5 глава

Я проснулся от того, что кто-то дышал рядом.

Не резко. Не с криком. Просто открыл глаза и понял — я не один. В кресле у окна, свернувшись клубком, спала Мира. Её голова склонилась набок, волосы рассыпались по плечам. Она была в тонком халате, босиком, и выглядела такой маленькой и хрупкой, что мне стало не по себе.

Что она здесь делает?

Я приподнялся на локтях. Боль отозвалась в позвоночнике, но я зашипел сквозь зубы и не отступил. Она не спала в своей комнате. Она сидела здесь. Всю ночь.

Почему?

Я пытался вспомнить. Ночь. Кошмар. Её голос за дверью. Я позвал её. Да, я позвал. Сказал «заходи». А потом... потом я уснул. А она осталась.

Дура.

Какая же она дура.

Я смотрел на неё. Светлые волосы падали на лицо. Ресницы длинные, чуть дрожат во сне. Губы приоткрыты. Она выглядела... спокойной. Не боялась. Не дрожала. Спала рядом с больным оборотнем, как будто это было нормально.

Может, она сумасшедшая.

Или я просто забыл, как выглядят нормальные люди.

Я откинулся на подушку. В комнате было светло — утро пробивалось сквозь шторы. На тумбочке стояли ромашки. Вчерашние. Немного увяли, но всё ещё держались. Белые, чистые, нелепые в этой комнате, которая пахла смертью.

Она принесла цветы.

Зачем?

— Чтобы в комнате стало светлее, — сказала она тогда.

Я не понял. Не понял и сейчас.

Цветы не лечат. Они не возвращают силу. Они просто... красивые. И живые.

Я снова посмотрел на Миру. Она пошевелилась, что-то прошептала во сне, но не проснулась.

Мне захотелось дотронуться до неё. Просто так. Проверить, реальна ли она. Или это очередной сон, который рассыплется, когда я протяну руку.

Я не протянул.

Я боялся.

Боялся, что если прикоснусь — она исчезнет. Или я не смогу остановиться. Или сделаю больно. Слишком много «или».

Я закрыл глаза и попытался уснуть снова. Но сон не шёл. В голове крутились мысли. О ней. О том, зачем она здесь. О том, что Намджун сказал: «Она хороший человек».

Хорошие люди не спят в креслах у кровати больных монстров.

Хорошие люди не приносят цветы в комнату смерти.

Хорошие люди не смотрят на тебя так, как она смотрела вчера. Словно видела не больного зверя, а человека.

Я не был человеком.

Я давно забыл, каково это — быть человеком.

— Чонгук?

Я открыл глаза. Мира проснулась. Смотрела на меня заспанными, сонными глазами.

— Ты не спишь? — спросила она.

— Не сплю.

— Который час?

— Понятия не имею.

Она потянулась, зевнула и вдруг замерла. Посмотрела на свои руки, потом на меня.

— Я уснула здесь.

— Да.

— Извини.

— За что?

— Что ворвалась.

— Ты не врывалась. Я позвал.

— Позвал?

— Да. Ночью. Ты стучалась?

Она наморщила лоб, вспоминая.

— Я... я просто сидела у двери. Мне приснился кошмар. Я не хотела мешать.

— Не помешала.

Мы замолчали.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.

В утреннем свете она выглядела ещё моложе. Лет на восемнадцать, не больше. Худенькая, бледная, с синими кругами под глазами. Ей тоже не спалось. Ей тоже снились кошмары.

Пожар.

Я вспомнил. Намджун говорил про пожар. Её родители погибли. Она осталась с двумя сёстрами.

— Твой кошмар, — сказал я. — Огонь?

Она вздрогнула.

— Откуда ты знаешь?

— Намджун рассказывал.

— Ах да, — она отвела глаза. — Он много рассказывал. Перед тем как я согласилась.

— И ты не испугалась?

— Испугалась. — Она посмотрела на меня. — Очень испугалась. До сих пор боюсь.

— Тогда зачем?

— Я уже отвечала.

— Я хочу услышать ещё раз.

Она вздохнула. Поправила волосы, собрала их в хвост. Потом сказала:

— Потому что я не хочу, чтобы кто-то умирал. Потому что я знаю, каково терять близких. Потому что если я могу спасти человека — я должна это сделать. Даже если мне страшно.

— Даже если этот человек не просил?

— Особенно если не просил. — Её глаза стали серьёзными. — Тот, кто просит, уже сдался. А тот, кто не просит — он борется. Даже если сам этого не понимает.

Я смотрел на неё.

Она говорила так, будто знала меня лучше, чем я сам.

— Ты слишком много обо мне знаешь, — сказал я.

— Я ничего о тебе не знаю, — возразила она. — Я знаю только то, что ты болен. И что ты боишься.

— Я не боюсь.

— Боишься. Не смерти. Боишься, что тебя не спасут. Или спасут, но ты не сможешь жить дальше. Боишься, что ты слабый. Что ты не тот, кем был.

Я замер.

Она попала в точку.

В самую душу.

— Откуда ты... — начал я, но не закончил.

— Это не трудно понять, — сказала она. — Ты смотришь на свои руки так, будто они тебя предали. Ты отворачиваешься, когда я смотрю на тебя. Ты не веришь в чудо, но ты всё ещё здесь. Ты не умер. Значит, ты хочешь жить. Просто боишься себе в этом признаться.

Я молчал.

Что я мог сказать? Она была права. Чёрт возьми, она была права.

— Ты опасная, — сказал я.

— Ты уже говорил.

— Я повторю. Ты опасная, Мира. Ты видишь то, что я прячу.

— Может, я просто смотрю.

— Смотреть тоже опасно.

— Почему?

— Потому что можно увидеть то, что не предназначено.

Она улыбнулась. Не насмешливо. Спокойно.

— Я уже увидела, — сказала она. — Ты не монстр, Чонгук. Ты просто человек, который забыл, что такое быть человеком.

— А ты напомнишь?

— Попробую.

Мы снова замолчали.

За окном пели птицы. Где-то в доме зашумели — стая просыпалась. А мы сидели в полутьме его комнаты и смотрели друг на друга.

Я чувствовал её запах. Цветы. Чай. Что-то сладкое, как мёд. Она пахла жизнью. Там, где я привык к смерти, она приносила жизнь.

— Чонгук.

— Что?

— Можно я принесу тебе завтрак?

— Я не ем.

— Нужно есть.

— Меня тошнит от еды.

— Тогда бульон. Что-нибудь лёгкое.

— Зачем?

— Чтобы ты не умер с голоду раньше, чем я тебя вылечу.

Я усмехнулся.

— Ты настойчивая.

— Я цветочница. Цветы любят настойчивых.

— При чём здесь цветы?

— А при том, что если за ними не ухаживать, они вянут. — Она встала, поправила халат. — А ты — мой самый главный цветок сейчас. Самый больной, самый колючий. Но я тебя выхожу.

Я смотрел на неё.

Она стояла в лучах утреннего солнца, босиком, в тонком халате, с растрёпанными волосами. И была красивой. Не той красотой, от которой кружится голова. А другой — той, которая греет изнутри.

— Ты не уйдёшь? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Я не уйду.

И в этот момент я поверил.

В первый раз за три года я поверил, что, может быть, я выживу.

Она ушла за завтраком.

Я остался один. Смотрел на дверь, на ромашки, на кресло, где она спала.

Моё сердце билось ровно. Не больно. Просто ровно.

Я провёл рукой по груди. Там, где обычно жгло, сейчас было почти нормально.

Неужели её присутствие помогало?

Или это мне только казалось?

Сынмин зашёл через час. Увидел ромашки, усмехнулся.

— Она принесла?

— Да.

— Красивые.

— Не отвлекайся.

Он проверил мои анализы, посмотрел на шрамы, покачал головой.

— Ничего не изменилось, — сказал он. — Проклятие всё так же в крови.

— Я знаю.

— Но ты выглядишь лучше.

— Правда?

— Правда. — Он посмотрел на меня. — Не знаю, что она делает, но это работает. Держись за неё.

Я кивнул.

Сынмин ушёл.

Через десять минут вернулась Мира. С подносом. На подносе — тарелка с бульоном, хлеб, чай.

— Ешь, — сказала она, ставя поднос мне на колени.

— Я не голоден.

— Ты всегда не голоден. Но ешь.

Я посмотрел на бульон. Прозрачный, золотистый. Пахло курицей и зеленью.

— Ты готовила? — спросил я.

— Ага. Чимин помогал. Он сказал, что ты любишь такой.

— Я не люблю. Я просто его не ненавижу.

— Значит, будешь.

Я взял ложку. Поднёс ко рту. Сделал глоток.

Тёплый. Вкусный. Почти как дома.

— Хорошо, — сказал я.

Мира улыбнулась.

— Я знала.

Я ел. Она сидела в кресле и смотрела на меня. Не отрываясь. Как будто я был самым интересным зрелищем в мире.

— Не смотри на меня, — сказал я.

— А куда мне смотреть?

— В окно. На цветы. Куда угодно.

— Я смотрю на тебя, потому что ты нуждаешься во внимании.

— Я не нуждаюсь.

— Нуждаешься. — Она наклонила голову. — Ты как тот ромашка на тумбочке. Если не смотреть, завянешь.

— Я не цветок.

— А кто сказал, что цветы — единственные, кто нуждается в уходе?

Я не нашёлся, что ответить.

Доел бульон. Отставил поднос.

— Спасибо, — сказал я.

— Пожалуйста.

Она встала, убрала посуду.

— Чонгук.

— Ммм?

— Я сегодня уезжаю.

Я замер.

— Что?

— В посёлок. Нам нужно купить вещи. Мы с Ариной и Евой.

— Зачем?

— Потому что я здесь не на один день. А у меня нет с собой ничего. — Она пожала плечами. — Я вернусь к вечеру.

— Хорошо.

— Ты будешь скучать?

— Нет.

— Врёшь.

— Может быть.

Она улыбнулась и вышла.

Я остался один.

Смотрел на дверь, на ромашки, на кресло, где она спала.

И понял, что я уже скучаю.

Она уехала через час.

Я сидел у окна, смотрел, как её машина исчезает в лесу. Внутри было пусто. Как будто она забрала с собой кусочек тепла.

— Не смотри, — сказал подошедший Юнги. — Всё равно не догонишь.

— Я и не собирался.

— А выглядишь так, будто собираешься.

Я промолчал.

Юнги сел рядом.

— Она хорошая, — сказал он. — Не жалей, что согласился.

— Я не жалею.

— Тогда что?

— Я боюсь, что не смогу быть тем, кого она заслуживает.

— А ты и не должен. Просто будь собой.

— Себя я тоже боюсь.

Юнги усмехнулся.

— Ты всегда был дураком, Чонгук. Даже когда был здоров.

— Спасибо.

— Обращайся.

Он ушёл.

Я остался один.

Смотрел на лес, на дорогу, на небо.

Мира.

Цветочная девушка с именем весеннего дождя.

Она уехала, но обещала вернуться.

Я верил.

Потому что она была единственной, кто дал мне повод поверить.