Глава 12. Инквизиция

Лошади хрипели, бьют копытами по жиже, увязая по стремена в черной каше, что еще недавно было тропой. Повозка Инквизиции, угловатая, как гроб на колесах, черная от дегтя и старости, стояла на последнем клочке твердой земли перед погружением в новое море Топи. Марк, бледный как призрак, с глазами, в которых поселилась вечная тревога, держал подпругу взмыленной кобылы. Увидев их, он не закричал, не замахал. Просто кивнул, словно ждал именно этого – группы калек и живых мертвецов, выползающих из глотки ада.

– Наставник... – голос Марка был хриплым, как у ворона. – Лошади... как приказывали. И... бальзамы. Из запасов повозки.

Альбо Дарксбёрн не ответил. Он, казалось, не замечал ни Марка, ни повозки. Его незримый взгляд был прикован к потопу. К черной, беззвучно наступающей стене воды и грязи, поглощающей последние деревья, холмы, саму память о Грязев. Руины форта Плагио позади них уже наполовину скрылись, как корабль, идущий ко дну. Воздух дрожал от низкого гула – не воды, а самой Земли, стонавшей под тяжестью пробудившегося Гнева. Небо было грязно-желтым, как гной из нарыва.

– Эдмонда – в повозку, – приказал Альбо, его голос был холоден и точен, как скальпель. Он не смотрел на умирающего алхимика. – Карл, Марк – тащите Юрия. Бережно. Он еще пригодится.

Они повиновались, движимые остатками инстинкта и страха. Карл, окровавленный, с пустотой вместо души, взял Юрия за плечи. Марк, дрожа, подхватил за ноги. Нога Юрия была ужасна – открытый перелом, кость торчала наружу, но сам он был в сознании, стиснув зубы, чтобы не кричать. Его черные глаза, полные немого вопроса, впились в спину Альбо. Эдмонда, хрипевшего кровавой пеной, втащили в повозку, как мешок с тряпьем. Внутри пахло сушеными травами, пылью, железом и... надеждой, которой не было.

Только когда повозка, скрипя, тронулась с места, увозя их от наступающей черной стены, Альбо зашевелился. Он развернул походный складной стол, застелил его грубым холстом. Разложил инструменты – не хирургические, а инквизиторские: блестящие стальные щипцы, зонд с крючком на конце, флаконы с мутными жидкостями, пачку сушеных трав, пахнущих горечью и смертью. Он подошел к Эдмонду, лежащему на лавке. Алхимик бредил, его уцелевший глаз безумно вращался.

– Горит... все горит... – булькал он. –  Марк сказал, что Корчмарь... смеялся... Ты... знал... сволочь...

Альбо не ответил. Его рука в грубой перчатке легла на обожженную грудь Эдмонда. Другая рука взяла флакон с маслянистой черной жидкостью. Он влил несколько капель в рот Эдмонду. Тот закашлялся, тело выгнулось дугой, потом обмякло. Дыхание стало ровнее, но глубже, как у спящего. Боль ушла, сменившись наркотическим забвением.

– Сон Цикады, – пояснил Альбо без эмоций, переходя к Юрию. – Глубокая стазис. Тело не чувствует, не помнит. Идеально для транспортировки груза. – Он посмотрел на торчащую кость. – Грязно. Но поправимо.

Он не просил помощи. Его движения были быстры, точны, лишены суеты. Он очистил рану едкой настойкой (Юрий лишь глухо застонал, потеряв сознание), совместил кости щипцами с леденящим душу хрустом, наложил шины из гибких металлических пластин и пропитанных смолой бинтов. Потом вколол что-то шприцем-грушей прямо в бедро. Мышцы вокруг раны перестали дергаться. Альбо вытер руки о холст.

– Он выживет. Как и ты, Карл. Раны поверхностные. Душевные... – Альбо наконец поднял голову, его капюшон был слегка сдвинут, открывая жесткую линию рта. – ...заживают дольше. Или не заживают никогда. Цена знаний.

Повозка катила по зыбкой границе тверди и новой топи. Марк правил, оборачиваясь с ужасом на черное месиво за кормой. Карл сидел на ящике напротив Альбо, сжимая в руках «Среброжил». На клинке запеклась кровь – его собственная, Рудвульфа, Лады. Символ его нового мира.

– Зачем? – спросил Карл. Голос его звучал плоским, лишенным тона. – Амир. Рудвульф. Лада. Деревня. Все... для чего? Ради этого... бегства?

Альбо поправил перчатку. На темной коже виднелся темный, почти черный, засохший мазок – кровь Лады.

– Испытание, Карл Редрих. Горнило. – Он говорил спокойно, как профессор на лекции о гниении. – Империя... ты видел ее «величие» в видениях? Солдаты, сражающиеся в войне графов и жгущие людей из страха? Магистры, спорящие о толщине пергамента, пока еретики и монстры режут провинции? Мы – труп. Но труп еще может служить. Пока Инквизиция держит гниение в узде. Грязево было опухолью. Культ, вросший в саму Топь. Живой канал для Старухи. Его нужно было выжечь. Но скальпель должен быть точен. – Его голос стал жестче. – Я мог войти с дружиной местного князя. Поднять шум. И что? Старуха проснулась бы мгновенно. Сожрала бы их всех и пол-княжества. Нет. Нужна была хирургия. Точный разрез. Маленький огонь в нужном месте. Вы – скальпель. Вы – катализатор.

– Мы... приманка? – прошептал Марк с козел, не оборачиваясь. Его голос дрожал. – Амир... его смерть... тоже часть плана?

– Кикимора была симптомом, – отрезал Альбо. – Гнойником. Его вскрытие показало глубину заразы. Ваша борьба... ослабила защиту деревни. Сделала корчмаря неосторожным. – Он кивнул в сторону Марка. – Твой поджог... неожиданно эффективный ход. Жаль невинных. Но огонь – лучшее очищение. Он завершил ритуал корчмаря не так, как тот хотел, но... результат тот же. Жертва была принесена. Топь получила свою дань... и успокоилась на время, позволив нам добраться до Сердца.

– Успокоилась?! – Карл вскочил, едва не упал от боли. Он указал кинжалом в окно, на черное месиво, поглощающее мир. – Это УСПОКОЕНИЕ?!

– Сравнительно, – Альбо оставался ледяным. – Она могла проснуться ВСЯ. От моря до Моргорода. То, что ты видишь – локальный выброс. Больной организм отторгает гнойник. Грязево – гнойник. Его поглощение – естественный процесс. Мы лишь... ускорили его. И направили гнев в нужное русло. Убили «Невесту» – ослабили якорь Старухи. Теперь она насытится этим клочком земли... и уснет. На десятилетия. Возможно, век. Мы купили Империи и остальным землям время. – Он посмотрел на Карла. – Твоя Лада... была ключом. И замком одновременно. Ее смерть – освобождение для нее и отсрочка конца для всех остальных. Необходимое зло, Карл. Единственно возможное в этом прогнившем мире.

– Необходимое... – Эдмонд зашевелился на лавке. Его голос был слабым, но ядовитым, как стрихнин. – Я... ослеп на глаз... Юрий тоже ранен... Рудвульф... мертв... Амир... сожран... И ты... говоришь... необходимость? – Он закашлялся кровавой пеной. – Мы... просто расходник? Как... твои зелья?

Альбо повернулся к нему. В его позе не было ни гнева, ни сожалия.

– Все – расходный материал, Эдмонд из Речных Земель. Ты. Я. Император. Сама Империя. Ересь – не в поклонении тварям из Топи. Ересь – в вере, что что-то имеет вечную ценность. Нет добра. Нет зла. Есть энтропия. Хаос. Гниение. И есть воля, которая пытается навести временный порядок в этом болоте. Выдернуть самые ядовитые сорняки. Отгородить трясину хлипким забором. Знаешь, что отличает Инквизитора от фанатика или глупца? Понимание тщетности. Мы знаем, что забор сгниет. Что болото все поглотит. Но мы строим его. Потому что альтернатива – сдаться хаосу сейчас. А в отсрочке... есть своя горькая красота. Шанс написать еще одну страницу в книге, которая все равно сгорит.

Юрий открыл глаза. Его лицо было пепельным от боли, но взгляд – острым, как его обсидиановый нож.

– Красота... – прохрипел он, глядя на свою закованную в шины ногу. – В костях? В крови Рудвульфа? В трупе... той ведьмы?

– В факте существования, – ответил Альбо. – Ты дышишь. Он дышит. – Он кивнул на Эдмонда. – Карл... думает. Марк... везет повозку. Империя, пусть гниющая, существует. Пока мы действуем, отсрочивая конец, мы существуем. Вот и вся философия. Жестокая? Да. Но честная. В отличие от сказок о рыцарях и вечном спасении.

Повозка выбралась на твердый тракт. Позади, на горизонте, черное пятно Топи уже слилось с грязно-желтым небом. Поглощение Грязево завершилось. Наступила зловещая, напряженная тишина. Топь насытилась. Уснула. На время.

Альбо достал из складок плаща зеленую ленту. Ту самую. Он бросил ее к ногам Карла.

– Сувенир.Напоминание о цене порядка. И о цене твоего выбора.

Карл смотрел на ленту. На кинжал в своей руке. На спящего Эдмонда, на бледного от боли Юрия, на спину Марка, сгорбленную над вожжами. Он вспоминал смех Рудвульфа. Взгляд Лады в последний миг. Шепот камней в костяном лабиринте. И слова Альбо: "Понимание тщетности".

Он поднял «Среброжил». Лунное серебро отражало больной свет заката. Оно не сверкало. Оно тускло светилось в сгущающихся сумерках, как гнилушка в болоте. Он вложил кинжал в ножны. Звук был глухим. Как крышка гроба.

Альбо Дарксбёрн откинулся на жесткую спинку сиденья, сомкнув руки на навершии посоха. Его капюшон скрывал лицо, но Карл знал – там была не улыбка. Усталость. Бесконечная, каменная усталость хирурга, который знает, что операция на гниющем теле никогда не закончится.

– Куда теперь, Наставник? – спросил Марк, его голос был едва слышен над стуком колес.

Альбо не ответил сразу. Он смотрел вперед, на дорогу, теряющуюся в грязных сумерках умирающего мира.

– Туда, где болит, Марк, – прозвучал наконец его голос, холодный и безжалостный, как ветер с могильника. – Всегда туда, где болит сильнее всего. Где нужен скальпель. Где нужен огонь. Где нужно Необходимое Зло. Вперед. В ночь. Пока она не поглотила нас окончательно. Выезжай на тракт вдоль реки и в Моргород! 

Повозка Инквизиции скрипела, увозя живых мертвецов, калек и палачей в сердце сгущающейся тьмы. А позади, на краю новой, черной как деготь, воды Топи, где утонули кости форта Плагио и сама невинность, на миг вспыхнул и погас одинокий зеленый огонек. Как прощальный взгляд светляка над могилой. Потом его поглотила вечная грязь. Наступала Ночь Инквизиторов. Долгая. Темная. И бесконечно необходимая в мире, который давно забыл дорогу к рассвету.