Глава 12

========== Глава 12 ==========

Комментарий к Глава 12

Не бечено

https://vk.com/wall-208720449_387 - Бэкхён и Кёнсу

Район Харадзюку. Токио

Омега грациозно соскальзывает со своей «железной ласточки», легко снимая шлем с головы, позволяя рыжеватым прядям рассыпаться по плечам. Бэкхён расстёгивает молнию короткого кожаного бомбера, открывая соблазнительный вид накаченной груди и подтянутого живота под полупрозрачной майкой. Упругие бёдра подчёркнуты тонкой тканью джинс, и агрессивно-дерзкие берцы с тонкой шнуровкой, завершают образ. Плавной походкой омега проходит меж шумных и ярко одетых альф и омег, привлекая всё большее внимание.

Район Харадзоку самый модный квартал города, где каждый квадратный метр тонет в неоновых огнях, отражающихся в стёклах витрин многочисленных бутиков, кафешек и магазинчиков с яркими сувенирами. Харадзюку — «Мекка» для всех модников Японии, где сосредоточено огромное количество представителей разных модных течений и субкультур, и одновременно очаровательное, ультрасовременное, экстравагантное место, непохожее ни на какое другое.

Бэкхён чувствует себя здесь, словно рыба в воде, плавно продвигаясь среди «стаек» ярких мелких «рыбёшек» и более крупных «косяков» агрессивных на вид «хищников».

Бронзовый загар в сочетании со светлыми прядями длинных волос, смотрятся эффектно, выделяя стиль «гяру» — весёлых и позитивных девушек и юношей-омег, которых порой можно спутать с гламурными западными туристами, посещающими Харадзюку. Некоторые из них машут наманикюренными пальчиками юноше, зазывая его присоединиться к их веселью, но Бэкхён, лишь улыбаясь легко, проходит дальше.

Невозможно не заметить милых малышек «сиронури», с огромными кукольными глазами, пышными накладными ресницами и невероятно белым лицом. Они словно прекрасные привидения из древних сказок и песен, застыли в своих позах, передвигаясь редко и крайне медленно. Бэкхён и с них улыбается, проходя мимо и подмигивая одной, откровенно засмотревшейся на него.

Вот только запросто пройти мимо невероятно шустрых и ярких «кигурумин», что в мягких плюшевых костюмах окружили юношу внаглую, но крайне безобидно, нарушая его личное пространство: вешаясь на шею, щебеча на ухо всякие легкомысленные словечки, хихикая громко, пытаясь затискать в плюшевых объятиях рыжеволосого омегу. Бэкхён и от них ускользнул, пожелав «игрушечным» мальчикам весёлого вечера. Его ждут совсем в другом месте. И чем ближе он подходил к указанному в документах заведению, тем мрачнее и готичнее становился стиль встречающийся вокруг.

Пышные чёрные юбки «госурори»{?}[(готическая лолита)] мелькали среди кожаных чулок и шипованных ботинок «панк-лолит», что разбавляли их мрачные ткани кроваво-алыми и бордовыми красками. Смазливые лица «вижуал кей», с их агрессивно-гламурным лоском, обилием цепей на бёдрах и шее, стильной укладкой волос, были всё же немного обманчивы — за смоки макияжем и андрогинной эстетикой скрывались альфы. Учуяв сладкий омежий аромат, они приосаниваются, затуманенным взглядом провожая рыжеволосого. Но даже и им удаётся хоть на минуту задержать внимание омеги, что почти у цели.

Переулок между Харадзюку и Омотэсандо — место, принадлежащее исключительно «сукебан», и даже концентрация запаха — сладко-пудрового и ярко-ягодного, подтверждало — это территория принадлежит омегам.

Розовые кудри и синяя матроска школьной формы никак не вязались с массивной битой на хрупких плечах девушки, что стояла у самого входа в тёмное и дымное помещение. За её спиной стояли «подруги», в столь же откровенно-дерзких нарядах, и с не менее устрашающими цепями и кастетами в руках. Но стоявшие ровным рядом мотоциклы говорили — они свои, и байкер всегда узнает товарища. Вот и розоволосая лишь подмигивает Бэкхёну, пропуская в клуб.

Сквозь плотно осевший туман курева, неоновые огни и биты глэм-рока, едва виднелась барная стойка, за которой в четыре руки работали близнецы-омеги, успевая разливать выпивку и перебрасываться словами со знакомыми клиентами. Бэкхён, вместо заказа, показывает сложенную пополам бумагу, в верхнем углу которой красовалась гербовая печать. Бармен, без слов, кивает понятливо и открывает для юноши проход за стойку, указывая на проём в конце полок.

В несколько шагов омега преодолевает небольшой склад с коробками и ящиками, оказываясь в широкой комнате, где за круглым столом, шумно и суетливо, сидели несколько молодых омег, активно и немного неряшливо разбрасывая карточки «Токайдо»{?}[настольная приключенческая игра]. Бэкхён чувствует тонкий аромат сладкого сливового вина, разлитого в тонкостенных пиалах, понимая, что омеги явно навеселе.

— Мне нужен старший омега «сукебан», — громко и твёрдо озвучил юноша, смотря на застывшие лица перед собой, хотя каждый из них понимал — просто так никого сюда не пропустят, значит рыжеволосый имел при себе «пропуск».

— Оставьте нас, — тихо приказал один из игроков низким голосом, и перед юношей оказался темноволосый и хрупкий на вид омега.

Невозможно было определить возраст мужчины, казалось он только перешагнул юношеский порог, но глаза выдавали житейскую мудрость и непоколебимую волю. Его невероятно пухлые губы и наивно-распахнутые глаза с пышными ресницами, говорили о чувственности, омега был по-своему красив и пахнул притягательно, как сладкое бисквитное пирожное.

Бэкхён слегка озадачен — образ хрупкого и молодого омеги никак не вяжется с образом лидера «сукебан» — жестокой бандитской группировки, славившейся своими дерзкими налётами и грабежами. Но стоило заговорить омеге, как первое неуверенное впечатление рассыпается прахом.

— Сядь, — резко командует тот, кивком головы указывая на подушки перед низким столиком. Бэкхён повинуется тотчас. — Кто такой?

— Бён Бэкхён.

— Знаешь меня? — рыжеволосый кивает подтверждающе.

— До Кёнсу, — тихо проговаривает Бэкхён, смотря прямо в глаза лидеру. — Но ты более известен как Дио.

— Откуда ты знаешь моё настоящее имя? — Кёнсу ничем не выдает своего удивления.

— Оно прописано в этом документе, — юноша протягивает через стол бумагу, раскладывая её поверх белоснежных карточек и ярких фишек настольной игры.

Карие глаза цвета горького шоколада скользнули по печати и подписи на документе, а после резко смотрят на юношу перед собой.

— Это должно было появиться у меня лишь в одном случае, — настороженно щурит глаза Кёнсу, и Бэкхён готов был поклясться, что слышит, как сильно бьётся сердце омеги. — Если тот, кто это подписал...

— Мёртв, — Бэкхён смотрит в ответ больным взглядом, понимая, что перед ним сейчас человек, который был неравнодушен к Тэёну. — Мой брат мёртв.

— Как? Как... он умер? — голос старшего омеги предательски задрожал, а стоявшие позади него соратники заметно напряглись.

— Наш квартал был захвачен «Якудза». Тэён погиб в перестрелке во время осады порта.

— «Якудза» в Йокогаме?! Что эти собаки там забыли? Почему сунулись на территорию «Босодзоку»?! — взгляд старшего омеги неконтролируемо заблестел от подступающих слёз, а рука, сжимающая бумагу, медленно формируется в кулак.

— Нас предали. Обманом завлекли в союз, что оказался ловушкой. Весь город оказался под властью нового оябуна, и теперь «Якудза» устанавливает там свои порядки.

— Почему Тэён... так легко на это попался? — Кёнсу даже не пытается скрыть свои злые слёзы, остекленевшим взглядом уставившись на его подпись в документе. — Он ведь не был таким... доверчивым. Кто?! Кто его подставил?!

— Бывший глава «Яматэ» — Масахито Таканэки, ныне оябун Йокогамы. Он разгромил группировку «Хангурэ», уничтожил «Босодзоку», и подло обманул «Вошинво»...

— Одного их «Триады»?! — омега смотрит изумлённо, а стоявшие позади него даже и не пытаются уйти — застыли на месте. — Да что у вас там, чёрт побери, творится?!

— Полный беспредел. Город раскроен так, как было выгодно «Якудза». Но я не успокоюсь, пока не восстановлю справедливость и не отомщу за смерть брата!

Кёнсу снова смотрит на документы в своих руках. На миг вспыхнули яркие воспоминания, заставившие сжаться сердце омеги. Взгляд альфы, искра вспыхнувшая между ними, ночь страсти, после которой никто никому ничего не обещал, но оба понимали — эта была одна из лучших ночей в их жизни. День, когда этот договор был составлен, они оба — молодые и горячие, лишь недавно ставшие лидерами совсем ещё «зелёных» группировок, пообещали друг другу защиту, если одну из них постигнет крах. Это не был союз или соглашение о взаимной помощи. Это было скорее обещание, что «Сукебан» или «Босодзоку» приютят тех, кто останутся.

— Сколько уцелело? — пора взять себя в руки и принимать решения.

— Не более полусотни. Наш лидер — Пак Чанёль, он был «правой рукой» брата, и доверял ему.

— Я помню этого альфу, но ты правильно сделал, что пришёл сам — альфам сюда путь заказан. Тебе же скажу ждать. Но и томить тебя мы не будем. В память о твоём брате... о Тэёне, я не откажусь ни от своих слов, ни от обещаний, что давал ему, — омега выдыхает тяжело, снова опуская свой горящий, но подёрнутый глубокой печалью, взгляд. — А теперь — оставь меня... оставьте все! Дайте... побыть с этой утратой одному.

Бэкхён покидает Харадзюку, что сияет в неоне и тонет в битах уличной музыки. Да только в карих глазах омеги красный огонь, подёрнутый прозрачной влагой. Сердце подсказывало — тот омега, что остался в комнате прокуренного бара, страдает сейчас не меньше чем он сам. Тэёна не хватает. Не хватает его тёплого и решительного взгляда, его родного и волевого голоса, его надёжных и сильных рук! Мир без брата словно чужой и чуждый, и каждый день прожитый без него — напоминание — Бэкхён жив благодаря его заботе и защите... и безграничной любви ещё одного альфы, что прямо сейчас смотрит таким глубоким и трепетным взглядом.

— Чанёль, — омега буквально падает в его объятия.

— Иди ко мне, колючий мой. Не думай ни о чём, не тревожь своё сердце этими воспоминаниями.

— Только ты меня и спасаешь от этого. Боги, как же я люблю тебя, Чани!

— Рыжик мой!..

Альфа целует своего омегу посреди всей шумной улицы, получая громкие улюлюканья и восторженные хихиканья прохожих, ну и парочки недовольных взглядов людей постарше. Да только, что им взгляды и возгласы, когда от чувств дыхание срывает и сердце разрывает грудную клетку.

— Поехали отсюда, — томно шепчет омега едва оторвавших от желанных губ. — Хочу чтоб мой альфа зацеловал меня, и «задушил» в своих объятиях этой ночью.

— Твой альфа сделает всё так, как ты и хочешь, — хрипло смеётся Чанёль, счастливый, что его рыжая бестия не поддаётся тоске и печали. Бэкхён сильный омега. Сильный и смелый. И потому он всегда добивается того, чего желает. Захотел снайперскую винтовку — она у него теперь есть. Захотел столичных союзников — они у него будут. Захотел жестокой мести — и он её осуществит.

***

Район Минато Мираи. Йокогама

Чёрная матовая Audi медленно въезжает в ворота особняка Таканэки. Юнги приехал один, без Минги и личной охраны, хоть дядя этого не одобрит — нельзя вакагасире разъезжать одному по городу, где противостояние группировок только улеглось.

Альфа ступает по белому гравию, слыша щекочущий его нервы хруст. Сердце в груди шалит — то затихая, то подскакивая до горла. Сгущающиеся сумерки и алеющий в заливе закат добавляют ещё большей тревоги. Юнги откровенно рискует, приходя к оябуну с такими новостями, но мужчина хранит в душе надежду, что Таканэки прежде всего его дядя, а потом глава «Якудза».

Во дворе полно людей: как охраны, так и рядовых членов клана. Все они приветствуют его почтительными поклонами, но настороженными взглядами. Юнги же идёт прямо, коротко кивая присутствующим.

Едва он проходит в кабинет, перед ним снова кланяются почтительно, но смотрят пристально. Юнги чувствует все острые взгляды, ощущает сгущающиеся в воздухе феромоны. Казалось, альфа вошёл в логово льва, а вокруг него шакалы и гиены, но ведь Юнги ничего нового не видел — все те же лица, которые он знает много лет, всё тот же дом, почти что родной ему, но ощущается всё совсем по-другому.

Рядом с Таканэки сидят два его главных помощника, один из которых — глава бухгалтерии клана, тут же откланялся, едва завидев Юнги.

Юнги понимает — он будет держать ответ перед оябуном, и обо всех его действиях уже знают. Здесь сегодня нет чёрных пиджаков — цветные татуировки на плотных телах мужчин переливаются причудливыми узорами и символами. Драконы и змеи, головы самураев в перекошенных яростью масках, и яркие цветы магнолии, пиона, бархатцев рассыпаются по их плечам. И всё это, как живое — шевелится, ползает, разевает пасть в сторону идущего альфы.

Таканэки кивком головы указывает ему на татами, словно собаке, приказывая сидеть. Альфа чувствует, как их обступают плотнее, но внутри нет страха, так же как и на лице. Есть только зреющее в голове решение, которое давно уже приняло его сердце.

— Я слушаю тебя, — Таканэки даёт ему возможность объяснить всё самому. Они всё же не чужая кровь, и старшему не так легко, как кажется на первый взгляд.

— Я встречался с сенатором Кимом... по личному делу.

— С каких пор мой человек выполняет твои личные поручения? — голос Таканэки становится ниже и острее.

— Я искал кое-кого. И ты сам знаешь об этом.

— Знаю, мой мальчик, всё знаю, — хищно улыбается старший. — Думал за моей спиной проворачивать свои дела?

— Я не мог заявить открыто, пока не был бы уверен в результате. Но сегодня вечером я сам шёл к тебе, моему боссу и моему родственнику, — последнее слово Юнги подчёркивает особо. — С намерением рассказать обо всём.

— Ты — часть клана, так же как и все здесь находящиеся, начиная от сайко-комон{?}[правая рука главы клана] до сятейя{?}[«младший брат», рядовой член якудза]. То, что ты — мой наследник, не даёт тебе права решать что-то вне клана. Видимо, я поспешил назначив тебя вакагасирой, по статусу твоего рождения я не могу опустить тебя в иерархии клана, но наказать могу.

— Твоё право, босс, — Юнги медленно склоняется перед дядей, но глаз своих тёмных не сводит с него.

— Принесёшь извинения передо мной и своими соратниками, — Таканэки легко поводит рукой, и перед сидящим на коленях мужчиной, кладут раскрытый белоснежный платок, и огромный нож для обряда юбицуме{?}[Юбицуме — ритуал отрезания фаланг или даже целых пальцев.]

Юнги понимает тот-час, что подразумевается под извинениями — церемония отсечения фаланги мизинца левой руки. Мужчина смотрит на старшего, и в его взгляде читается неприкрытый гнев. Он расправляет плечи, приосаниваясь, раскрытыми ладонями упираясь в свои крепкие бёдра.

— Ты... ждёшь извинений за то, что я искал... одного известного нам обоим человека? Ты ведь сам понимаешь, зачем я это сделал!

Вокруг них становится слишком тихо. Разговоры в соседних залах затихают, а горящие глаза с неприкрытым интересом смотрят только на этих двоих альф.

— Кого бы ты ни искал, и для чего бы ты это ни делал, вернее, для кого бы — не имеет значения! Ты сделал это за моей спиной, затаившись, как дворовая собака! — Таканэки начинает выходить из себя, грозно округляя спину, подавшись вперёд. — Извинись, или получишь от меня наказание!

— За то, что я пытался ради семьи? Принести извинения тебе, потому что хотел помочь матери?!

Тишину в комнате можно было резать ножом, столь плотной было напряжение в ней. Затихли все — от снующих слуг до охраны у дверей. Казалось — загорись сейчас спичка — всё полыхнёт огнём!

— П-паршивый... пёс! Гадюка, что я грел на своей груди — вот кто ты! — гремит голос Таканэки, весь сотрясаясь от гнева. Но мужчина выдыхает глубоко, сжимая кулаки до боли в пальцах. — Юнги, склони голову передо мной. Проси прощения перед своим оябуном и перед кланом. И тогда, быть может, я не буду делать то, на что ты меня обрекаешь.

Секунды текли липким потоком, а звенящая тишина нарушалась слышимым скрежетом зубов альфы. Каждый нерв Таканэки был натянут до предела, но сердце старшего, даже помимо его воли, обливалось кровью. Перед ним стоял не просто его наследник, его вакагасира, а его, как он сам искренно полагал, родной человек, которого он воспитывал с шестилетнего возраста. И сейчас видеть в этом молодом альфе столь неприкрытое неповиновение, и даже некую ненависть в его чёрных глазах, было больно его старому сердцу.

Юнги приподнялся с колен, медленно выпрямляясь во весь рост, и делает глубокий поклон в сторону старшего.

— Я приношу глубочайшее сожаление своему оябуну, что поставил личные цели выше правил клана, — твёрдо начал мужчина, смотря на заметно светлеющее лицо Таканэки. — Но никогда не признаю ошибкой моё желание обрести истинную семью. За это никто не услышит от меня слов извинений. Более того, это ты должен принести свои извинения перед моей матерю, передо мной, и перед моим покойным братом!

— Замолчи, щенок! — грузное тело Таканэки приподнимается угрожающе. — Ты переходишь черту, за которую тебе не будет возврата! Скройся с глаз моих, пока я не отдал приказ о твоём изгнании!

— Ты не сделаешь этого, потому что я уйду сам. Моя верность тебе все эти годы ничего для тебя не стоила. Ради возвышения клана я переступил через искреннюю дружбу и глубочайшее чувство, зародившееся во мне, позволив себе предательство Хосока и смерть семьи моего омеги! Но смерть брата... это то, что я не смогу простить ни тебе, ни тем более себе!

Юнги окружают слишком плотно. Он спиной чувствует тяжёлое дыхание цепных псов, готовых накинуться по приказу хозяина. Но ни они, ни сам их хозяин не устрашат его сейчас. Боги знают — мужчина пришёл в дом своего дяди с объяснением, и прежде всего, как к родному человеку. А его выставляют предателем клана, требуя позорной церемонии юбицуме.

— Моё терпение вышло, Юнги. Ты лишаешься должности вакагасира, и всех своих людей, что перейдут под моё личное подчинение. Оправляйся в Канадзава{?}[портовый район Йокогамы], там ты пробудешь ближайшие полгода, лишённый всех привилегий, без возможности общения с другими членами клана. Ты наказан, Юнги! А теперь — убирайся с глаз моих.

— Я твой наследник! Ты не посмеешь!

— Посмею. И с этой сумасбродной старухой я разберусь. Это она успела отравить твоё сознание своим ядом, и всё никак не успокоится.

Юнги белеет на глазах, сжимая челюсть и кулаки, полыхая яростным огнём чёрных глаз.

— Ты не тронешь мать! Ты... больше никогда не посмеешь тронуть моих родных! Если натравишь своих людей на неё, я пойду на тебя войной. Объявляю это во всеуслышание.

— Что ж, — странная улыбка появляется на губах старшего. — Война так война. Но сначала — попробуй выйти отсюда.

Таканэки не успел договорить последнее слово, как Юнги слышит щелчок затвора пистолета, но кто бы это ни был — это последнее, что он успел сделать в своей жизни. С быстротой молнии матовый Glock сверкнул в руках мужчины, в доли секунды поразив насмерть целившегося в него альфу. Грохот выстрелов разрывает тишину, что до этого висела в воздухе, тяжелее металла.

Большинство бросилось врассыпную, скрывая свои обнажённые спины за всем, что можно. Их нарисованные драконы и змеи, сжимались и словно прятались в цветах, трясущихся на их коже.

Юнги успел убить пятерых, пока не опустошил магазин, и берёт пистолет одного из покойников. Со двора он слышит выстрелы и голоса людей, среди которых безошибочно угадывает голос Минги — его люди пробивались к дому.

Осколки дорогого фарфора и щепки драгоценного красного дерева разлетаются вокруг от десятков выстрелов. Сам Юнги отбивается уже двумя пистолетами, локтями и коленями распихивая горе-бойцов, пожелавших пойти на альфу голыми руками. Его дядя, с искривлённым от гнева лицом, скрывается за спинами сразу нескольких телохранителей. Его гневные окрики и приказы плохо слышны в грохоте перестрелки и истошных криках подбитых пулями людей.

Ожогом опалило левое плечо Юнги, и тот сжимает зубы от дикой боли, пронзившей всё тело, но крепко сжимает пистолет не пострадавшей рукой. В какой-то момент он понимает, что через двери ему не пробиться, но не успел он подумать до конца, как автоматная очередь из пулемёта сносит к чертям двери вместе с рамой, а всех, кто был рядом — косит подчистую. Пороховой дым не успел осесть, а присутствующие — прийти в себя, как Юнги подхватывают поперёк туловища, протаскивая к выходу.

Во дворе перестрелка возобновляется с новой силой. Машина, куда был посажен альфа, резко газует, выезжая с развороченного двора, а вслед за ним ещё несколько. Люди Таканэки устремляются в погоню, но у большинства автомобилей пробиты колёса и продырявлены бензобаки. Это позволяет людям Юнги оторваться от них.

— Отправьте сообщение моей матери — оябун приказал напасть на остров, — Юнги хрипит, пока с него снимают пиджак и накладывают тугой жгут на раны, прямо поверх окровавленной рубашки.

— Уже сообщили, господин, — голос Минги доносится с переднего пассажирского сиденья. Из-за большой скорости машина круто виляет на поворотах, но она несётся вперёд, игнорируя все правила дорожного движения. — Хотя я думаю, Аси-сама предполагала что-то такое, и подготовлена. У неё достаточно сил чтобы противостоять оябуну.

— Как ты здесь оказался, Минги? — Юнги тяжело откидывается на сиденье, снова сжимая зубы от боли.

— Скажем так, босс — интуиция, — широко улыбается альфа, оборачиваясь к мужчине.

— Отличная интуиция, — слабо улыбается в ответ Юнги. — Продолжай так и дальше.

Юнги смотрит в окно, наблюдая быстро сменяющийся пейзаж ночного города, и понимает, что его увозят совсем не туда, куда он думал.

— Куда мы едем, Минги?

— В Чайна-таун, господин.

*

Автомобиль недолго петлял по узким улочкам Чайна-тауна, вскоре притормозив у чёрного входа в ночной клуб. В проходах, освещённых красными люминесцентными лампами, им встречались редкие работники клуба, чей внешний вид откровенно говорил об их роде деятельности — это был бордель для «избранных» — элитный клуб «Marin Rocket»

Юнги знал это место, но был впервые здесь, как знал и то, кому принадлежит это заведение. Альфа не мог сам двигаться быстро — Минги держал его крепко, обхватив туловище. Под своими пальцами Юнги чувствовал липкую влагу — он всё ещё терял кровь. В глазах постепенно темнело, и вытянутые удивлённо лица с заинтересованными взглядами, уже плыли перед ними.

В просторную комнату, великолепно оборудованную под медицинский кабинет, его внесли практически на руках. В полусознательном состоянии, Юнги чувствовал, как его укладывают на кушетку, как с характерным звуком режут одежду на нём. Последнее, что он ощутил — лёгкий укол иглы в вену.

Ему снился сон — странный, сумбурный, выматывающий. Снился остров матери, где вековые деревья ходили, а камни разговаривали. Он видел сам себя, под тем же семитысячилетним деревом, а татуировки на его коже ожили и стали пожирать друг друга — дракон проглотил змея, а того в свою очередь по кускам съедала голова самурая. Цветы пионов осыпались, но белая орхидея стала пускать корни. Никто и не заметил, как прозрачные корни, сливаясь с цветом самих татуировок, оплетали всё вокруг, а после — стали душить всех, похоронив под собой.

Мужчина стал задыхаться. Он понял, что орхидея пустила настоящие корни, и теперь душит и его самого.

Юнги распахнул глаза, выдыхая рвано, и ощутил странную тяжесть в левом плече — оно как будто была заморожено, и он практически не ощущал всю левую сторону своего тела. Он резко посмотрел в сторону — там сидел омега, почти мальчик, с нелепыми кудряшками, и во все свои огромные золотые глаза, смотрел на него. Позади него на узком диванчике спал Минги.

— Ты кто? — еле прохрипел Юнги, сам не узнавая свой голос.

— Тэхён, — юноша подскочил, мягко надавливая на плечи мужчины, заставляя того лечь обратно. Тонкими длинными пальцами Тэхён подцепил край повязки, и удовлетворительно хмыкнул, подмечая вслух, что кровотечения нет. — Господин, прошу Вас, полежите. Вам нужно поспать ещё несколько часов. Доктор Кан оставил меня здесь проследить за Вами. Он скоро вернётся.

Кан — личный врач Хосока, Юнги прекрасно об этом знает, только до сих пор не может связать, каким образом он получил здесь помощь и укрытие.

Минги проснулся от голоса юноши, и тут же подскочил с дивана.

— Господин, — уставший, и на вид невыспавшийся альфа, провёл здесь не всю ночь. — Как Вы?

— Бывало и лучше, — криво усмехается Юнги, но смотрит серьёзным взглядом. — Что с моими людьми?

— У нас осталось лишь три бригады, не более полтора сотен людей, — сразу говорит Минги, ничего не скрывая. — Две из них находятся в Канадзава, этот район всё ещё наш. Около пятидесяти человек — здесь, в Чайна-таун. Нас прикрыл Бо.

Юнги сразу всё понимает — Бо, человек Хосока, и видимо строптивый омега не подчиняется новому боссу, раз пошёл на такой риск. Но всё же не может поверить, что ему оказали помощь люди, которых он по сути предал.

— Остров Аси-сама подвергся нападению, — продолжил Минги, видя взволнованный взгляд Юнги. — С госпожой всё в порядке. Оябун ограничился малыми силами, видимо не хотел привлекать внимание федеральных сил. Власти до сих в полной готовности, в связи с последними событиями в городе.

— Дай мне с ней поговорить, — прохрипел Юнги, вновь пытаясь приподняться на локтях.

— Госпожа уже справлялась о Вас. С ней говорили и я и доктор Кан. Поберегите силы, Юнги-сама.

— Я сказал, дай мне с ней поговорить.

Минги с нахмуренным видом достаёт мобильный, а Юнги видит прозрачный стакан воды перед своим лицом — кудрявый омега держал его услужливо, и альфа с благодарностью выпил его, понимая, что всё это время мучился жаждой.

Голос Аси возможно был уставшим, но полон волнения. Юнги словно вживую видел её глаза перед собой — чёрные, блестящие, и в сердце мужчины разливается непривычное тепло, от которой рана в плече вроде как не так сильно ноет.

— «Обо мне не беспокойся», — говорит сиплый и низкий голос в трубке. — «Таканэки недооценивает меня. Мои люди не только здесь на острове, я давно готова к его вторжению, ведь понимала — после уничтожения «Хангурэ», он переключится на меня. Но я и подумать не могла, что ты станешь его мишенью».

— Это всё из-за меня. Если бы не моя ошибка, ничего бы этого не произошло.

— «Нет, мой мальчик. Это всё началось с ошибки твоего дядюшки — в тот самый момент, когда он отнял у меня Тэцуйя.»

— Его звали Чикара, мама. Он прожил с этим именем жизнь, полную достоинства, которого не было ни у меня, ни у кого бы то из нас.

— «Кем бы его не звали, для меня он сын, лишённый всего из-за жестокости Таканэки. Это он убил твоего брата, а ты — пощадил моё материнское сердце, не сумев сказать мне об этом, сынок. Но лишить меня и второго сына я не позволю. Юнги, ты выйдешь из игры на время».

— Нет! Что? Откуда... Кто тебе это сказал? Я соберу людей. Мы объединимся...

— «Ты едешь в Шанхай, Юнги. Это не обсуждается», — голос Аси тих, но в ней непреклонная воля и строгость. — «Хосок ждёт тебя».

— Это невозможно...

— «Дай мне время, сынок. Я не смогу защитить одновременно и тебя, и Чимина. У Хосока ты будешь в полной безопасности, Таканэки не сможет добраться до тебя».

— Он не согласится...

— «Уже согласился».

— Но как?!

— «Хосок не только твой друг, но и мой, и он мне не отказал».

Юнги замолкает устало. Плечо начинает ныть ещё сильнее, и это отражается на лице альфы. Кудрявый омега снова подскакивает со стула и выходит быстро, пока Минги стоит в ожидании окончания разговора матери и сына.

— Та-ак, что тут у нас за переговорная? — доктор Кан заходит с мягкой улыбкой на лице. За ним неуверенно переминается ногами Тэхён, позвавший доктора. — Господин Мин, Вы нарушаете постельный режим. В наказание я Вам сейчас поставлю болючий укол, — как с ребёнком разговаривает доктор.

— Я всё понял, ока, но я всё же не уверен в правильности твоего решения, — Юнги невежливо игнорирует доктора, продолжая говорить с матерью.

— «Доверься мне. Первый и единственный раз доверься», — Аси просит, но всё так же непреклонна.

— Хорошо. Я отключаюсь, ока.

Доктор, как и грозился, ставит ему несколько уколов, от которых пальцы зудели и холодело внутри — две иглы в раненое плечо, и одно в вену.

— Сейчас Вам будет достаточно холодно, господин Мин. Немного неприятно, но безопасно. Вы сможете перенести полёт безболезненно, — предупреждал его доктор, пока Тэхён укрывал альфу тёплым пледом. Тот благодарно посмотрел на юношу, и только теперь тёмные глаза Юнги подметили метку в изгибе тонкой шеи. Он вскидывает вопрошающий взгляд, от которого Тэхён чуть ёжится, но улыбается робко.

— Пуля разорвала дельтовидную мышцу, — продолжил доктор. — Со временем придётся прооперировать плечо, а пока в первое время будете принимать назначенные мной препараты, и никаких нагрузок, господин Мин, — предупреждающе строго смотрит Кан. — А это — на память, — и вкладывает в ладонь мужчины извлечённую пулю. — Берегите себя.

Врач ушёл, а Тэхён всё так же стоит, словно не решается на что-то. Юнги заговорил с ним первый, хоть и чувствовал подступающую сонливость.

— Откуда у тебя эта метка? Кем ты приходишься клану Чон?

— Я омега господина Хосока, он принял меня в свою семью, — глубокий голос юноши сквозил радостью и гордостью, когда он говорил эти слова, и глаза его лучились счастьем.

— Тогда... что ты делаешь в борделе? — резонный вопрос альфы на мгновение выбил Тэхёна из колеи, но он отвечает честно.

— Большой босс «Коулуна» прогнал меня, едва узнал о метке. Бо спрятал меня здесь на время.

— Хосок придёт в бешенство, когда узнает об этом. Я понимаю, что он не мог забрать тебя, в то время, когда сам был под прицелом своих же. Но и оставить тебя здесь — омегу своего друга — я не могу. Если ты пожелаешь, я отправлю тебя к своей матери, к госпоже Масахито Аси. Рядом с ней ты точно будешь в безопасности, а моё сердце — спокойным за тебя.

— Благодарю, господин. Но... позвольте остаться здесь. Я бы не хотел покидать Чайна-таун, потому что... господин Хосок может вернуться, а меня...

— Ты боишься, что он не найдёт тебя? — слабо улыбается альфа.

— Да, господин...

— Просто Юнги, никаких церемоний.

— Юнги, — тут же соглашается омега. — Спасибо за заботу. Могу я попросить кое о чём? — Юнги лишь смотрит ожидающе, позволяя омеге договорить. — Прошу передать господину Хосоку моё почтение, и что я молюсь за него духам моих предков каждый день, и что... я скучаю... очень.

— Передам обязательно, — широко улыбается альфа, обрывая сбивчивую речь омеги, тронутый до глубины души тем, что у его друга есть такой искренний и чистый мальчик. — Минги обо всём позаботится, Тэхён. А теперь, дай мне поспать, — слабо улыбается мужчина, здоровой рукой подтягивая плед выше.

— Поправляйтесь гос... Юнги.

Впервые альфа проводит ночь в борделе не как клиент, и это смешит его немного. Сон затягивает его глубже, и Юнги засыпает, на этот раз без сновидений. С рассветом доктор Кан будит его, ещё раз осмотрев рану и наложив чистую повязку, отпускает, поставив новую дозу обезболивающих.

С Юнги был только один телохранитель и водитель, забравший их на неприметном сером внедорожнике. Частный лайнер госпожи Масахито ждал их уже, сияя белокрыло под утренними лучами солнца, и быстро унёс на небеса.

Сомнения скребли в голове, и боль в сердце не утихала, похлеще ноющей раны. Когда у альфы будет возможность всё обдумать, он обязательно всё решит, расставит все приоритеты, хоть и знает — Чимин всегда будет стоять для него на первом месте. Казалось, ошибки допущенные альфой — неисправимы. Он сам себя загнал в угол чередой просчётов и оплошностей. Теперь каждый его шаг в прошлом, каждый его поступок, кажутся ему невероятно глупыми промашками и заблуждениями, а весь его мир — словно был искажён навязанными идеалами. Винить ли в этом кого-то, кроме него самого? Вряд ли Юнги имеет на это право. Ведь сам же и принимал окончательные решения: он сделал всё, чтобы приблизить крах «Хангурэ»; пусть он не поднимал оружия, но стоял и смотрел, как убивают семью своего омеги; он позволил всему этому случиться... он сам убил собственного брата. Незнание не отменяет ответственности. Никакая одержимость не оправдывает убийства. Никакая идея не снимает вину за предательство. Для человека, к которому он сейчас летит — он предатель. Но вот кто теперь он сам для себя? Сын, что легко отказался от матери; друг, что вероломно отступил от дружбы; альфа, что «сломил» своего омегу, доставив ему невероятную боль, — вот кто он.

*

Шанхай встретил альфу великолепным солнечным утром и той особой, присущей только этому мегаполису, энергией: неспешной и одновременно бурной, удивительной смеси Востока и Запада. «Рай для богатых и ад для бедных» — именно так можно обозначить это невероятный город, который притягивает всех — от ищущих работу фермеров до выпускников топовых университетов, стремящихся начать карьеру в крупных международных компаниях или просто желающих жить в ритме большого города. Но Юнги знает — где-то посреди этого огромного человеческого «муравейника», есть зелёный островок на реке Хуанпу — мерно и степенно втекающего в бурные воды Янцзы. Именно там расположена резиденция клана Чон.

Его встречали прямо в аэропорту, чего Юнги действительно не ожидал. Перед выходом из VIP-зала, что был оцеплен людьми Хосока, стоял сам глава «Вошинво». Мужчина делает шаг навстречу, но не подходит, смотрит пристально. Ни в глазах, ни на губах нет и тени приветливости. Впрочем, Юнги и не ожидал другого. Сам он тоже смотрит открыто, взгляд не отводит, и вся его поза говорила о готовности нести ответственность за содеянное.

Хосок и сам знает своего друга, и вовсе не ждёт опущенных плеч и поникшей головы. Сердце альфы радуется встрече и ликует при виде такого Юнги — узревшего и принявшего. Но... обида, осевшая где-то в глубине души, не даёт протянуть руку, раскрыть объятия как прежде, и позволить эмоции расплыться на губах. Да и не время сейчас для всего этого. Его друг, всё-таки друг, приехал сюда не по собственной воле, и за плечами у него проблемы похлеще их обид.

Но вот что за плечами самого Хосока, вернее кто, тоже будет посильнее всяких недомолвок. Альфа теперь в ответе не только за самого себя, но и за того, кто стоит позади него.

Юнги заметил его не сразу — глаза всё же цеплялись за острые черты родного лица и с некой радостью смотрели на знакомые татуировки. Но стоило отвести взгляд в сторону, как сердце, давно привыкшее и к жестокости и к равнодушию, взрывается и падает вниз, а глаза, сначала резко округлившиеся, прищуриваются неверяще.

Перед ним стоял мальчик, почти юноша — альфа лет тринадцати, с чёрными короткими волосами и большими чёрными глазами. В его, ещё по-детски округлых чертах лица угадывался хищный проблеск. Вся его напряжённая поза: чуть склонённая вниз голова, расправленные плечи, сцепленные руки поверх живота, слегка согнутые колени — говорила о готовности нанести удар, вцепиться в глотку противнику. Но не эта неприкрытая агрессивность удивила мужчину, а то, что в изгибе шеи красовался символ «тора» — знак клана, а на скрещенных, пока что хрупких, пальцах «зеленели» бамбуковые стебли, сквозь которые просвечивался рыжий окрас крадущегося тигра. Перед Юнги стоял призрак...

— Знакомься, — скрипучий хрипловатый голос Хосока заставляет мужчину оторваться от шокированного созерцания молодого альфы. — Мой младший брат... Чон Чонгук. Добро пожаловать в «логово», друг.