Глава 7

========== Глава 7 ==========

Порт Мотомати. Йокогама

Вой полицейских машин тонет в звуках перестрелки, что всё чётче звучат по мере приближения к порту. Ночь постепенно накрывает город, который сейчас вспыхивает огнями патрульных машин и искрами автоматных очередей. Сунуться в порт в этот момент подобно самоубийству, но Бэкхён знает все ходы и выходы и смело направляется к дороге Тюкагай. Мимо него проносятся несколько чёрных внедорожников, ныряя вместе с ним в подземный тоннель, и выныривая... прямо в ад.

Казалось, огонь вёлся отовсюду, и непонятно было кто с кем борется. Автоматная очередь изрешетила бок одной из машин, заставляя её резко завернуть, чуть не сбивая байк омеги. Бэкхён тормозит, стаскивая шлем на ходу и снимая пистолет с предохранителя, урывками отбегает к грузовым контейнерам.

— Тэён? Где мой брат?

Кто-то из отбивавшихся коротким жестом указывает влево, куда омега устремляется мгновенно.

— Бэк, стой! — голос Чанёля за его спиной перекрывает все звуки вокруг. Не прошло и секунды — его крепкие руки подхватывают омегу, прижимая к себе.

Бэкхён пытался отбиться от альфы, но почувствовав, что его не останавливают, а наоборот, ведут дальше, укрыв за своей спиной, перестал сопротивляться. Несколько десятков метров показались ему километрами, и встречающиеся на пути искорёженные и изрешечённые машины не добавляли уверенности, что здесь они найдут живых. За следующим поворотом Бэкхён увидел несколько трупов, среди которых узнал своих друзей. Он кидается к остывающим телам, понимая, что никто из них не уцелел. Чанёль быстро подбирает чужой пистолет, проверяя магазин, и прячет за пояс, крепко сжимая в руке свой «Glock».

— Идём, — альфа не даёт юноше ни минуты, тянет дальше.

В паре метров брошенная машина, ещё заведённая, а убитый водитель, заливал своей кровью руль. Чанель оттягивает воротник рубашки убитого, видя то, что и ожидал — знак Триады.

— Бэки, это ловушка, порт атакуют с двух сторон. Если сунемся туда — выхода не будет.

— Там Тэён! — истошно кричит юноша, сам не замечая, как слёзы стекают по бледному лицу — он только что видел смерть своих друзей, кровь которых обжигает его ладони.

— Именно поэтому я пойду туда, а ты не смей соваться в это! Схоронись у машины и жди.

— Нет!

— Я сказал ждать здесь! Не смей и шагу делать! — Чанёль встряхивает плачущего юношу в своих руках, пытаясь привести его в чувство, но после крепко прижимает к себе, обнимая и шепча задушено: — Я должен знать, что с тобой всё будет в порядке. Пожалуйста, Бэк, я всё смогу если буду знать, что с тобой ничего не случится, мой колючий.

Бэкхён кивает слабо, опуская руки, и смотрит альфе в глаза.

— Найди моего брата, спаси его, Чани, пожалуйста.

Мягкий поцелуй в висок, короткое объятие, и Чанёль исчезает за покорёженными баками порта.

Бэкхён правда пытался делать всё, как велел ему альфа — затих за приоткрытой дверью внедорожника, прижавшись спиной к колесу, пытаясь рассмотреть в сгущающейся темноте очертания порта. Но нервы не выдерживали, и каждый выстрел, каждая раздавшаяся эхом автоматная очередь, скрежет разбивающихся машин, казался взрывом атомной бомбы. Секунды казались бесконечными, минуты растянулись на часы, хотя с ухода Чанёля прошло не более получаса. Омега не выдержал — рывком вытянул тело водителя, садясь за руль, чувствуя, как сгустившаяся кровь убитого липнет к пальцам, и жмёт педаль газа в пол.

Порт проносится мимо него в размытом спектре, несколько пуль попадают в заднее крыло автомобиля, но Бэкхён видит то, из-за чего рисковал жизнью — своих альф. Сердце юноши уже готово разорваться на части от дикого волнения, когда видит, как волочат по земле его брата сразу двое его соратников, а Чанёль прикрывает отступление, выпуская пули одну за другой в сторону склада контейнеров.

Скрежет шин и запах жжённой резины смешивается с запахом крови и звуками стрельбы. Дверца распахивается на ходу, и рыжеволосый омега кричит, что есть силы:

— В машину, быстро!..

Бэкхён плачет в голос, но крепко сжимает руль и выжимает из спидометра максимум, не тормозя, даже когда таранит пустые баки, раскоряченные машины и даже одну патрульную. Он зовёт брата, слыша его болезненные стоны, видя в зеркало заднего вида, как потемнели его красные волосы от крови, а лицо побелело мертвецки.

Омега тормозит лишь у самого побережья, понимая, что теряет брата, и до больницы его не довезут живым. Тэён пришёл в сознание лишь раз, ясным осознанным взглядом посмотрев на омегу, а после — на дрожащего Чанёля.

— Он спас тебя, сам того не зная, — слова еле срывались с окровавленных губ. — Особняк Паков в осаде, они никого не пощадят...

— Брат, нет!.. Не оставляй меня, Тэён! — юноша еле дышит, а от слёз ничего не видит. — Пожалуйста.

— Нас предали, Бэк. Предал Таканэки... предали китайцы, но и им настанет конец, их задавят «Якудза», — хриплый смех лишает парня последних сил, и омега судорожно шепчет помолчать, беречь силы, но Тэён, на последнем издыхании тянет руку к Чанёлю, что опускается на колени рядом с ним, а после вкладывает в его ладонь руку своего брата, не произнося более ни слова.

Остекленевшие глаза устремляются в ночное небо, а душа покидает бренное тело, возносясь к небесам, оставляя на земле рыдающего брата и скорбно склонившегося друга.

Рука всё ещё в руке, и Чанёль лишь сжимает ладонь омеги крепче. Но Бэкхён не реагирует, лежит на груди мёртвого брата, захлёбываясь в рыданиях. И всё же его отрывают от тела, медленно притягивая к другой груди — широкой и тёплой, где бьётся сердце, Бэкхён чувствует это... чувствует своего альфу, его любовь и заботу, а рука до сих пор в руке. Это самое правильное, что сделал брат перед смертью, вручив его Чанёлю, и омега не отнимет руки никогда... до конца своих дней.

***

Серая машина сенатора стоит битый час в пробке — все дороги перекрыты, движение приостановлено, повсюду патрульные машины с включенными сиренами, но в районе Яматэ спокойно — не слышно выстрелов, не чувствуется паники. По радио каждые полчаса передают об обстановке в городе и о том, что окружные власти рассматривают вопрос о введении чрезвычайного положения. На дисплеях огромных плазменных проекторов и в витрине ближайшего торгового центра, Намджун видит транслируемые на весь округ выпуски новостей, где показаны кадры перестрелки из порта Мотомати. Ведущий новостей упорно повторяет, что ситуация под контролем силовых структур города и просит не волноваться.

Телефон сенатора разрывается от входящих звонков — штаб-квартира «Комэйто», партии, которую Намджун создал собственными силами, уже проводит экстренное совещание без своего лидера. Альфе сейчас нужно бы использовать ситуацию, развернуть всё в свою выгоду и не сходить с экранов этих самых огромных плазменных панелей, говоря твёрдым поставленным голосом о том, что власти пойдут до конца и не допустят засилья преступности в городе. Но вместо этого сенатор Ким разворачивает свой автомобиль, под непрекращающийся гул сигналов, и сворачивает к узкой улочке, ведущей к окраинам района. Пусть будет дольше, но хоть так Намджун двинется с мёртвой точки.

Последний, отчаянный рывок — звонок человеку, которого Намджун попросил бы в последнюю очередь. На том конце провода тянут лениво-надменно:

— «Сенатор Ким? Надеюсь всё у вас готово?»

— Отзови своих людей, Таканэки! Отмени штурм особняка Пака Киро!

Тишина длится долгие и мучительные секунды, за которые сердце альфы успевает сжаться и разорваться тут же.

— «Невозможно».

— Я прошу!.. — Намджун кричит не сдерживая себя, на полном ходу лавируя между улочками и домами окраин. — Я прошу, Таканэки, не делай этого! Там Джин! — альфа на миг теряет контроль над управлением, когда произносит имя омеги, выдыхая судорожно, сжимая телефон побелевшими от напряжения пальцами. — Там мой супруг! На этой грёбаной помолвке мой омега!

Снова тишина, но теперь Таканэки выдыхает долго. Слышны приглушённые окрики и хлопки дверца машины.

— «Мне жаль».

Это всё, что услышал альфа, прежде чем прозвучали короткие гудки и связь оборвалась. Мир снова темнеет перед его глазами, и дыхание сбивается, когда Намджун тормозит машину, попав в тупик одной из улочек. На него непонимающе косятся пожилые бабушки и дворовые кошки, сидящие на небольшой лавке, решая меж собой, кто этот странный водитель и не нужна ли ему помощь. Да только никакие силы не могут сейчас помочь мужчине, в бессильном отчаянии сжимающему обшивку руля. Злые слёзы скапливаются в уголках драконьих глаз — Намджун понимает насколько он беспомощен и глуп. И так несправедливо, что именно в этот момент, находясь в абсолютном тупике, осознавая всю свою слабость, он понимает насколько глубоко и сильно он любит! Любит своего омегу! Каким идиотом он был, собственными руками разрушая самое прекрасное, что было в его жизни — их любовь, их семью, лишая своего омегу нежности и заботы, не позволяя быть полноценным, не разрешая иметь детей!

Намджун потерял всё, потому что потерял Джина. Но в голове что-то щёлкает, и дрожащие пальцы набирают непривычный номер, а прояснившийся взгляд словно видит выход из тупика.

На том конце долгие длинные гудки... И всё же принимают вызов.

— Господин Киро?..

***

Звонок на мобильный накаляет и без того натянутые нервы — Юнги взбешён! Всё уже началось не по его плану, его дядя вывел на улицы города «Троянского коня»{?}[Троянский конь — это идиома, обозначающая хитрую ловушку, замаскированный обман, губительный подарок]. То, что так искусно маскировал под Триаду, на самом деле — одна из самых крупных и могущественных преступных группировок мира, японская мафия — «Якудза». Под самым носом Большого босса, что так слепо и неразумно доверился Таканэки. Юнги признаёт — здесь и его вина, он вовлёк в это своего друга, но надо признать и то, что глава «Яматэ» использовал не только китайцев, но и его самого, своего единственного родного человека, своего наследника.

— «Какого дьявола, Юн?! Что, блядь, здесь происходит?! Мать вашу семейку, Юнги!»

Хосок орёт на фоне выстрелов, но позже доносится хлопок захлопывающейся двери и тишина словно Чон в машине.

— «Почему порт атакуют «Якудза»? Как мне всё это понимать?»

— Стягивай своих людей в район Яматэ. Теперь в городе нам делать нечего, Хосок. Мой дядя поменял свои планы.

На том конце тишина, и это выразительное молчание громче любого крика и брани.

— «Когда я пропустил тот момент, что ты стал предателем, Юн?»— Хосок выдыхает эти слова, словно ядовитый дым из лёгких. — «Почему ты поступил так со мной?»

— Ты сам поймёшь, что так будет лучше. Ты всё ещё мой друг, Хосок, но говорить о цели, которую мы так долго добивались, я не мог даже с тобой. Ты должен понять.

— «Ты подставил меня, Юн... не Таканэки. Ты воспользовался моим домом, как прибежищем «Якудза», тем самым плюнул на доверие и дружбу».

— Нет! «Триада» будет только в выигрыше, и ты тоже! Вы разом избавитесь от всех шаек в Йокогаме.

— «В память о нашей дружбе я выполню свою часть уговора — спасу твоего омегу, но больше не смей даже имени моего называть. Прощай, Юнги».

Звонок обрывается, но альфе сейчас не до друга — перед глазами пелена дикого волнения — а если не успеет, если кто-то опередит, если Хосок промахнётся?!.. Светлые прядки, карие глаза, взгляд полный решимости и аромат, что теперь навсегда в сознании альфы — образ омеги затмевает всё остальное! Пусть город потонет в крови и огне, пусть Хосок считает его предателем, всё неважно! Сейчас всё неважно!

***

Зал тихо пустеет, а людей во дворе ставится почему-то больше. Чимин сам всё это видит, но пытается заглушить нарастающее волнение в груди.

В саду и перед парадным входом какая-то тихая суета, короткие разговоры и слишком много чёрных пиджаков — людей Киро, поспешно передвигающихся по периметру особняка.

Вонхо сжимает телефон до побеления пальцев, но выдыхает, словно собираясь с силами, перед тем как сказать:

— К чёрному ходу! Быстро!

Альфа не успел договорить, как стены особняка сотрясает грохот — стреляли из гранатомёта по верхним этажам. Второй выстрел в парадный вход разносит в щепки прихожую, но бронированные стёкла в зале выдерживают удар. Крики среди гостей, паника и грохот опрокинутых столов, и гости в ужасе разбегаются, жмутся к углам.

Во дворе полный хаос, белый гравий становится красным от потока крови убитых охранников и людей Киро. Чёрный внедорожник на полном ходу вышибает кованые ворота и сам переворачивается, с грохотом врезаясь в газон и стриженные кусты. За ним, через выбитую брешь, устремляются десятки машин, окружая особняк кольцом. Перестрелка между охраной и нападавшими велась без остановки.

Третий выстрел гранатомёта выбивает все окна в доме. Чимин кричит истошно, видя, как падают от пуль охранники папы, а его самого прижимает к полу Чикара, закрывая своим телом.

— Где Чонгук? — голос Чикары слышен как сквозь вату, видимо юношу оглушило от ударной волны. — Он должен быть с нами!

Один из охранников устремляется к лестнице, где в последний раз видели младшего сына Киро, но через пару шагов падает, изрешечённый пулями.

Сёхун затаился под лестницей, придавив своим телом Чонгука под собой. Из-за непрекращающейся перестрелки он не может поднять голову, но видит краем глаза охрану, прикрывающую Чимина, и телохранителя Акио, уводящего его в сад. Глубокий выдох, и Сёхун решается на манёвр — рывком мечется к стене, прижимая к себе мальчика. Он прячет его за своей спиной, замирая на несколько секунд, а после снова урывками бежит вдоль стены к боковому выходу. Прямо перед ним автоматная очередь изрешетила стену, заставляя его сжаться дугой, вновь закрывая маленького альфу.

— Сёхун-а, — тихий голос Чонгука мурашками пробегает по позвоночнику. Омега видит огромные, словно у оленёнка, чёрные глаза, но в них ни грамма страха, лишь волнение. Чуть дрожащие тонкие губы упрямо поджаты в решительности, а в одной руке мальчика Сёхун замечает травматический пистолет.

— Не бойся ничего, — наверное странно так говорить ребёнку посреди ужаса перестрелки и крови падающих тел, но Сёхун слышит в ответ твёрдое:

— Не боюсь.

— Молодец, мальчик мой! Ты сильный, ты самый смелый из всех кого я знаю. Но сейчас нужно стать ещё сильнее, — короткий кивок и всё тот же полный решительности взгляд, заставляют омегу улыбнуться, сжимая плечо ребёнка. — Нам нужно пройти к боковому выходу, оттуда к гаражам, ты понял меня малыш?

— Да. Не бойся, Сёхун-а, я защищу тебя.

Омега тихо смеётся, порывисто прижимая к себе маленького альфу, и клянётся вынести ребёнка из этого ада, чего бы ему это ни стоило.

Одна из дверей снесена автоматной очередью, а у стены — мёртвый мужчина, один из гостей праздника, изрешечённый пулями. Сёхун узнаёт в нём Наоки, друга мастера Чикары. Сожаление о смерти красивого омеги уступает место мыслям о спасении самих себя. В глухом проходе спокойно, а впереди замаячил просвет гаража, но звуки перестрелки были слышны и оттуда.

Машины были разворочены, одна взорвалась от пули в бензобаке, и чёрный смог скапливался под потолком. Сёхун имел доступ к автоматической системе хранения ключей автопарка, но поиск годного для передвижения авто занял драгоценные минуты. Наконец, один из седанов запиликал снятой сигнализацией, и телохранитель, согнувшись в три погибели, протискивается между раскоряченными машинами к чёрной Nissan, держа Чонгука позади себя, да только представшие перед его опущенным взором знакомые белые Nike MD, заставляют замереть в ужасе.

— Привет, цыпочка, — доносится скрипучий голос сверху, и Сёхун, медленно поднимая глаза, видит Большого босса «Вошинво». — Или мне называть тебя «дядечкой»? — насмешливо продолжает Хосок, наклоняясь вниз.

Они были окружены тотчас, словно их ждали в этом гараже.

Затвор щёлкает мгновенно, и выстрел оглушает обоих, но каково было удивление Сёхуна, когда видит перед своим лицом вытянутую детскую руку и дымящееся дуло травмата. Хосок и сам удивлён немало, и улыбка ширится на его лице, а после и вовсе смеётся, хохоча во всё горло.

— Вот так молодец! Аа-а, как мне это всё нравится! Ну привет, стрелок.

— Не подходи к нему! — омега умеет рычать не хуже альфы, обнажая клыки, которых у него нет, а сейчас он как самка, защищающая своего детёныша.

«Beretta» взлетает вверх в попытке выстрелить прямо в лицо боссу, но странная боль прошибает грудь Сёхуна и уши закладывает оглушительным выстрелом. М-1911 оказались быстрее «итальянца». Омега касается своей груди, пачкая руки в собственной крови, и непонимающе смотрит на альфу. Ноги подкашиваются, и телохранитель оседает на колени, чувствуя опускающуюся на него темноту. Но даже так, на последнем издыхании, Сёхун закрывает своим телом Чонгука, и делает свой последний выстрел, подстреливая, к сожалению, только одного из людей босса.

— Сёхун! Нет! — крик ребёнка громче выстрелов, вновь прошивших тело омеги.

Хосок наклоняется ещё ниже, смотря своим знаменитым оскалом на умирающего омегу.

— Такой красивый... — цокает недовольно альфа, — но такой непослушный дядя. Жаль... очень жаль, цыпочка.

Окровавленная рука силится поднять пистолет ещё раз, прежде чем прямой выстрел в лоб прекращает жизнь Сёхуна, а после ещё дымящееся дуло направляется на бледное и заплаканное лицо мальчика. Но ожидаемого страха он не видит, лишь ярость и злые слёзы, стиснутые зубы и желваки под скулами.

— Чёрт! Малыш, ну что ты тут делал, а? Где твой чёртов брат? Не хотел я вот так... совсем не хотел, — Хосок раздражённо прищёлкивает пальцами, опуская пистолет, и в тот же миг его запястье прошибает острая боль, заставляющая вскрикнуть альфу. — Гадёныш!

Платиновый стержень металлической ручки тонкой иглой прошёл под кожу так, что невозможно пошевелить рукой, а Чонгук набрасывается на взрослого альфу целясь в глаз. Его отшвыривают, как щенка, больно бросая на бетонный пол.

— Чёрт тебя дери, малыш! — Хосок целится здоровой рукой, опуская палец на курок, глаз не спуская с перекошенного яростью детского лица, и вроде готов выпустить пулю без сомнения, но в тот же миг перед глазами встаёт лицо другого человека... того, которого давно уже нет. Сердце альфы странно простреливает всё тем же сомнением, которым он мучается с самого утра, словно дурным похмельем. — Чёрт!

Рука ещё крепче обхватывает пистолет, выстреливая из него уверенно, а в чёрных глазах больше ни капли сомнения, когда хрупкое мальчишеское тело падает бездыханным.

*

— Чимин, — совсем тихо зовёт голос из-за ширмы, и темноволосая голова выглядывает неуверенно.

— Семпай! — Чимин подрывается, ползя к Сокджину. — Боже, Джин!

— Со мной всё в порядке, — но автоматная очередь и прогремевший взрыв подорвавшейся в воздух одной из машин, заставляет нагнуться к полу.

Вой сирен полицейских машин тонет в очередной перестрелке, а Чикара тянет обоих омег к лестнице, заставляя их согнуться в три погибели. В стене небольшая решётка, скрывающая систему вентиляции. За ней проём — узкий, тесный для двоих.

— Сидеть здесь и не высовываться... Ни звука! Я попробую найти выход, — альфа вкладывает свой пистолет в руки старшему, что смотрит на него глазами полными ужаса. — Если будут близко — стреляйте, но без надобности не выдавайте себя. Прошу вас — берегите себя.

Дрожащий Чимин пытается дотянуться до мужчины, но не успевает — Чикара со скрипом тянет резную кушетку от окна к стене, закрывая решётку, и сам скрывается из зала.

Снова оглушительный взрыв, который сотрясает стены, и огромная хрустальная люстра опасно покачивается под потолком. Затем, резкая автоматная очередь — и всё стихает, словно по приказу.

Это тишина пугает ещё больше, чем кровавая перестрелка. Чимин не дышит, не знает каким богам молиться за жизнь своих близких. Весь дом в осколках и обломках мебели, и лишь теперь Чимин может рассмотреть сквозь решётку, некогда блестевший сдержанной роскошью зал. Белые цветы изуродованными грудами лежат на полу, изысканная еда для фуршета, напитки, хрустальные бокалы — всё смешалось неприглядной массой. Но самое страшное, это когда Чимин, среди обломков, видит тела несчастных убитых: скрипача из камерного оркестра, чей белоснежный фрак залит кровью, своего дедушку, чьи ноги и грудь были прострелены пулями, официанты, друзья, гости... они все погибли на его помолвке, погибли из-за Чимина! Юноша начинает подвывать тихо, а Джин всё понимает тотчас, сжимая его крепко в руках, сам находясь в шоке от увиденного и происходящего вокруг.

— Чимин, не думай об этом. Твои родные — живы, а это самое главное, — Джин утешает юношу, сам не зная какую ложь произносит. — Твой отец и твой брат... они всё сделают, чтобы спасти тебя.

Чимин лишь кивает часто, всем сердцем желая в это верить.

В доме начинают раздаваться короткие выстрелы — люди Таканэки вошли в разрушенный особняк, добивая тех, кто спрятался или был ранен. Громкие голоса раздаются всё ближе. Казалось, омеги перестали дышать в этот момент, понимая, что в зал кто-то входит, сильнее вжимаясь друг в друга. У Джина в мозгу не укладывалось, как он, с его ростом и шириной плеч, уместился здесь, но от страха человек способен на многое, в том числе согнуться в бараний рог, чтобы затаиться от опасности.

Джин интуитивно прикрыл глаза Чимина своей ладонью, когда в зал вошли несколько альф.

Это был Юнги.

А за его спиной волокли тело высокого широкоплечего мужчины. Внутри всё обрывается, когда Джин узнаёт в окровавленном человеке Вонхо, и пропускает тот момент, когда Чимин стягивает его ладонь со своих глаз.

— Брат! — задушенный крик тонет в грохоте выстрела, когда Юнги добивает одного из пошевелившихся телохранителей, а дальше юноша забывает как дышать, видя, как его старшего брата ставят на колени.

Таканэки появился не менее эффектно — впереди него вели старшего Пака, а за ним один из телохранителей вёл Акио, что безумными от страха глазами искал своих детей.

Их бросают на пол, коленями на осколки, прижимая за плечи, заставляя согнуться и опустить головы. Киро всё же выпрямляется, несмотря на унизительные удары, прижимая к себе тихо рыдающего супруга.

— Наши дети... где они, Киро? — шепчет омега, молясь всем богам о них. — Они успели уйти?

И как ответ на его отчаянный вопрос, рядом с ними ставят их старшего сына. Акио с криком бросается к нему. Вонхо тяжело ранен и истекает кровью, дыхание его тяжёлое, учащённое, рубашка вся пропитана кровью.

Чимин глухо мычит в зажимающую его рот ладонь Джина, вырываясь из его крепкой хватки, пытаясь освободиться из надёжного плена рук и выскочить из укрытия к своим родным. Глаза юноши, что видят весь этот кошмар, готовы вылезти из орбит, а жгучие слёзы катятся по щекам и пальцам Сокджина.

— Не смотри, Чимини... пожалуйста не смотри, — Джин и сам рыдает, кусая губы, сжимая юношу крепче, а Чимин воет задушено, но глаз не закрывает.

Таканэки выступает вперёд чуть вальяжно, начищенными до блеска лакированными туфлями ступая по кровавым осколкам.

За ним тёмной тенью стоит Юнги, на лице которого лишь несколько царапин. Он прячет глаза, в них дикое волнение — Чимина здесь нет, и альфа не знает где он!

Глава «Вошинво» заходит последним. Немой вопрос Юнги, кинутый в сторону Хосока, остаётся без реакции — тот отводит взгляд полный ярости в сторону Таканэки — у него к нему много вопросов. Хосок сдерживает гнев, опуская взгляд, сверля пол под своими ногами. Глаз альфы цепляет странный след тянущийся по паркету, словно аккуратно протащили... резную кушетку к стене? Он делает медленный широкий шаг в сторону, смотрит из-под нахмуренных бровей... и понимает то, чего никто в этом зале пока не заметил. Аромат Ruger касается его тонких рецепторов, и сомнений, кто скрывается за вентиляционной решёткой у альфы нет.

— Сынок... сыночек мой, — рыдающий голос омеги заполняет пространство. — Вонхо! — несчастный родитель скидывает шёлковый пиджак, пытаясь перевязать глубокие раны сына, прижимая его к себе, как маленького.

Таканэки смотрит на них с непонятной улыбкой несколько долгих секунд, а после медленно наклоняется к ним.

— Я пожалею тебя, — ледяным голосом обращается он к омеге. — У меня тоже была мама когда-то, и любила меня сильно. Поэтому... я не дам тебе увидеть смерти собственных детей.

Моментально вскинутая рука, и прогремевший выстрел вновь взорвал тишину, а рядом с истекающим кровью сыном падает тело родителя с простреленной головой. Звук, вырвавшийся из груди молодого альфы, должен был быть воплем, но из простреленных лёгких лишь выходят свистящие хрипы, а обессиленные руки тянут мёртвого омегу к себе.

Киро с именем супруга на губах порывается к ним, но его тут же валят снова на пол, рывком поднимая голову за волосы, заставляя смотреть, но не двигаться. Бессильные слёзы катятся по бледным щекам вмиг постаревшего альфы, смешиваясь с текущей по сжатой челюсти слюной, в ярости напрягая тело, пытаясь вырваться из цепких рук людей Таканэки.

— Оставь их! Убей меня! Меня!.. Ты последняя трусливая тварь, раз вымещаешь свою ярость на неповинных людей! Оставь моих детей, Таканэки!

— Не волнуйся об этом, я тебя убью, но такой доброты, что я оказал твоему супругу не жди от меня. Ты собственными глазами увидишь гибель своего сына, своего наследника.

Вонхо еле дышит, но даже так, на последнем издыхании, прижимая к себе мёртвого родителя, он выпрямляет спину, поднимая голову, подставляя её прямо под дуло — смерть неотвратима, он проиграл и признаёт это. Но сердце его греет мысль, что Чимин и Чонгук успели спастись, и они позаботятся друг о друге. Последний раз он взглянул на отца глазами, в которых лишь почтение и благодарность...

Губы еле прошептали в последний раз: «Отец», — и темнота накрывает его.

Что чувствует отец, видя смерть собственного ребёнка? Как выразить пронизывающие всё его существо боль и отчаяние, видя, как с глухим звуком падает бездыханное тело его сына? Его старшего ребёнка, его надежду и гордость, его наследника. Вонхо лежит с пулей в голове, а Киро с дырой в сердце и пустотой в глазах — он умер сейчас вместе с ним. Но крохотная надежда теплилась в сознании, потому что младших здесь нет, а потому и умирать не страшно.

Глава «Яматэ» вновь вскидывает тяжёлый серебристый «Desert Eagle», направляя на мужчину, перед тем как добить его окончательно.

— Если у тебя и есть надежда, что твой младший сын уцелел — оставь это. Его остывающий труп лежит в гараже, рядом с телом телохранителя. Мой дорогой союзник позаботился об этом, не так ли господин Чон?

Сокджин чувствует, как тело юного омеги в его руках напрягается неимоверно. Чимин снова воет, пытаясь раскачиваться из стороны в сторону, а старший омега стискивает зубы, рыдая беззвучно. Перед глазами — детское личико с сияющим взглядом и яркой улыбкой. «Смородинка», — так он называл мальчишку, такого смелого и открытого, и сейчас представить то, что Чонгук мёртв — невозможно!

— Чимин, умоляю тебя, — шепчет Сокджин, стирая свои слёзы о хрупкие плечи юноши. — Прости меня, мой мальчик, прости, но я не отпущу тебя.

Голос Таканэки снова хрипит, когда он делает шаг ближе к своему давнему врагу.

— А твой сын омега окажется в моих руках очень скоро, потому что он здесь, в этом доме, — улыбка мужчины сквозит довольством, а глаза загораются диким огнём, когда он говорит о Чимине. — Он обязательно присоединится к вам, но позже. Сначала я поимею его... много и по-разному, долго... очень долго. А потом мои парни. Ну а после этого, так уж и быть, отпущу его.

Хохот Таканэки потонул в прогремевшем выстреле, и поникшее тело альфы падает на осколки.

А после наступает тишина.

Молчали все: Юнги лишь скрипел зубами, а глаза его с поволокой злых слёз прятались под тонкими веками, скрывая невероятную ярость от услышанного; Хосок замер изваянием, словно впервые видел убийство, будто сам не убивал, не пытал, не ломал кости... Молчал и сам Таканэки, словно в эти минуты в нём заговорило что-то похожее на совесть, но лишь на мгновение, ставшее после злорадным удовлетворением.

Джин чувствует как обмякло хрупкое тело в его руках. Возможно так оно и лучше, что Чимин потерял сознание, и старший прижимает его к себе бережно, пряча судорожный выдох в его волосах. Полоска крови тянется от носа юноши к подбородку, и Джин аккуратно вытирает ее, ощущая горячую влагу на своих щеках. Собственное унижение и насилие показались ему ничтожными по сравнению с потерей этого нежного юноши — мир Чимина рухнул у него же на глазах.

Но смерть всё ещё витала в воздухе, парила над этим разрушенным домом, словно ждала ещё одну добычу. Таканэки оборачивается к Хосоку, смотря в упор... и готовясь к новому выстрелу.

— Прежде, чем Вы сделаете это, — хрипит голос Большого босса, яростным взглядом прожигая альфу перед собой. — Вы же знаете последствия, Вы сами разрушаете то, что создавали годами, отказываясь от свободы, подчинившись «Якудза».

— Разве не есть высшая свобода, когда лишь в твоих руках полная власть? Никто и никогда не получал той свободы, что я имею сейчас.

— Вы использовали меня, использовали этот союз... к херам собачьим я его видел! Чёрт... Моими руками захватили город! — Хосок ругнулся грязно, сплёвывая себе под ноги, глаз не спуская с Таканэки. — Триада не простит Вам этого.

— Триаде плевать на всё это, — резко отвечает мужчина. — Чайна-таун остаётся неприкасаемым, а вот ты... больше не нужен. Ты более чем заменим, и на место тебя назначат другого.

Юнги делает шаг вперёд, хрустя осколками под подошвой испачканных кровью туфель, а после заслоняет собой друга от Таканэки. Немой вопрос застыл в непонимающем взгляде старшего — племянник не в первый показывает своё непослушание, но впервые так открыто.

— Ты не тронешь Хосока... И дашь ему сейчас уйти.

Старший смотрит внимательно, понимая, что, видимо, он всё же кое-что упустил, раз поведение Юнги выходит из-под его контроля. Но осознаёт ли сам Юнги степень своего непослушания? Видимо — нет, если до скрипа сжимает рукоять пистолета, показывая свою решимость.

— Не стоит оставлять недобитого тигра, — тихо шипит Таканэки, застыв на месте, пронзительно смотря в глаза Юнги. — Его клыки и когти всё ещё при нём.

— Хосок уходит... сейчас. И больше никогда «Вошинво» не будет втянута в дела клана.

— Это не тебе решать, щенок, — всё так же угрожающе шепчет старший, но после распахивает глаза, словно его осенила какая-то догадка. — Пусть уходит. Его всё равно уберут свои же, а ты ещё получишь своё наказание. Уходим! — командует Таканэки, разворачиваясь к выходу. — Сжечь всё! Взорвите этот особняк! Устройте семье Киро пышное надгробие! Пусть все вокруг знают, что «Хангурэ» уничтожено на корню! Омегу найти хоть из-под земли и доставить мне.

Юнги трясёт, но нет сил обернуться к другу. Хосок сам его зовёт, заставляя посмотреть в свои глаза.

Что сказать человеку, который был для тебя единственным живым и настоящим, с которым ты и в огонь и в воду... и который только что, по твоей вине, оказался растоптан и уничтожен? И почему в глазах Хосока не ярость и презрение, а лишь сожаление?

Они всё ещё молчат. Вокруг медленно стихает суета — люди Таканэки покидают особняк. Хосок безмолвно кивает головой в сторону, указывая Юнги на какое-то место за его спиной, а после, едва заметно улыбнувшись горько, уходит.

Сердце стучит бешено, когда Юнги смотрит за спину. Непонимание в глазах альфы длится лишь секунды, а после осознание накрывает лавиной. Несколько быстрых твёрдых шагов и кушетка отброшена резким движением, а вслед за ней и хлипкая дверца решётки. На него смотрели огромные испуганные глаза омеги, в котором он узнал супруга сенатора Кима, и он прижимал к себе бессознательного юношу.

Сердце альфы грохочет в ногах и всё тело обдаёт жаром, когда он видит Чимина. Мир вокруг начинает кружиться в странной карусели, всё смывается, всё меркнет — лица, голоса, звуки — всё перестаёт иметь смысл или, наоборот, обретает его, когда Юнги нашёл своего омегу. Он тянет дрожащие руки к нему, краем глаза замечая, как рука незнакомого омеги медленно тянется к лежащему рядом пистолету.

И это было ошибкой.

Один точный удар в лоб высекает искры из глаз Сокджина и омега проваливается в темноту, совсем не ощущая, как из его ослабевших рук забирают Чимина. Кровь из сломанного носа заливает подбородок, бессознательное тело вываливается из проёма на окровавленный паркет. Но выстрела не последовало, и последнее, что видел Сокджин — беловолосого альфу, уносящего в своих руках Чимина.

*

Юнги сжимает хрупкое тело в своих руках, совсем не ощущая его веса. Улыбается как дурак, трётся щекой о светлые пряди, пытаясь распознать ослабший от стресса аромат, словно маньяк, дорвавшийся до любимой жертвы. Пухлые губы в крови, как и маленький подбородок, и альфа замирает на несколько секунд, бережно опуская юношу на пол, быстро пройдясь по юному телу руками, проверяя наличие ран и повреждений.

К разнесённому в щепки парадному входу ему нельзя с такой драгоценной ношей. Он помнит небольшой переулок, в котором он притаился когда-то — в ту ночь от бессильной ярости он расстрелял здание школы Чикары. К нему вёл служебный ход для работников кухни, и альфа сворачивает прямо туда. Из гаражей уже тянет дымом — пожар начинался оттуда. На кухне никого из людей Таканэки, лишь пара убитых официантов лежали в луже собственной крови.

Юнги прижимает омегу к себе трепетно, не сдерживаясь покрывает короткими вороватыми поцелуями его лицо, слышит тихий скулёж юноши сквозь обморок. Альфа бережно прижимает светловолосую голову к своему плечу, легко кусает его безвольно повисшее предплечье, остервенело проводит по запястьям и шейным железам, и немного сходит с ума — омега наконец-то его! В его руках! Как тут сдержаться и не впиться поцелуем в окровавленные губы, сминая их, пусть это и выглядит словно он пользуется бессознательным телом. Альфа выдыхает судорожно, пытаясь взять себя в руки... и делает шаг к выходу.

Сначала Юнги не узнаёт его — того, кто преградил ему путь, принимая за одного из людей клана. А после осознаёт — перед ним Чикара в парадном тёмно-синем костюме для церемонии, с золотым помолвочным кольцом на пальце и с пистолетом, зажатым в руке.

Они застыли в нескольких метрах друг от друга, и оба понимают — отсюда уйдёт только один из них двоих. Молчание затягивается, но заметно ощетинившийся загривок Юнги говорил, что это ненадолго.

На короткое мгновение он прижимает к себе Чимина, заставляя тени ярости промелькнуть на лице Чикары, чьи брови болезненно заламываются от этого жеста. А после старший наблюдает, как Юнги медленно опускается на колено, также медленно и бережно укладывая бессознательного юношу на пол. От его взгляда не укрылось и то, как ладони альфы нежно прошлись по бледному лицу и светлым прядям, как этой же рукой Юнги отмахнул осколки с пола прежде чем опустить голову юноши. Взгляд, которым Юнги смотрел на Чимина был знаком ему, потому что сам смотрел такими же глазами на него — восхищённо, нежно и совсем немного с тревогой, будто омега может исчезнуть из его жизни. Что здесь нужно понимать, когда альфа склоняется над омегой волчьим взглядом смотрит на соперника? Альфа безумно влюблён, как и он сам.

— Отойди от него, — всё же выдохнул старший. — Просто отойди и уходи.

Чикара ожидал чего угодно — презрительной усмешки, звериного оскала или злорадного хохота, но точно не того, что услышал после.

— Отдай мне его! — тихо, хрипло, с хмурым взглядом чёрных глаз, но в которых была мольба, и Чикара опешил. — Я буду заботиться о нём, он никогда больше не узнает боли и страданий. Я люблю его сильнее, чем ты!

Чикара выдыхает и забывает как вздохнуть ещё раз.

— Это ты должен отойти, — продолжает Юнги всё так же тихо и настороженно. — Отойти прямо сейчас, выпустив нас из этого дома; отойти из его жизни навсегда. Ты не тот, кто должен быть с ним рядом! — он повышает голос на старшего.

— Нет! — всё же выкрикнул Чикара, мотая головой, словно стряхивал наваждение. — Ты последний человек, которому я доверю его жизнь и счастье. Ты сам не понимаешь насколько опасен для Чимина!

— А что ты можешь ему дать?! — уже в ярости шипит Юнги. — Ты не только ему, ты мне годишься в отцы! Ты будешь стар и немощен, когда Чимин будет в расцвете сил. Что ты ему можешь дать кроме старых травм и болячек?!

— Любовь! Семью... детей!

Яростный крик, с которым Юнги набросился на мужчину, отразился от стен, но Чикара был готов к нападению, точным ударом в живот отшвыривая альфу от себя и ударяя о пол. Юнги хрипит, придавленный за горло сильными пальцами мастера:

— Никогда! Никогда...

Щелчки затвора раздаются одновременно, когда оба направляют друг на друга оружие... и снова замирают.

Что удерживает Юнги от рокового выстрела? Может понимание того, что убей он Чикару, Чимин никогда ему этого не простит? Почему же тогда Чикара не выстрелил первым? Оттого ли, что затаившееся сомнение вновь поднялось в нём — может и правда, это он должен отойти, и молодой альфа прав?

Промаха не будет — они слишком близко, так что судорожное дыхание одного касается другого, а дуло пистолета, прямо у бешено бьющегося сердца. Но даже так они всё смотрят в глаза сопернику, не решаясь перейти ту самую черту, после которой обратного пути не будет. Но любому противостоянию приходит конец...

Чикара отвёл глаза, вмиг потеплевшим взглядом скользнув по лицу омеги, словно в последний момент жизни пытаясь вобрать этот образ, навсегда запечатлеть его в сердце... и раздавшийся выстрел кажется таким неожиданным...

Острая боль в сердце, горячая влага по груди и последний вздох... А дальше, неимоверная слабость в теле. Чикара безвольно оседает на пол, спиной прижимаясь к стене. Боль в сердце не унимается, расползаясь в груди. Кровь заливает внутренности, идёт горлом, душит. Темнота подкрадывается ближе, но на последнем издыхании Чикара притягивает к себе Юнги, цепляясь за его ворот.

— Помни... что ты сказал. Он больше никогда... не узнает боли и страданий... Обещай!..

— «Обещаю», — пусть это и прозвучало только в мыслях, но Юнги правда обещал.

Он возвышается над ним, повторно целясь, теперь в висок. Чикара тянется к омеге коснуться его в последний раз, но даже этого Юнги ему не позволил. Кровь альфы брызжет ему в лицо, а тело Чикары с глухим стуком падает на пол, с протянутой к омеге рукой.

Носком испачканной кровью туфли, Юнги медленно отпихивает безвольно протянутую руку альфы, и сам тянется за омегой. Он переводит взгляд на юношу, что всё ещё находится в глубоком обмороке, и так оно действительно лучше — Чимин не видел того, что альфа сотворил своими руками. Он пересёк черту осознанно, сам сделал этот выбор, хоть и понимал, что за смертью Чикары последует «смерть» Чимина. Ему теперь с этим жить, но... как давно в его жизни всё имеет свою черту, каждую из которых он перешагивал решительно. У него своих «скелетов в шкафу» предостаточно, и прямо сейчас он добавляет к ним смерть своего соперника.

Один взгляд на юношу оправдывает всё, и едва скребущее в его душе угрызение за эту смерть, затихает мгновенно и навсегда. Юнги перешагнул через Чикару, теперь дело осталось за малым — унести Чимина отсюда, спрятать, а после, скрыться и самому.

Он садится на колени перед ним, протягивает руки, чтобы аккуратно поднять хрупкое тело, и совсем не понимает, почему его затылок обжигает огнём, а шея затекает чем-то горячим и липким. В глазах альфы резкий сноп фейерверка, а после — полная темнота, и он с глухим стоном заваливается на бок.

Руки Джина трясутся, и из них выпадает великолепная чугунная сковорода Fissler, судорожно перехваченная на кухне, и чуть прогнувшаяся от удара. Истерика, так долго сдерживаемая внутри, накрывает омегу, и с рыданием он опускается на пол, посреди трёх тел. Его трясёт неимоверно, он не может остановиться и плачет, обхватив свои колени руками. Сознание подсказывает, что Джин должен схватить юношу и бежать отсюда... бежать, как можно быстрее и дальше, а он и пальцем пошевелить не может. Весь тот ужас, прошедший перед его глазами, смерть людей, оставшихся в этом доме навсегда, стоит перед его глазами. И всё же... Он жмурится сильно, прокусывает себе палец, давая физической боли на короткое мгновение затмить душевную, и ползёт на коленях к Чимину.

Кровь под затылком Юнги растекается всё больше. Кровь Чикары пачкает его ладони, и Джин вытирает их о свой синий пиджак прежде, чем притянуть к себе юношу. Голова Чимина запрокидывается. Тихий стон и задрожавшие ресницы юноши говорили о том, что Чимин медленно приходит в сознание.

— Чимин, мальчик мой, сейчас всё закончится, ты только глазки свои не открывай. Прошу, подожди.

Возвращаться в глубь дома бессмысленно. Во дворе всё ещё люди Таканэки. Гараж полностью в огне, и пожар расползается быстро, перекидываясь с одной комнаты на другую: великолепные шторы и гардины, обитая шёлком мебель, картины — всё сгорает в мгновение. Величественный особняк рушится, как и семья, что обитала здесь, в один день становясь пеплом. Электричество погасло во всём доме и по периметру особняка, и Джин одновременно пугается и радуется той темноте, что встретила их в тихом переулке. Он обходит дом с левой стороны, руки больше не держат юношу, и у него самого подкашиваются колени, но он идёт из последних сил.

— Семпай... — совсем слабый тихий голос юноши заставляет вздрогнуть омегу. — Семпай...

— Тихо, мой маленький, сейчас всё закончится... сейчас, подожди.

Джин делает ещё несколько тяжёлых шагов и оказывается... прямо перед пылающим особняком Паков — он всё это время просто обходил дом по периметру. В бессилии Джин падает на асфальт, прижимая к себе Чимина, понимая, что тот распахнул глаза в непонимании, а после, вернувшееся сознание юноши оглушается какофонией звуков: воем полицейских машин, сиренами пожарных нарядов, криками, лаем собак...

Вокруг горящего особняка столько людей, глазеющих на пожар. Полицейские оцепили дом, пожарные суетились с пенными «рукавами», пытаясь остановить огонь, и среди всех лиц и голосов Джин различает до боли родное лицо — своего мужа.

— «Что он здесь делает?» — промелькнуло в его обострённом сознании, не понимая того, что Намджун мог искать его, желая спасти. Почему-то в это омега не верил, но странное тепло разлилось в груди от вида взволнованно суетящегося, бегающего от одного полицейского к другому, мужа. Альфа явно пытался проникнуть в горящий особняк, и сомнений почему его муж хотел это сделать, не было. Первым порывом омеги было дать о себе знать — подойти к мужу, обнять, успокоить его и в нём найти спасение. Но Джин знает, кто стоит за спиной Намджуна — Таканэки, мерзкий альфа, что подверг его насилию прямо в машине, и Джин точно не забудет кто позволил этому случится — его собственный муж. Намджун не может стать для него спасением. Для своего мужа он теперь мёртв — прямо сейчас лежит холодным трупом в особняке с простреленной головой, так пусть таковым и остаётся — Ким Сокджин «умер» вместе с остальными.

— Чонгук? Где Чонгук? — голос юноши выводит его из оцепенения, а глаза старшего вновь наполняются слезами, как ему ответить, что тело маленького альфы осталось в горящем особняке?

Чимин вздрагивает в его руках, словно вспомнил всё, и тут же вновь оседает безвольной куклой.

— Чикара! Где он? — хрупкое тело вновь дрожит, и слёзы комом застывают в горле. — Где Чикара, семпай? Почему он не вернулся за нами?

Джин молчит. Он не сможет этого сказать — того, что видел собственными глазами — пробитую пулей голову альфы. Чимин начинает биться в истерике, пытаясь вырваться из тисков рук, сжимающих его. Он зовёт альфу, зовёт своего родителя, братьев, понимая, что все они там — в разрушенном и объятом пламенем доме.

— Пусти! Пусти меня!.. Они все там! Я хочу к ним! Дай мне умереть с ними!

Джин сжимает юношу изо всех сил и молится, чтобы крики Чимина не были услышаны никем.

— Тише, Чимин, умоляю не кричи так.

— Не-ет! Папа! Вонхо! Отпусти меня к ним! Хочу умереть там! Позволь умереть рядом с Чикарой!

— Маленький, мы уже «мертвы»! — Сокджин кричит в отчаянии и сам рыдает, не сдерживаясь. — Для всех мы мертвы, Чимин! Прямо сейчас горим в огне, превращаемся в пепел! Чимин!..

Юноша смотрит огромными глазами на Джина, так беспомощно затихнув в его руках, лишь слёзы текли по щекам, и дрожащие губы выдавали какую-то детскую обиду. Он сам обнимает старшего, сворачиваясь на его груди больным комочком, и воет утробно.

Сокджин понимает — здесь больше оставаться нельзя, и перед тем как раствориться в темноте ночи, омега кидает последний раз свой взгляд на Намджуна, выхватывая его статную фигуру среди снующей толпы.

Взрыв, прогремевший тут же, оглушает всё вокруг — северная часть особняка взлетела на воздух от взорвавшейся системы газоснабжения, а люди начинают разбегаться в панике. Но, кажется, Джин слышал своё имя, выкрикнутое знакомым низким голосом прежде, чем окончательно исчезнуть: из этого переулка, из этого ада, из этой жизни. Сокджин предпочёл «умереть»

***

Он возвращался в Чайна-таун совсем не так, как уходил. Альфа внешне спокоен, его всё ещё окружают его люди — преданные и верные ему, его оружие при нём, но вот надежда... и вера покинули его. Хосок предан и растоптан, но хуже всего, от разрывающего чувства бессилия и грызущего изнутри разочарования, прежде всего, в самом себе. Он повёлся как мальчишка. Поверил человеку, лишённому всяческих принципов, доверился Таканэки. Это будет ему хорошим уроком. Теперь в его жизни больше не будет ни друзей, ни союзников.

Но перед тем, как сложить с себя полномочия Большого босса, Хосок отдаёт последние распоряжения. Его слушают беспрекословно, впитывая весь яд и желчь, извергающиеся из разъярённого альфы — «Вошинво» потерял много людей и сдал позиции в криминальном мире Йокогамы, но Чайна-таун — это их вотчина, и здесь они будут творить свои законы.

— Очистить весь квартал! Чтобы с рассветом в нашем «доме» не осталось ни одной собаки из «Якудза», ни одного приспешника «Яматэ». Закрыть границы. Отныне лишь Триада полновластный хозяин этой территории. Хватит с нас этих грёбаных союзников.

Бо не спал — как тут можно уснуть, когда в городе творится ужас, а его господин находится в самой гуще. Омега знает — кое-кто тоже не спит, всё ждёт босса и молится за него всю ночь, выглядывает из-за двери своими глазищами, в которых застыли прозрачные слёзы. Бо выдыхает устало:

— Иди сюда, Тэхён.

Юноша шагает к нему несмело, а всё равно протягивает руки, чтобы старший обнял его, со всхлипом утопая в его цветочном аромате.

— Ты почему не спишь, обезьянка моя? Тебе господин что велел?

— Не могу, Бо. Если с ним вдруг что-нибудь случится...

— Ничего с ним не случится, — решительно заявляет старший. — Наш господин могущественный и сильный босс. Одолеть его непросто, и, пока что, никому не удавалось.

Клуб сейчас пуст и тих, хоть внутри и полно людей, затаившихся по комнатам и подсобкам. Но всё зашевелилось, как только Хосок ступил на свою территорию, словно все учуяли его запах. От альфы исходила тяжёлая аура, подавляющая всё вокруг, и только когда мужчина увидел застывшего Тэхёна за спиной управляющего клубом, выдохнул, стряхивая с себя ярость, казалось бы, осевшую на его плечах.

Хосок кивком головы подзывает к себе Бо в кабинет, лишь мельком взглянув на дрожащего Тэхёна, и как только за ними закрылась дверь, альфа позволяет себе устало опустить плечи.

— Я покидаю страну, Бо, — ошарашивает он управляющего. — Меня вызывают на ковёр, — криво усмехается альфа.

— Господин Чон? Но как... почему? — от неожиданности и страха Бо жмётся к двери.

— Я облажался, Бо. По-крупному.

— Штаб-квартира не была в курсе? Но как, господин...

— Да, это была полностью моя инициатива. Я не поставил в известность глав Триады, и подписал союз с «Яматэ» без их ведома.

Бо бледнеет стремительно, тут же покрываясь красными пятнами удушающего жара — страх накрывает омегу с головой.

— Но что ещё хуже — то, что меня использовали, предали, обвели вокруг пальца, как мальчишку какого-то. Всё это время мы были прикрытием для «Якудза». И в Гонконге об этом тоже узнали.

— Но как?.. — Бо выкрикивает в тревоге.

— А тут и думать не надо. Масахито Таканэки продумал всё, по крайней мере ему так кажется.

— Господин, какие буду указания? — Бо пытается успокоиться, понимая, что нужно действовать.

— Чайна-таун, скорее всего, теперь передадут главе «Коулуну»{?}[Триада Коулуна — 14K — возникла в 1940-х как антикоммунистическая организация и сегодня активно действует в районах Коулуна и острова Гонконг], Ву Фань давно рвётся на моё место.

— Паршивые бродяги, — шипит Бо. — Эти уличные отморозки теперь будут хозяевами нашего дома? А этот... без рода и племени, собака презренная...

— Тише, тише, Бо, — благодарно улыбается альфа. — Придётся подчиниться, другого выхода нет. Но подчинение не значит поражение.

— Да, господин. Уверен, Вы вернёте себе главенство в Триаде, а безродный Ву вернётся туда, где ему и место — на улицу.

— Ну что ты, — хрипло смеётся Хосок, трепля омегу за плечо. — Он теперь у нас не простой китайский мальчик Ву Фань, а благородный альфа с европейским именем — Крис. Но насчёт указаний, ты прав. Некоторые из них я оставлю для отвода глаз преемнику. На тебе всё так же — бухгалтерия, договоры по поставкам оружия и наркотиков. Ву, скорее всего, подомнёт под себя бордели и ночные клубы, он любит такое, ты же держи всё под контролем.

— Не забывайте о нас, господин, — у старшего омеги слёзы скапливаются в уголках глаз. — Я буду молиться о Вас всем богам.

— Не забуду, — мягко улыбается альфа, но смотрит, словно не договаривает что-то. Бо сам догадывается, и озвучивает то, чего желал босс.

— Что делать с Тэхёном, господин?

— Он... не должен пострадать, — Хосок выдыхает тяжело, но взгляд не отводит, продолжая решительно. — Я хочу, чтобы ему поставили мою татуировку.

У Бо глаза выкатываются из орбит, тонкие губы в немом шоке округляются, и кроме нечленораздельных звуков из омеги ничего не выходит.

— Я хочу, чтобы его считали моей семьёй, и чтоб ни собака подзаборная, ни один сутенёр или диллер, глаз на него не смели поднять!

— Да кто ж на него позарится-то такого... — Бо всплёскивает руками, но быстро прикусывает себе язык, видя лицо босса перед собой. — Всё будет сделано, господин. Я обещаю — мальчик будет под моей защитой.

Большего требовать Хосок уже не мог, и он благодарно пожал плечо омеги.

*

Тэхёну не объяснить, что его альфа покидает его. Он не хочет ничего слышать, отмахивается, закрывает уши и всё смотрит, глаз огромных не сводит с мужчины.

— Пока, малыш, — Хосок хотел отшутиться, превратить прощание в игру и быстро уйти. Но не получается — омега цепляется за него отчаянно, и слёз своих не пытается даже скрыть.

Бо крутится вокруг, не зная как отцепить плачущего мальчика от босса. Ни угрозы ни просьбы не действуют. Тэхён сейчас больше боится, что его альфа уйдёт и не вернётся больше никогда.

— Пожалуйста, господин, не покидайте меня... пожалуйста, — это всё, что выходило безостановочно из стянутого спазмом горла омеги. — Вы всё, что у меня есть!

Сердце мужчины сходит с ума от этих слов, и он порывисто обнимает юношу, обволакивая своим ароматом, хоть на нём сейчас пороха и крови с ног до головы.

— Не плачь, малыш. Я вернусь, — обещает альфа, хоть и не должен был. Сейчас Хосок не уверен, что с ним будет в следующую минуту. — Ты теперь в моей семье.

От услышанного Тэхён плачет сильнее, но глаз с альфы не сводит. Худое лицо красное от слёз, большеватый рот некрасиво перекошен от рыданий, и каштанновые кудри, как всегда, непослушно топорщатся, но даже так, юноша совсем далёкий от характерной омежьей красоты, является для Хосока самым родным сейчас, хоть он и под пытками не сможет объяснить почему.

Быстрый целомудренный поцелуй в лоб и хриплое: «Прощай, Тэхёни», — это всё осталось в сердце омеги навсегда.

*

Чёрный Bombardier BD-700 сливается с темнотой ночи, словно пытается укрыть от чужих глаз то, что внутри. Личная охрана босса оцепляет периметр взлётной полосы, когда Хосок поднимается на борт.

Его приветствуют сдержанно и почтительно, как и положено экипажу солидного частного самолёта. Альфа коротко заслушивает доклад о готовности ко взлёту, но игнорирует вежливую просьбу стюарда занять своё место в шикарном кресле и пристегнуть ремни. Хосок тут же уходит в конец лайнера, вход в отсек которого ему открывает вооружённая охрана.

Наверное альфа и сам не сможет себе объяснить, что это было, но в тот момент он поступил так, послушав своего внутреннего зверя, чутьё которого никогда не подводило. И вот сейчас перед ним, весь утыканный тонкими проводами капельниц и датчиков, лежит черноволосый мальчик. Видя, что он до сих пор не пришёл в сознание, альфа вопросительно смотрит на врача, наблюдающего данные с монитора. За его спиной методично и профессионально медбрат готовил шприцы и новые растворы капельниц.

— Мы ввели ему анестезию, — поясняет врач-альфа. — Будет хорошо, если он проспит весь полёт, а лучше целые сутки. Всё-таки, это двенадцатилетний мальчик, хоть организм у него крепкий и натренированный.

— Пусть спит. Много крови потерял?

— Норма, — коротко констатирует доктор. — Пуля не задела жизненно важных органов. Выстрел был сделан профессионально.

Медбрат тут же кладёт на кушетку рядом с альфой марлевый платок, где лежала пуля знакомого девятого калибра. Хосок долго смотрит на блестящий патрон, а после — на Чонгука. Мальчик бледен, но дыхание под кислородной маской равномерное, спокойное.

— Да, я умею стрелять, — криво усмехается альфа, вспомнив, как говорил эти же слова своему другу... бывшему другу.

Вместо Чонгука здесь должен был лежать его брат-омега, и Хосок должен был лететь в Шанхай, а не в Гонконг. Но судьба распорядилась по-другому. И уже в который раз альфа утверждается в мысли — Всё, что ни происходит — всё к лучшему.

То, что стало причиной его падения, станет орудием его мести.

«Тебя ждёт сюрприз, Таканэки... большой сюрприз»