачником, который закутался по пояс в белое махровое полотенце, с нелепой надписью «Dad», и вышел из ванной комнаты. Эван неспешно спустился на первый этаж, перешагивая одну скрипучую ступень, за другой. Темные тапки цвета индиго слегка прилипали к грязному полу, он слышал этот тянущийся резкий звук, словно чья-то жвачка отлипается от стола руками школьной уборщицы. В гостиной было темно из-за пасмурного неба Портенстона, по просторной комнате распространился промозглый мороз. За окном моросил маленький грибной дождик, а мокрую траву слегка потрепывал по головке ветер. Эвану вспомнился день похорон отца, такой же пасмурный и серый, ничем не отличающийся от других. Только дело было в одном из крупнейших мегаполисов штата Кентукки, а он сейчас в полной противоположности возможной цивилизации. Эван находился в безлюдном пустынном городке с постоянным дождем и мокрым асфальтом. Здесь не было и намека на шум гудящих моторов или непрерывный говор шагающих людей; звуки издавала одна лишь природа, власть стихии в Портенстоне превосходила человека в несколько раз. Если же в Луисвилле, вместе с Кристен, они могли без особенных попыток ворваться в общественную деятельность и во всю протекающую жизнь, то здесь для выхода во что-то большее, чем посиделки в местной забегаловке и бессмысленные разговоры за барной стойкой, приходилось немало попотеть. Даже мэр города, которого практически никто в самом Портенстоне не замечал, ибо тот предпочитал разделять свое общество с итальянскими монополистами на курортах, не славился вниманием и уважением. Впрочем, его терпеть не могли. И даже страховая компания, в которой Эван уже давненько работал, не стремилась заводить близкие знакомства с местной властью.

Эван медленно шагал по офисной лестнице, поднимаясь на второй этаж. То и дело из его пересохших губ вылетало неуверенное «Здравствуйте», и он тут же замолкал. Рядом проносились тени знакомых лиц, имена которых он предпочитал забыть. На его пути мелькнул силуэт Джона Тереса, самого печально-известного сотрудника Elephant Insurance. Жена умерла при родах первого и, увы, последнего ребенка. Через несколько дней после собственного рождения на этот свет, ребенок пропал. Исчез. Джон целиком погрузился в горе, после смерти жены и пропажи своей маленькой, совсем крохотной, дочурки он частенько уходил в запои. Это могли быть дневные или недельные пьянки без единой попытки просохнуть. Разговаривать о случившемся Джон не хотел, и реагировал на попытки завести разговор на эту тему от своих друзей и коллег резко, агрессивно. Мог накричать, оскорбить, бывало даже бросался чем-нибудь. Как заявлял его близкий знакомый, один раз Джон метнул в него своей любимой офисной кружкой, из которой он частенько выпивал крепчайший черный кофе. Кружка пролетела неподалеку от головы, чуть правее. Ударилась о стену и с громким грохотом разбилась вдребезги, белые осколки разлетелись по полу; звук привлек достаточно внимания. С того момента Джона стали обходить стороной. Дело было не только в переигранном страхе и людской любви преувеличивать; от Джона, помимо естественных следов запоев, исходил весьма неприятный запах. Смрад. Пот, грязь, сальные волосы и, давненько не знающее о душе, тело. Под глазами красовались темные, практически черные, синяки, а лицо обросло острой щетиной. Ворот пожелтевшей рубашки всегда был распахнут, оголяя смуглую шею с грязевыми разводами. Джон не пользовался дезодорантами или одеколонами, решив наплевать на свой внешний вид. Черные вьющиеся волосы свисали с его головы, словно сосульки. Слипшиеся и мокрые, с весьма неприятным резким запахом.

-Доброе утро. -Сухо сказал Джон, проходящему мимо Эвану. Тот удивленно поднял голубые глаза, сверкнули стекла в прозрачных очках, и он остановился.

-Доброе. Как у тебя дела, Джон? -Уокер облокотился о лестничные перила, вцепившись в них обеими руками. Он слегка поддался вперед, да бы лучше видеть загорелое опавшее лицо коллеги, и выдавил сочувствующую улыбку.

Джон помолчал, проморгался. На обескровленных губах дрогнула легкая улыбка.

-Всё в порядке, Эван, спасибо, что спросил.. Мне нужно работать. -Он кивнул, словно для подтверждения своих же слов, и ринулся вниз, на первый этаж. Это действие слегка обескуражило готового на долгий душевный диалог Эвана, но он решил не теряться. Безразлично хмыкнул, пожал плечами и, перешагнув парочку белых ступень, оказался внутри просторного светлого офиса.

Атмосфера внутри была странной, непривычной для Уокера. Везде царил легкий хаос, работники бегали с места на место, сохраняя на лице дурацкие радостные улыбки. Он словно перенесся на несколько лет назад, когда они с матерью готовились к скорому Рождеству. Ему вспомнилась вся эта праздничная суматоха: закупки нужных продуктов в больших порциях, по углам дома расставлены бутылки красного сухого вина и бурбона, который любил его отец, а еще до блеска вымытая посуда, словно Пизанская башня, выстроенная в масштабный столб. Он любил это чувство ожидания чего-то волшебного и такого.. Искреннего? И в этот раз, только успев пересечь порог минималистичного офиса, парень оказался в большом семейном доме, наполненном криками, отцовскими указами и непрерывным столпотворением. Сьюзен подскочила к нему так быстро, что Эван едва ли успел заметить ее появление. Он чуть было не вздрогнул, но быстро скрыл замешательство маской безразличия и легкой, пускай наигранной, радушности.

-Доброе утро, Сьюзен.. Не ожидал тебя увидеть. - Сарказм так и сочился из пересохших уст, но женщине, казалось, было абсолютно плевать.

По вспотевшим ланитам распространился яркий румянец. Глаза, едва виднеющися из под толстого слоя небрежно-накрашенной туши, смотрели на Эвана с легким недоумением. Она не понимала его безэмоциональной реакции.

-Доброе, ты почему такой серьезный? Сегодня же корпоратив! -Воскликнула она с чрезвычайным восторгом, ее пухлые руки, пережатые рукавами розовой водолазки, изобразили нелепые движения, отдаленно напоминающие ритуальные пляски островных племён.

Эван усмехнулся.

-Корпоратив?

-Именно! - Она, сраженная радостью и мандражем, не заметила его недоверия.

-Во сколько? - Уокер небрежно глянул на наручные часы.

-В семь вечера, там же, где и всегда. -Сьюзен широко улыбнулась. Внезапно ощутив прилив самоуверенности, женщина впилась в его руку длинными красными ногтями, обрамленными толстой розовой кожей пальцев. - Ты ведь придешь?

Он едва не вскрикнул от пронзающей острой боли. В кожу, казалось, воткнулось несколько острых иголок. Эван натянул вежливую улыбку и постарался одернуть руку; попытки были тщетны. Он ощутил, как кожа под ее цепкой хваткой краснеет, заливается кровью. Место «пронзания» начинает жечь.

-Да, Сьюзен, обязательно. -Она наконец опустила его, самостоятельно. Эван сделал несколько неуверенных шагов назад, словно испуганный кролик, и поджал губы.

-Буду тебя ждать. -Голос ее был чрезвычайно серьезен, а глаза потемнели. Она слегка прищурилась, и теперь ее взгляд абсолютно пропал. Темные ресницы, со скатавшейся тушью, закрывали ее взор, не позволяя Эвану понять, о чем же она сейчас думает. Ее наваждение внезапно прошло, и это все напоминало Уокеру признаки кататонической шизофрении.

Он махнул ей рукой, на прощание, и забежал в свой кабинет. Эван знал, что она скоро зайдет за ним, но он решил, что хотя бы несколько ничтожных минут может провести в спокойствии и тишине. Пока Сьюзен занята своими делами. Он устало опустился в кожаное черное кресло и откинулся назад. Запрокинув голову, Эван глубоко и шумно вздохнул; ему внезапно захотелось закурить. Пальцы настукивали на столе хаотичную мелодию, быструю, слегка рваную. Уокер прикрыл сонные веки и отпустил все беспокойные мысли на прогулку, пускай на короткую и ленивую, но прогулку. Он погрузился в томное, густое молчание, наполненное тишиной и прострацией. Его потенциальную медитацию сбил короткий, не назойливый стук в дверь. Казалось, словно стоящий там, по ту сторону, стукнул одними костяшками, легким движением коснувшись самой двери. Лилиан. Наверняка она - как подумал Эван. Он с тяжелым выдохом встал с кресла, ощущая себя сраным немощным стариком, и подошел к источнику звука. Он рывком распахнул дверь, голубые глаза недобро сверкнули под черной оправой квадратных очков. И это действительно была она. Та, кого он ожидал увидеть. Снова та же улыбка, зеленые, скорее ореховые, светящиеся глаза и темные шоколадные волосы, небрежно накрывающие аккуратные плечи. Естественно красива. По своей женской природе. Он машинально улыбнулся, по глупому, и отошёл с прохода, пропуская девушку внутрь.

-Извини, что я так резко, мистер Лайонел попросил передать тебе документы. - Она положила на его стол плотную стопку белых бумаг и виновато пожала плечами.

Эван расширил глаза от удивления и осознания. Жестокого осознания скорого труда. Он опустился на кресло с легким опустошением, взгляд потускнел.

-Я бы могла помочь, если не возражаешь. -Лилиан улыбнулась.

Эван взглянул на нее, с распахнутым голубым взором. В нем отражалась вся его благодарность, но в тоже время мелькала доля мужского недоверия. Он прищурился.

-Безвозмездно. Представь, что я просто альтруист. -Рассмеялась она, подходя к документам.

Эван по-джентельменски отодвинул ей стул рядом с собой и подождал, пока девушка опустится на него. Он устремил внимательный состредоточенный взор на экран горящего компьютера и задумчиво хмыкнул.

-Что-то не так?

-Нет, нет. Все хорошо. Не знаю, как начать.. Такая гора. -Он взглянул на стопку бумаг, словно на заклятого врага, намеренного его уничтожить. Эван взял первые несколько листов, передал Лилиан часть и положил несколько себе на стол.

Они переглянулись и одновременно начали работу.