Глава 13

========== Глава 13 ==========

Комментарий к Глава 13

Не бечено :(

Токио. Япония.

«Сукебан» действительно не заставили себя ждать. Сообщение пришло утром следующего дня, когда разнеженный омега, спал на груди своего альфы утомлённый страстной ночью, полную любовных игр. Бэкхён потягивается со слабым вздохом от занывшей поясницы, чтобы снова оказаться в кольце крепких рук.

— Чани, постой, мне нужно просмотреть сообщение. Это важно.

— Не важнее твоего поцелуя и ласки, детка. Иди ко мне, — альфа притягивает к себе омегу, сильнее сжимая в объятии, давая знать о возбуждении, поднимающегося в нём.

— Нам нужно выехать в Хироо. Там нас будут ждать, — взволнованно шепчет Бэкхён, всё же дотянувшийся до телефона. — Ты ведь знаешь где это?

— Знаю, малыш. И мы там будем, но чуть позже. Я пока не готов выпустить тебя из постели.

Омега визжит задушено, когда альфа крепко обхватывает его бёдра, плавно перемещая широкие ладони к ягодицам.

— Когда твоя течка, малыш? — Чанёль судорожно вдыхает сгустившийся аромат омеги, медленно ведя носом вдоль тонких ключиц и замирая в основании шеи.

— Если будешь и дальше быть со мной таким, то может наступить и завтра, — омега усмехается, пытаясь высвободиться из плена рук, но Чанёль был серьёзен, крепче обхватывая юношу и вжимая в постель.

— Ты ведь помнишь мои слова, что я произнёс в нашу первую ночь с тобой, — альфа не спрашивал, он знал об этом и был уверен, что омега помнит всё, хоть Бэкхён упорно делал вид, что не помнит или не хотел помнить.

— Чанёль, я... не думаю...

— Я был более чем серьёзен, Бэк. И понимал всю ответственность говоря эти слова — я хочу ребёнка, мой рыжик, — альфа выцеловывает шею и чуть напрягшиеся плечи омеги, а после — обхватывает его лицо ладонями, смотря ему прямо в глаза. — Я мечтаю об этом — о семье с тобой, о наших детях... очень хочу этого, Бэк.

Сомневаться в искренности слов альфы невозможно — чёрные глаза, сияющие невероятным счастьем и нежностью, не лгали, и Бэкхён приходит в недоумение — откуда в этом большом и сильном альфе столько душевности и правильных мыслей. Ожидать такого от заядлого гонщика, который практически всю жизнь провёл на байке, колеся по дорогам и крепко водивший дружбу с бейсбольной битой и кастетами, было крайне необычно. И его мечты о семейной жизни порой приводили Бэкхёна в ступор, заставляя глубоко задуматься.

— Ты ведь понимаешь, что это невозможно, Чани? По крайней мере сейчас, — омега не хочет портить этот момент, будучи столь близко друг другу и телом и душой, но и не сказать об этом не может.

— Почему же, колючий мой? Разве для семьи должно быть место и время, когда чувствуешь, что этот человек и есть твоя семья? Ты моя семья, Бэкки, и я не хочу прожить ни одного дня без тебя.

— Нет, Чани, — Бэкхён решительно отводит руки мужчины от своего лица, и отпихивает его от себя. — Ты не понимаешь! — омега нервно подскакивает на постели, а Чанёль больше не пытается удержать его. — Мы с тобой сейчас на пороге войны, и выживем ли мы в ней — тот ещё вопрос. Как ты можешь говорить о детях, о семье, если не можешь быть уверен, встретим ли мы новый рассвет?

— У нас с тобой будут тысячей рассветов, что последуют после тысячи ночей нашей любви, — Чанёль всё же мягко обнимает со спины, притягивая омегу к своей обнажённой груди. — По-другому быть не может. И эту войну мы выиграем. Для нас не станет препятствием это противостояние.

— Ты сам слышишь, что говоришь? — вскипает юноша, но от объятий не избавляется. — Война — не препятствие! Война — это смерть и потери! Ты предлагаешь мне то, что может принести ещё больше страха и боли — страх за невинную жизнь, в ответе за которую буду я.

— Мы будем, Бэкки, мы! — горячо шепчет альфа, утыкаясь носом в изгиб шеи омеги, обнимая его руками и ногами, даря ему тепло и столь нужный покой своими словами и всем своим существом. — Ты мой омега, без которого я не представляю свою жизнь, и хочу прожить с тобой до конца моих дней.

— Ты делаешь мне предложение? — волнение скользит в голосе омеги, а в глазах — невероятное сияние от нахлынувших чувств.

— Да, малыш, — виновато усмехается альфа. — Прости, что в таком виде — без кольца и букета цветов. Обещаю исправиться, и повторить всё в лучших романтических традициях. Но сейчас — скажи, Бён Бэкхён, ты выйдешь за меня?

— Чани, — Бэкхён разворачивается к нему всем телом, сам обнимая альфу за шею, и смотрит в его бездонно-чёрные глаза. — Не нужно... ни цветов, ни колец, но и ответить тебе сейчас я не могу.

— И всё же... скажи мне это сам, — мужчина выдыхает взволнованно, дрожащими руками оглаживая бёдра своего омеги, а Бэкхён тонет в чёрных глазах, приходя в невероятный трепет от их глубины и сияния. И оттого становится противно от самого себя, оттого, что он просто не достоин такого альфу, как Чанёль.

— Я не выйду за тебя, прости.

Ни одно слово, произнесённое в этот момент, не выразило бы чувства, охватившее двоих — альфу и омегу, чем тот холод проскользнувший между ними. И пусть сердце омеги разрывалось от невыносимой горечи, но сомнений в правильности решения не было, как и сомнений в чувствах своего альфы.

Чанёль лишь обнимает его крепче, даже как-то трепетнее, отчего Бэхён чувствует себя ещё паршивей, и прижимается, словно просит прощения за то, что доставил такую боль.

— Это ты прости меня, Бэкки. Я поспешил. Забудь об этом.

Альфа покидает развороченную от их страсти постель, оставив лёгкий поцелуй на рыжих прядях, и Бэкхён приказывает себе не думать об этом. Они обязательно решат всё, но после той «битвы», что омега обрушит на убийцу своего брата.

*

Почти все покинули место встречи за исключением нескольких омег, сопровождавших лидера «Сукебан». Тот и не торопился, явно задумавшись кое о чём, будто в сомнениях крутясь перед своим байком. Тонкая рука в кожаной перчатке неуверенно сжимала трекер руля, когда Кёнсу обернулся к Бэкхёну.

— Поехали со мной.

Ничего более он не добавил, сразу давая по газам, и срываясь с места. За ним устремляются его соратники, как и Бэкхён. Он мало что понял, но видел сомнения и неуверенность старшего, когда приглашал его за собой. Видимо то, для чего позвали Бэкхёна было важным, и он удостоился доверия старшего омеги.

Едва они заехали в Харадзюку сопровождавшие лидера байки по одному исчезали в разных переулках, пока Бэкхён не понял, что едет за Кёнсу один.

Они остановились у небольшого двухэтажного строения, огороженного аккуратной калиткой, выкрашенного в белый цвет. За ним начинался совсем крохотный, но красивый и ухоженный палисадник, где цвели белые цветы разных сортов и видов. Видимо тот, кто проживал в этом доме любит белый цвет во всех его проявлениях — так думал Бэкхён, пока проходил во двор, ступая по узкой мощёной дорожке. Но когда заметил, как Кёнсу своим ключом открывает гараж, замер в изумлении, понимая, что это дом самого лидера «Сукебан» — До Кёнсу. Он удостоился чести был приглашённым в его дом, и юноша был рад этому.

— Проходи, — коротко бросает старший. На его красивом лице всё то же сомнение, проскальзывающее в неловких движениях и медленной походке. Белое лицо становится ещё бледнее, когда Бэкхён проходит в небольшую гостиную, а чьи-то приглушённые голоса доносятся с верхнего этажа.

Буйство белого продолжалось и в доме: нежно-кремовые обои, светлая мебель, бежевые шторы, и повсюду белые цветы — невероятный контраст реальности и выдуманного образа «сукебан». Юноша не стесняясь осматривает интерьер, горящими глазами показывая насколько ему здесь нравится. Но лёгкое недоумение читается в глазах омеги, всё ещё не понимая, зачем Кёнсу привел его к себе домой. Ведь не просто же чтобы показать интерьер, а для серьёзного разговора? Бэкхён не успевает задать свой вопрос, как по лестнице, обитой бежевым ковролином, спускается пожилой, но довольно хорошо сохранившийся для своих лет, омега. На руках он держит ребёнка, которому не более двух лет. Кёнсу улыбается широко и идёт навстречу старшему омеге, а ребёнок радостно тянет к нему руки, потягиваясь всем корпусом вперёд. Звонкое «папа», из уст ребёнка приводит Бэкхёна ещё в большее замешательство. Нет, он не удивлён самим фактом наличия ребёнка. Кёнсу — омега, и имеет полное право на семью, но то, что Бэкхён, фактически чужой для него человек, был допущен в эту семью, став свидетелем этой почти интимной сцены, стало для самого юноши невероятным фактом. Он бы наверное так и стоял бы с разинутым ртом и хлопающими ресницами, так и не проронив ни слова, если бы сам Кёнсу не подозвал его ближе.

— Это мой папа, — мягко кивает на старшего омегу Кёнсу, а Бэкхён кланяется почтительно, лепеча, как рад знакомству и какой у них великолепный дом.

Старший и сам смотрит доброжелательно на гостя, но взгляд, брошенный на сына, был всё же немного настороженным.

Бэкхён, после короткого разговора со старшим омегой, переключает всё своё внимание на ребёнка. Да и как на него не отвлечься, когда на тебя во все свои огромные серые глазки смотрит такой невероятный маленький человечек. Глаза как у папы — это точно, — такие же большие, в обрамлении длинных пушистых ресниц, а волосики рыжие, как закат над глубоким заливом. Такие же непослушные прядки были у Тэёна, и такой же чуть вздёрнутый носик, как и уши с вытянутыми мочками, и взгляд, обращённый на Бэкхёна, слишком серьёзный, чуть отдающий печалью, точно такой же, как у... Сердце юноши вмиг обрывается, что становится даже больно в груди. Безумная догадка проскальзывает в сознание омеги, от понимания которого его всего обдаёт жаром и ноги подкашиваются.

Глаза, повлажневшие от подступающих слёз, смотрят с таким страхом и надеждой, и дрожащие губы пытаются что-то шептать, хотя юноша ни слова не может вымолвить из-за стянутого спазмом горла. Кёнсу сам не выдерживает, прячет взволнованный взгляд под ресницами, и крепче прижимает к себе ребёнка. Его папа подбадривающе сжимает плечо, взглядом давая понять, что всё правильно.

— Это Ючиро, — выдыхает Кёнсу, всё же смотря на плачущего пред ним омегу. — Мой сын... и Тэёна.

Бэкхён больше не может себя сдержать — скулит в голос, зажимая рот кулаками, и не может остановить поток горячих слёз. Его обнимает папа Кёнсу, прижимая к своей груди, утешая словами, что всё хорошо. Внутри всё взрывается и клокочет от невероятной боли и всепоглощающего счастья, и через глаза рыдающего омеги выливаются невероятным светом. Ребёнок слегка пугается такой бурной реакции со стороны взрослого и начинает хныкать, заламывая бровки и морща носик, всем своим личиком показывая, что скоро последует примеру Бэкхёна.

— Не плачьте, Бэкхён, — всё же утешает омегу папа Кёнсу, утягивая его на мягкий диван. — Мне о Вас Кёнсуни ещё вчера рассказал. И я, честно, рад, что Вы обо всём узнали. Господи, Кёнсу, ну и ты-то чего плачешь? — старший смотрит на своего сына укоризненно, — Ребёнка напугаешь сейчас, прекращай. Вчера не наревелся ещё?

Кёнсу садится в кресло напротив Бэкхёна, постепенно затихая, и взгляд его, немного виноватый, словно просил прощения за что-то, хотя Бэкхён понимал — он не перед ним просит прощения, а перед Тэёном.

— Я оставлю вас, — старший омега поднимается, сунув в руки Бэкхёну салфетки. — Поговорите, я побуду с Ючиро.

Старший протянул руки к ребёнку, намереваясь забрать с собой, но Бэкхён горячо воспротивился.

— Пожалуйста, если можно... позвольте мне посидеть с... моим племянником. Можно... можно мне просто посмотреть на него, пожалуйста?

Старший кивнул согласно и ушёл на кухню. Защёлкал включатель чайника, глухим звоном зашумели чашки и тарелки, пока оба омеги затихли в гостиной.

— Я... я не знаю с чего начать, — Кёнсу заговорил первым, всё ещё не поднимая заплаканных глаз. — Между нами ничего не было, кроме одной единственной ночи. Так закрутилось всё от одного только взгляда друг на друга, — улыбка омеги отдавала болью, когда успокоившийся ребёнок стал играться с его пальцами. — Тэён... был здесь лишь несколько дней по своим делам. На одной из вечеринок мы встретились, выпили, разговорились и даже гоняли на байках по ночным дорогам. Он тогда и предложил составить тот договор, и мы, чуть пьяные и безбашенные, подписывали, смеясь, абсолютно не воспринимая всерьёз слово «смерть». Никто из нас не думал, что когда-нибудь нам придётся столкнуться с этим. Но, видимо, Тэён был мудрее и дальновиднее нас, предусмотрев и такой исход.

Кёнсу выдыхает шумно, и ребёнок на его руках смотрит своими серыми глазками внимательно, чувствуя, что его родителю плохо сейчас.

— Его как будто подменили со вчерашнего дня, — продолжает старший. — Обычно такой подвижный и шумный, Ючиро словно знает, что его отца больше нет. Когда я вернулся домой и посмотрел на него, меня просто прорвало — проплакал всю ночь и утро. Хотя, понимаю — у меня нет права оплакивать его, ведь я для него практически никто.

— Ты омега, что родил ему сына! — Бэкхён вскрикивает в сердцах, и снова заливается слезами. — Мне так жаль, что я не знал этого раньше. Жаль, что Тэён не знал этого! Но я прямо сейчас счастлив — жизнь моего брата не оборвалась бесследно — у него есть сын! И это благодаря тебе, Кёнсу.

— Я не мог и не хотел говорить о ребёнке. Да и как бы?! Что бы сказал ему? Обязывать Тэёна к чему-либо, навязывать ему ненужного ребёнка я бы не посмел. Это только моё решение.

— Ты ведь сам знаешь, что мой брат не был таким. Если бы ты не чувствовал этого, не оставил бы ребёнка, ведь так?

— Так, — обессиленно соглашается старший, умолкая, на несколько долгих секунд позволяя себе унестись в своих воспоминаниях на почти три года назад, в ту невероятную ночь, когда позволил своему сердцу и своему телу довериться рукам альфы, и забыться в его ласках и поцелуях. Да, он действительно чувствовал это — Тэён был его альфой — мужчиной, которому он бы отдал всего себя. Но у обоих были обязательства, прежде всего перед людьми, что доверили им свои жизни, и так безрассудно окунуться в чувство, новое и столь сильное, они не могли. Но омега ни разу в своей жизни не пожалел о пережитом. И маленький Ючиро — это лучшее, что есть в его жизни. Ради него он пойдёт на всё.

— Можно мне... взять его на руки? — Бэкхён просит несмело, а глаза горят невероятным желанием обнять ребёнка.

— Конечно, — мягко улыбается старший, подходя ближе к привставшему с дивана юноше. — Знакомься, малыш — это твой дядя, Бён Бэкхён. Поздоровайся с ним, ты же воспитанный мальчик?

— Здравствуйте, Бэкхён-сан, — тонкий голосок впервые доносится до юноши, вызывая новый поток эмоций.

— Здравствуй, Ючиро. Я очень счастлив познакомиться с тобой, — Бэкхён снова плачет тихо, когда берёт ребёнка на руки, широко улыбаясь от приятной тяжести и совсем тонкого аромата лемонграсса — аромата маленького альфы.

— Ты правда мой дядя? — немного настороженно звучит вопрос, и серые глазки смотрят пытливо.

— Да, я твой дядя Бэкхён. И с этого дня — ты мой любимый племянник, которого я буду любить и оберегать больше всех на свете.

— Идёмте пить чай, — доносится с порога кухни тихий голос старшего, что с улыбкой смотрел на них. — Поплакали и хватит, время познакомиться нормально, по-человечески, за чашкой ароматного чая.

Они и не заметили, как быстро подкрался вечер, просидев на белоснежной кухне за беседой, хотя нет-нет да слёзы снова проскальзывали на их щеках. Бэкхён рассказывал о брате, о том, какой яркой и насыщенной была его короткая жизнь, и то, как за это время он успел оставить о себе долгую память своей заботой и вниманием ко всем близким, особенно к Бэкхёну.

Кёнсу был тих и скромен, хоть и не мог скрыть, с какой жадностью впитывает каждое слово о Тэёне. Всё-таки он большой дурак, раз не может выпустить из сердца это мимолётное увлечение, ничего не значащую интрижку. Хотя омега прекрасно понимает — это не было чем-то незначимым ни для омеги, ни для альфы, и сидящий сейчас в детском кресле рыжеволосый мальчуган лучшее тому доказательство.

Бэкхён остался с ними до поздней ночи, вызвавшись искупать и уложить в кроватку Ючиро, и не захотел слушать уговоры ни папы, ни сына До. Бэкхён впервые держал на руках такого кроху, впервые купал в тёплой ванночке, осторожно мыля крохотные ручки и ножки, обливал потемневшие от влаги рыжие прядки. В груди всё сжималось и трепетало одновременно. Неожиданная радость и надежда, обрушившиеся на него в виде двухлетнего малыша Ючиро, перевернули весь его мир. Омега не мог поверить, что всё это наяву, а смотря, как медленно слипаются серые глазки, снова заплакал от счастья.

— Останешься на ночь? — Кёнсу тихо шепчет, мягко касаясь плеча омеги.

— Спасибо, но не могу. Я вернусь к своему альфе, не хочу оставлять его.

— Это правильно, — понимающе улыбается старший. — И раз ты это понимаешь, то я за тебя спокоен. Не оставляй его, а самое главное — верь. Я видел твоего альфу, и даже по его глазам могу сказать — он глубоко любит тебя.

— Я... — Бэкхён выдыхает протяжно, утирая высыхающие слёзы. — Я, кажется, обидел его, о чём очень жалею, и не знаю, как ему сказать об этом.

— Ты... что сделал? — непонимающе хмурится Кёнсу, смотря на рыжеволосого.

— Чанёль... позвал меня замуж, сказав, что мечтает о нашей семье, о ребёнке...

— И ты... отказал своему альфе? — ещё больше хмурится старший, чуть повышая свой голос.

— А что я должен был сказать? Согласиться выйти за него сейчас?! Рожать ему детей, когда вокруг столько потерь и врагов?!

— Да! — в сердцах шипит старший, но заметив, как дрогнули ресницы спящего Ючиро, чуть успокаивается. — Именно! Ты сам себя сейчас слышал? Сейчас именно то время, когда никто из нас не может быть уверен, что с нами будет завтра. Разве это не повод прислушаться к своему сердцу и брать от жизни всё, что она нам даёт? Именно так я поступил когда-то, когда узнал, что новая крохотная жизнь бьётся у меня под сердцем, и никогда об этом не жалел. Не пожалей и ты, Бэк! Будь смелее, и прежде всего — перед самим собой.

— Чанёль рискует многим, — Бэкхён выдыхает устало, смотря на спящего ребёнка. — Всё, что он делает — только из-за меня и ради меня. Так как я могу обременять его большей ответственностью, чем есть сейчас?

— А если он сам будет рад этому? — мягко улыбается старший. — Помнишь, что я сказал тебе — верь ему.

Бэкхён снова вздыхает, понимая, что Кёнсу всё же прав — у него нет никаких сомнений не верить своему альфе. В глубине души у омеги те же желания, те же тихие мечты о семейном уголке. Несмотря на свой слегка стервозный характер и повышенную эмоциональность, ничто омежье ему не чуждо, но... всё же, видимо, для этого он не готов.

***

Полгода спустя. Восточно-Китайское море. Острова Наха.

Они договорились встретиться на рассвете. Едва первые лучи появились над ровной водной гладью, Чимин выскальзывает из комнаты, бесшумно отодвинув сёдзи, и направляется сразу к каменному пирсу. Сан ожидал его у катера. Снова взгляд мужчины устремлён к «просыпающемуся» небесному светиле, и вовсе не смотрит на приближающегося юношу — ему достаточно чувствовать аромат, въевшийся в подкорку его сознания.

Впервые, за эти полгода, Чимин покидает остров, и также впервые по воде, а не по воздуху. И это было потрясающе ново для него. Он много раз плавал на яхте отца в Токийском заливе и в Японском море, но впервые — в океане, огромном бескрайнем океане, сияющем в лучах утреннего солнца. Сан не сказал куда они плывут, да и Чимин не спрашивал. За эти полгода, что мужчина находится рядом с ними, Чимин стал воспринимать его, как своего личного наставника, как человека, дающего ему всё своё время, делящегося с ним своей энергией. Сан обучил его особой технике медитации и основам тех навыков, которыми владел сам. Чимин был ему благодарен. Для него Сан действительно стал истинным наставником, воплотившим в себе образы всех предыдущих — отца, старшего брата, любимого альфы, хотя Сан не стал для него ни тем, ни другим, ни тем более третьим.

Чимин бросает свой взгляд за спину, оглядывая исчезающий в утренней дымке «Безымянный» остров. Сокджин ещё вчера отбыл с госпожой Аси на континент. Их состоявшийся накануне разговор он так и не услышал, а Сокджин, задумчивый и утонувший в собственных сомнениях, так ничего и не сказал. Значит, не время. Сокджин вернётся, они встретятся вновь, и старший сам обо всём расскажет. А пока их обоих ждёт испытание — Чимин чувствует это: Сокджина — встреча со своим прошлым, а его самого, как ни странно это звучит — с будущим.

Сан за всё время их плавания не проронил ни слова. Лишь прибившись к небольшому деревянному пирсу зелёного острова, мужчина обратился коротко:

— Поспешим. Нам надо успеть до прихода мастера.

Весь их путь пролегал по узкой дорожке, протоптанной десятками ног, заботливо выложенных деревянными досками. Вокруг них просыпалось и начинало новый день небольшое селение, состоявшее лишь из нескольких десятков домов, но Чимин не мог осмотреть всё в должной мере — они достаточно спешили, и Сан всё время подгонял вперёд.

Селение осталось позади, и далее их путь пролегал через небольшую бамбуковую рощу, звонко шелестевшую молодыми побегами в утренней тишине. Дорожка стала ещё более узкой и извилистой, и вела через высокий холм.

Вся природа вокруг традиционна для юга Японии — тропический влажный климат с обилием сезонных дождей рождало невероятно пышную зелень с яркими пятнами ароматных цветов. Водопады и небольшие пруды изумительно вписывались в эту местность. Но даже и этой картиной не мог полюбоваться юноша, всё дальше утягиваемый в глубь острова. Наконец, перед ними открылось ещё одно поселение. Скорее даже не поселение, а целое дворовое хозяйство, наподобие старинных мастерских, которых когда-то в средневековой Японии было много. Сейчас такие дворы даже в островной части страны стали редкостью, хотя каждая ремесленная мастерская ценилась на вес золота. Какое-то хозяйство славилось производством тончайшего фарфора, другое созданием особых красок для тканей, а здесь, судя по всему, был кузнечный цех. Чимин бегло осматривает открытую кузницу, плетёные корзины с углём и глиной, стоящие у стен; несколько строений, в которых стояли чаны с водой разных цветов, навес с лежанками и один большой, по сравнению с другими, минка.

— Идём, — Сан устремляется к одному из низких строений, настежь распахивая калитку. Чимин сменит за ним. — Быстрее, прибери и подготовь здесь всё.

— Что?.. — юноша озирается вокруг, понимая, что это что-то наподобие кухни, но всё такое пыльное, старое, словно всем этим никто не пользовался очень много времени.

— Быстрее! Нет времени, ты должен всё успеть! Это твой первый экзамен.

— Да, — Чимин пугается заявления старшего, смотрит выпученными глазами, чувствуя, как начинают дрожать руки. — Что мне делать?!

— Разведи огонь, вскипяти воду, приготовь посуду. Здесь всё должно сиять чистотой, а чай должен быт готов к приходу мастера.

— Да! Сейчас, — юноша начинает метаться меж стеллажей, начиная греметь посудой.

Ни о каком водопроводе и речи не было, и о электропечи тоже, потому Чимин побежал за водой к лохани, черпнув её ведёрком. В считанные минуты котелок для кипячения воды засиял, глиняные плошки и пиалы избавились от слоя пыли, а низкий столик отскоблен от грязи. Проблема возникла с разжиганием огня — ни спичек, ни зажигалки, а Сан словно исчез, хотя он всего лишь стоял за калиткой. Но от накатывающей паники юноша не мог различить ничего. В один момент он замер, выдохнул, прикрыв глаза, и просто вспомнил где он находится — на кузнице! А значит — здесь плавильная печь, а в печи — горячие угли.

Лицо покрылось сажей, серой пылью, оседавшей на руках и одежде юноши, пока он разгребал её совком, вынимая ещё не остывшие угли из самой середины. Чимин сам себе удивляется и не может осознать, что делает всё на автомате. И откуда он знает, как всё это делать: разжигать огонь от углей, подвешивать котелок над открытым огнём, заваривать чайные листья, обнаруженные в одной из коробочек — он не понимает.

— Двадцать первый век на дворе! Какой к чёрту огонь и вода в котелке?! Что я тут делаю?! — совсем тихо бубнел себе под нос омега, старым веником подметая такой же старый дощатый пол.

— Поспеши, — откуда-то со стороны доносится голос Сана. — Я вижу, как зажглась свеча в окне дома мастера.

«Свеча? Мы что — в средневековье попали? У бедного старика нет даже электричества?!» — мысль не успела до конца затухнуть в сознании омеги, как булькающий кипяток привлекает его внимание. Плошка мелькает в руках юноши быстро-быстро, а кипяток переливается в пузатый глиняный чайничек с шипением, поднимая белёсые клубы пара.

Распаренные чайные листья распускаются быстро, распространяя немного странный аромат, а Чимин едва успевает разлить напиток в пиалы, как снова слышит:

— Сядь на колени, склони голову перед мастером и не смей произносить ни слова, пока мастер не разрешит тебе.

Чимин охает, в последний раз окидывая быстрым взглядом чайный столик, и падает на колени рядом, вытягивая руки перед собой под идеальным 45° углом. Светловолосая голова опущена низко, и Чимин молится чтобы складки его длинной куртки хаори не топорщились нелепо, потому что пригладить их он не успел.

Тяжёлые шаги раздаются совсем рядом. Сердце юноши бьётся бешено под горлом, чувствуя приближение мастера. Аромат глины и огня, въевшийся в кожу старого мастера, перебивают его собственный аромат. Чимин позволяет себе поднять глаза на уровень ног мастера, слыша, как половицы скрипят под... ногами в резиновых тапках и серых спортивных штанах? Омега замирает, застыв взглядом на самых простых и дешёвых резиновых тапках на босую ногу. Ему велено молчать, но... какого чёрта?! Великий мастер Ёсихара стоит перед ним в серых спортивках?! Чимин чертыхается про себя ещё несколько раз, когда над ним гремит басистый голос:

— Сан, мать твою! Опять этот цирк с чаем?! Сколько раз ты это будешь повторять, а, чёрт такой?

Чимин перестаёт дышать, и сердце кажется не бьётся больше. Задушенный хохот доносится откуда-то сбоку, но юноша не смеет шевелиться.

— Эй, пацан? Давай, вставай, — Ёсихара рукой теребит плечо омеги. — Ты это... не воспринимай всё так всерьёз. Этот придурок шутит так. Вставай.

— Мастер? — Чимин всё же поднимает голову, чуть выпрямляя спину, но не поднимаясь с коленей. — Моё почтение Вам.

— Да, да... конечно. Тебе тоже здравствуй, но встань всё же, я тебе не глиняный божок, перед которым надо кланяться. А Сан ещё получит своё.

Тот уже и не скрывается — смеётся во всё горло, сгибаясь в хохоте, рукой опираясь на рукоять катаны. Чимин смотрит на Сана исподлобья, непонимающе, но быстро осознаёт, что альфа подшутил над ним, заставив поверить во всё это. Гневно засверкавшие карие глаза не сулили мужчине ничего хорошего, но юноша сдерживал себя — перед ним, всё же, великий мастер-мечник — Ёсиндо Ёсихара, перед которым нужно сдерживать свои эмоции.

— Да, сенсей, — Чимин вскакивает с колен, склоняется перед старшим, крепко прижав руки к бокам. — Ваш чай готов, мастер.

— Чего?

— Ваш чай.

— А-а, хорошо, — видимо старший альфа и сам немного тушуется перед столь воспитанным омегой, и, кряхтя, усаживается перед низким столиком, сложив ноги по-турецки, и с неловким «кхм...» берёт пиалу с горячим чаем в руки.

— Опят эта бурда! — кривит морщинистое лицо мастер, отпив глоток чая. — Сан! Сколько можно?! Ты бы хоть чайные литься поменял на более хорошие что ли, а? Подсыпаешь эту гадость раз за разом. Ты точно у меня когда-нибудь дошутишься!

— Ну, Ёсихара-сама, зачем Вы так? — деланно обижается альфа, хоть нет-нет да прыскает от смеха не сдерживаясь. — Я же от чистого сердца.

— А мальчишку чего пугаешь? Заставил бедного прибрать этот старый сарай и разжечь дедовским способом огонь. Небось, стоял и смотрел, как он тут бегал в страхе, а ты смеялся в душе.

— Нисколько, мастер, — снова притворно-покорный голос Сана вводит в заблуждение, как и вся его смиренная поза. — Это Чимин изъявил своё желание порадовать Вас, и приготовил Вам утренний чай.

— Эх, — в сердцах выдыхает старший, смотря на юношу, что и не пытался даже сопротивляться словам Сана. — Идём малец, попьём настоящего хорошего чаю. А с тобой я ещё поговорю, — грозно выставленный палец указывал на Сана.

До минка мастера буквально с десяток шагов, но и за это короткое время Чимин успел рассмотреть старшего альфу, семеня за ним послушно и глаз с него не спуская. Ёсихара был высок и строен для своих преклонных лет, и телосложение его было богатырским: широкие плечи, сильные жилистые руки с чуть кривоватыми пальцами. Коротко стриженные чёрные волосы с редкой проседью обрамляли скуластое лицо с глубокими морщинами. Густые топорщащиеся брови нависали над темно-карими глазами, широкий, чуть приплюснутый нос и пухлые губы — таким было лицо мастера.

Старик услужливо пропускает омегу в дом и, о чудо, включает электричество, что неярким светом распространяется в помещении.

— Значит «свеча в окне»? — нахмурившись, шипит сквозь зубы Чимин, тыча локтем в бок Сана, а тот снова давится тихим смехом.

В комнате совмещались и небольшая кухня и гостиная. У стены фонил включённый телевизор, на татами лежали разбросанные подушки, в углу на полированном комоде лежал сложенный футон, несколько сухих икебана стояли по углам — вот и всё скромное убранство дома мастера Ёсихара.

Чайник тоже оказался электрическим, но пиалы были традиционными, под стать тем, что Чимин нашёл в сарае. Пока хозяин суетился с чашками, со двора его позвала подошедшая женщина, держа широкую плетёную корзину в руках. Ёсихара вышел к ней, коротко поздоровался с ней приветливо, а та беспрерывно раскланивалась перед ним, выказывая всяческое уважение. Из плетёной корзины появились свежеиспечённые лепёшки, чей аромат Чимин почувствовал даже в комнате.

— Мне приносят еду из посёлка, — поясняет мастер, и Чимин чувствует, что альфа почему-то смущён. — У меня не так часто бывают гости, прошу простить за беспорядок. — Чимин улыбается старшему, показывая, что нисколько не чувствует неловкость. — Там ванная комната, — кивает старший на боковую дверь. — Этот шутник заставил тебя возиться с углём, можешь привести себя в порядок, если хочешь.

Чимин со словами благодарности ретируется в указанную дверь, с удивлением обнаруживая все блага современной цивилизации в виде водопровода и канализации. Всё-таки Сан сумел ввести его в заблуждение относительно этого острова и самого мастера в целом. Он не может удержать в себе тихого хихиканья, хотя скорее всего он смеётся над самим собой. Тихий разговор двух альф доносится до его ушей, но омега не прислушивается специально.

Чашки уже наполнены ароматным чаем, действительно очень хорошим и вкусным по сравнению с тем, что вынужден был приготовить для мастера юноша, и Чимин с удовольствием поедал пышные лепёшки, окуная их в белый цветочный мёд.

— Ты останешься с мастером Ёсихара, пока не будет готов твой меч, — неожиданно заявляет Сан, за общим завтраком, получая в ответ удивлённый взгляд юноши. Тот переводит вопрошающий взгляд на старшего, лицо которого почему-то выражало всё ещё крайнюю степень смущения, будто старик впервые за долгое время встретил омегу.

— Ты будешь жить в соседнем доме, не волнуйся, — мягко проговаривает мастер, но кто из них больше волнуется тот ещё вопрос.

— Я не буду Вас стеснять, Ёсихара-сама? — Чимин тоже явно взволнован этим событием.

— Нет, — чуть нервно отмахивается рукой старший. — Просто... я впервые буду делать катану... для омеги.

Чимин охает от такого открытия, не понимая, радоваться ли ему или бояться, но Сан не спешит успокоить его:

— Это большая честь, что мастер согласился, и ты ведь помнишь, что я говорил тебе когда-то — истинный воин принимает непосредственное участие в создании своего меча — у тебя будет эта возможность, Чимин.

— Благодарю, мастер, — юноша порывисто вскакивает и кланяется старшему.

— Полно, хватит кланяться, — старик отмахивается от юноши словно от назойливого мотылька. — Может ты даже пожалеешь, что согласился на всё это, пацан, — и Ёсихара смотрит так пронзительно в глаза омеги, что Чимин понимает — он имеет ввиду совсем другое, чем процесс создания меча.

Омега не спрашивал у Сана, знает ли мастер-мечник о его истории и его цели, но тут и думать не нужно — для чего воину нужен меч — явно не на стенку вешать. А уж тем более тому, кого за собой привёл, и за кого поручился Сан, тем более.

Чимин проводил альфу до деревянного пирса, получив от него напоследок слова напутствия и пожелания удачи. Чимин чувствовал себя словно на пороге чего-то нового, словно он рождается заново, понимая, что с этого острова он уедет совсем другим. Вот только каким он будет — этот новый Чимин, он и сам не знал.

***

Район Хуанпу. Шанхай. Китай

Хуанси-Коу или Чуньшэнь — широкая и полноводная, со своими тёмно-синими водами, тихо протекает в самом сердце Шанхая, деля огромный мегаполис на две половины, словно глубокая трещина на живом, пульсирующем сердце. Но она же и даёт ей жизнь, наполняя живительной влагой её артерии и капилляры — разбитое сердце «города над морем»{?}[Именно так переводится название «Шанхай» с китайского]. Каждое утро альфа встречает рассветы над этими тихими водами. Солнце освещает никогда не затихающий город, наполняя его новой энергией, закручивая очередной виток сумасшедшего дня.

Юнги глаз не отрывает от огромного солнечного диска, медленно поднимающегося с восточной стороны Биньцзян. Когда его лучи достигают западной части Бунд, тут же заалел первый из основных мостов города — Янпу, словно красный дракон растянувшийся через реку. Его «голова» направлена на запад, своими металлическими «глазами» смотря, как «просыпается» под солнечными лучами его «брат» — Нанпу — белый дракон. А между исполинскими мостами возвышается башня «Восточная Жемчужина» — самая высокая телебашня Азии, на шпиле которого сияет огромный перламутровый шар. И в сизой дымке отступающей ночи и наступающего утра, мужчине кажется, что два дракона, ожившие из легенд, забавляются с прекрасной жемчужиной. Лёгкая улыбка трогает губы альфы, находя этот архитектурный замысел градостроителей необычным и впечатляющим.

Полгода тянутся словно вечность. Юнги рассыпается на осколки и заново собирает себя каждый день, что проводит вдали от своего омеги. Расстояние и время нисколько не приуменьшили его чувства, а, кажется, лишь сильнее разжигаются в его сердце. Он немыслимо тоскует по омеге, и никто не восполнит его нежного и хрупкого образа, ничто, даже отдалённо, не сравнится с его восхитительным ароматом. Но не менее этой чувственной тоски по омеге, мужчину накрывает странная грусть и душевная тревога по Чикаре — по брату, о котором он почти ничего не знал. И если любовь к Чимину была жаждой, то печаль по брату словно что-то чужеродное, которое он упрямо отталкивал в первое время.

Однако, время проходит, а мысли остаются невысказанным, не выплеснутым сгустком на сердце. И Юнги сдаётся. Он позволяет себе упасть в эту тоску, дни напролёт изучая жизнь и судьбу мастера Чикары. Он разыскал всё, что можно было о нём найти. Пересмотрел все записи со всех матчей и поединков с его участием, прочитал все заметки и интервью, изучил сотни фотографий брата. Но что пересмотренные кадры и плёнки, что прочитанные слова с жёлтых страниц, если понимаешь, что в конечном итоге, не сможешь высказать своё восхищение в лицо, не сможешь пожать крепко руку и посмотреть в глаза взглядом полное гордости. На короткое мгновение сознанием альфы завладела мысль — а если бы Чикара остался жив? Что бы он сделал? Как бы поступил по отношению к нему и к Чимину? Смог бы отойти в сторону, отдать возлюбленного омегу другому, пусть даже и брату? Не смог бы! Никогда и ни за что! Даже брату! Чимин только его... во всех мирах и перерождениях, во всех их жизнях! Так предначертано небесами, так устроенно Вселенной — жить без Чимина, всё равно, что и не жить вовсе.

Уже привычный в это время звук входящего вызова разрывает мысли альфы, и тот без раздумий принимает звонок. Знакомый голос помощника желает доброго утра — между Шанхаем и Токио лишь один час разницы во времени. Обыденная и почти знакомая информация, об обстановке в городе и текущем положении дел, на этот раз разбавляется новыми, но невероятно долгожданными словами, заставившими сердце альфы забиться под горлом.

—«Госпожа Аси-сама выйдет с Вами на связь через полчаса. Линия, как всегда, зашифрована. Приятного Вам дня, господин».

— Минги? Всё готово? — Юнги не может удержаться от преждевременного вопроса.

— «Не всё, господин», — на том конце провода тоже в нетерпении. — «Но наше время близко».

— Я рад это слышать.

Мужчина возвращается в комнату, всё ещё залитую утренним солнцем. Престижный жилой комплекс Thomson Riviera на берегу реки Хуанпу стал временным прибежищем для альфы. Он не спешит зашторивать огромные панорамные окна, подставляя своё полуобнажённое тело свету и теплу. Ханьфу пока что заменило кимоно, и чёрный шёлк халата укрывает широкие плечи альфы, когда система «умного дома» уведомляет сигналом о приближении гостей. Юнги смотрит в монитор немного недовольный тем, что разговор с матерью придётся отложить, потому что скоростной лифт поднимал на пятьдесят второй этаж гостя. Ключ-карта имелась только у одного, но в просторную гостиную вошёл тот, кого он точно не ожидал.

Чёрные глаза впились в мужчину с тихим яростным взглядом, а смородиновый аромат оседал вокруг мальчика тяжёлыми феромонами. Чонгук коротко кланяется, всё ещё глаз не спуская с Юнги, сцепив руки поверх живота. Мужчине всегда казалось, что молодой альфа делал так, чтобы не вцепиться в его глотку.

— Хосок-дагэ{?}[Вежливое упоминание старшего брата в Китае] приглашает Вас... господин Мин Юнги, в Гуйлинь{?}[Общественный парк в Шанхае] — словно шипение разъярённой змеи, звучит обращение Чонгука к старшему.

— Передай ему, что сейчас я буду занят, но подъеду ближе к обеду...

— Вы не поняли, — бестактно перебивает старшего Чонгук, сверля того свирепым взглядом. — Вы отправляетесь со мной... сейчас. И это не обсуждается.

Юнги замер, выжидающе смотря на мальчика. Что сдерживало его от отрезвляющей оплеухи или грубого замечания в сторону Чонгука? То, что он брат Чимина! Ради своего омеги альфа и не такое потерпит. И, видимо, Юнги нужно завоёвывать доверие не только Чимина, но и его младшего брата.

— Я отправлюсь с тобой. Только, позволь одеться.

Чонгук, ожидавший совсем другой реакции на своё вызывающее поведение, и приготовившийся в новому, более яростному отпору, слегка опешил. Он моргнул несколько раз потерянно, на короткий миг становясь опять ребёнком, кивнул согласно мужчине, но всё же берёт себя в руки, снова превращаясь во «врага номер один» для Юнги.

Старший не заставил себя долго ждать, быстро одевшись в свободную и неформальную для себя одежду, заменив строгий пиджак и любимую белую рубашку на хоть и дорогие брендовые, но футболку и джинсы. Замшевые слипоны от Armani сменили лакированные туфли оксфорды, что остались стоять в просторной гардеробной, как и дорогие платиновые часы, уступившие место на запястье мужчины смарт-часам.

Уже в лифте Юнги замечает, что Чонгук рядом с ним держится довольно свободно и уверенно. И альфе не хотелось бы связывать эту фривольность младшего с наличием у того за поясом двух великолепных пистолетов, прикрытых модным блейзером. Юнги позволил себе впервые рассмотреть мальчишку так близко: его детский, и в то же время мужественный, профиль; проявляющиеся желваки под скулами; тонкие, красиво изогнутые губы; тёмные, слегка вьющиеся на концах волосы; широкую спину, и с удивлением подмечает, что малец вымахал за это время и стал почти что одного роста с ним.

— Что? — нагло изгибает тёмную бровь мальчишка. — Удивлены, что я стал таким? Или лицо моё Вам не нравится?

— Удивлён, — не скрывает альфа. — И лицо нравится. Ты очень похож на своего отца.

А вот это было зря. Едва Чонгук услышал последние слова старшего, вмиг скручивает того, вжимая лицом в полированную поверхность лифта, и хрипит прямо в ухо, хотя пришлось для этого приподняться на цыпочки.

— Молодец, что подметил это, господин Мин. И рассмотри моё лицо как следует, потому что оно будет последним, что ты увидишь перед своей смертью.

Юнги, замерший в крайней степени изумления, всё же приходит в себя от проявленной наглости, и без усилий изворачивается в хватке, разворачиваясь к младшему. Он с силой отталкивает от себя юношу, заставляя опомниться, и сам приводит себя в порядок, приглаживая волосы и оглаживая футболку руками.

— Я буду надеяться, что этого не произойдёт никогда, — тихо говорит Юнги, а Чонгук снова криво и по-злому усмехается над ним. — Потому что хочу прожить долгую и счастливую жизнь, и видеть, как и ты станешь счастливым.

Двери лифта распахнулись и старший выходит первым прямо на подземную парковку, где их уже ожидали люди Хосока. Распределившись по машинам они выезжают на освещённую солнцем территорию жилого комплекса, и, миновав тройной ряд охраны, выезжают на кольцевую дорогу Луцзяцзуй, которую они проезжают за рекордные полчаса — видимо для эскорта клана Чон, в некоторых местах перекрывали движение на трассах. А далее — тонель Жэньминь, «ныряющая» под реку Хуанпу аж на целых пять с половиной километров.

Уже в машине Юнги набирает матери сообщение, что разговор откладывается на неопределённое время, хотя самому альфе хотелось бы этого меньше всего.

Юнги не раз бывал в Шанхае, и знает бизнес-центр мегаполиса с его высотками и площадками. Но, к своему стыду и сожалению, он ни разу не выезжал ни в один из национальных или общественных парков города — ни времени, ни повода у него для этого не случалось.

Парк Гуйлинь славился не только тем, что является классическим китайским садом, с зигзагообразными мостиками, каменными скульптурами и более чем тысячи видов деревьев османтуса{?}[Род вечнозелёных лиственных цветковых растений семейства Маслиновые], но и тем, что в 30-х годах прошлого века здесь находилась резиденция Хуана Джинронга — главы известнейшей банды Шанхая. Теперь же в его дом переделан в чайхану — место для проведения чайных церемоний, и то, что Хосок выбрал именно это место для их встречи, вовсе не удивляет Юнги.

Альфа ожидал его на открытой террасе, за великолепно накрытым для завтрака столом, наблюдая, как поднимаются по декоративному мосту его друг, и ставший неожиданно для него таким близким названный младший брат. Он смотрит на младшего, сам не замечая, как застывает на нём взглядом, в очередной раз оглушённый биением собственного сердца — Чонгук просто невероятно похож на него... того, кого по невероятной глупости и самонадеянности потерял так трагично. В сотый раз альфа спрашивает себя — не обманывает ли он сам себя, пытаясь заменить потерянного человека чужим? Сможет ли он вновь пройти через это? Но более всего его тревожило то, что он делает с Чонгуком, в кого он его превращает.

Юнги считывает с лица друга все тревожащие его мысли и сомнения, одолевающие его сердце. И когда присаживается за стол перед ним, то просто озвучивает их за него.

— Зачем тебе Чонгук, Хосок?

— Мы, кажется, уже говорили на эту тему.

— То был не ответ. Как бы ты ни хотел представить его орудием своей мести, я же вижу — здесь нечто большее.

— Мы не будем сейчас об этом, Юнги, — натянуто улыбается Хосок, глазами говоря другу, что лучше не затрагивать эту тему. — Я пригласил тебя сюда, в это невероятное место, чтобы ты насладился красотой и покоем.... перед тем, как попрощаться со мной?

Юнги не может скрыть улыбки — от Хосока ничего не утаишь, и, кажется, он знает больше, чем сам альфа. Даже находясь за тысячу километров от Чайна-тауна в Йокогаме, Хосок контролирует практически всё и знает обо всём, что там происходит.

— Ты говорил с моей матерью?

— И не только с ней, — серьёзно смотрит на друга мужчина, умолкая, пока перед ними ставят дымящиеся пузатые чайнички и широкие пиалы из превосходного фарфора. Аромат «хогча» снова навевает воспоминания — о нелепых каштановых кудряшках, о квадратной, и такой искренней, улыбке, о бездонных золотых глазах... об омеге, которого он так же, совсем неожиданно, сделал своим.

— Таканэки перебирается в столицу, — ошарашивает своего друга Хосок, меняя тему разговора. — Твой дядя собирается легализовать себя в политике, и создаёт новую партию, платформой которой будет ныне лидирующая «Комейто», главой которой является небезызвестный нам сенатор Ким.

— Он никогда не говорил мне ни о чём таком, — Юнги прячет мечущийся в непонимающем волнении взгляд.

— Значит, не считал нужным посвящать в эти планы даже тебя — своего наследника, — ухмыляется Хосок, возвращаясь к горячему чаю, и отпивая отдающий горечью глоток. — Или его планами незаметно управляет кто-то, — хитро улыбается альфа

— Кому он оставит город? И почему я ничего не знаю обо всём этом? Минги плохо справляется со своей работой!

— Думаю, я просто опередил их — твоего помощника и госпожу Аси-сама, — миролюбиво заключает Хосок. — И перед тем, как ты покинешь Шанхай, я бы хотел расставить все точки над «i». В день, когда ты пойдёшь в открытую против Таканэки — меня не будет рядом, на это не рассчитывай. Но у меня будет своя игра, и она имеет те же цели, что и твоя борьба. Я не буду выступать ни против тебя, ни против твоей матери.

— Мы можем вернуться вместе, — пылко восклицает Юнги. — Знаю, твоё возвращение в Чайна-таун ждут многие. И ты всё так же найдёшь там поддержку.

— Не сейчас. Чонгук ещё не готов, — Хосок кидает взгляд в сторону охраны, где стоял молодой альфа, и сердце Чона сжимается от вновь вспыхнувшей боли — издали он ещё больше похож на него... — Его тату ещё не готово, — широко улыбается Хосок, скрывая за улыбкой свои собственные переживания. — На набивку его дракона уйдёт ещё полгода, не меньше.

— Всё-таки дракона? — скептичный взгляд Юнги забавляет Хосока, хрипло смеясь с него.

— А чего ты хочешь? Он японец, а не китаец! У него был свой клан, в уничтожении которого и ты, и я приложили достаточное усилие...

— Ты хочешь вернуть ему клан?! — догадка осеняет Юнги, заставляя вскинуть брови изумлённо, но Хосок не спешит с ответом, вновь потягивая красный чай.

— Отчасти, — более мужчина не добавляет ни слова, давая понять, что и эту тему он пока обсуждать не готов, и всё, что так или иначе связано с именем Чонгука тоже.

— В Чайна-таун есть не только твои соратники, — снова Юнги пытается уговорить друга, но осторожничает, не до конца осознавая, может ли поднимать эту тему вообще. — Там твой омега.

Взгляд Хосока — горящий и полный какой-то тревоги, дал понять Юнги, что он затронул что-то трепетное и нежное для сердце альфы. Хосок откидывается в кресле, в каком-то бессилии прикрывая глаза.

— Прости, — Юнги и самому трудно говорить, потому что та же боль в его сердце. — Возможно, я не до конца понял сути ваших отношений, и может не стоит говорить об этом вообще, но тот юноша... Он говорил, что ждёт тебя, и его глаза не врали.

— Вот уж точно не стоит говорить об этом, дружище, — как-то зло выпаливает Хосок. — Этому малышу будет лучше без меня.

— Ты велел поставить ему свою метку!..

— Только чтобы защитить! — нетерпеливо перебивает своего друга Хосок. — Ты же видел, Юнги! Видел, какой он — невообразимый, неземной, чистый и сердцем, и мыслями! Самый прекрасный из тех, кого я видел в своей жизни!

— Да, Тэхён показался мне именно таким, — от Юнги не укрылось, как болезненно заломились брови у друга, при упоминании имени омеги. — И знаешь, что?! Он отказался покинуть Чайна-таун, отказался уехать в безопасное место. Я готов был отправить его к своей матери, с почестями, как твоего омегу. Но он отказался! Это ведь говорит о многом, — Юнги смотрит в глаза другу пристально, а после, ухмыляется по-доброму. — Он очень испугался моего предложения.

— Что?.. Почему? Ему что-то угрожало?

— Нет. Он испугался, что ты не сможешь его найти, что можешь потерять его, если он покинет квартал, — Юнги смеётся добродушно, а Хосоку не до смеха — Тэхён действительно ждёт его преданно и искренне любя.

— Такой прекрасный человечек не заслуживает такого, как я. Он заслуживает лучшего.

— Позволь это ему решать, дружище. Вернёмся со мной.

— Нет. Об этом — всё, — Хосок поднимет руки вверх, словно сдаётся перед обстоятельствами. — Но ты-то сам? Что думаешь делать? В Йокогаме тебя не ждут, а жить, скрываясь за юбку матери тебе не к лицу.

— Я возвращаюсь не к матери. Я еду к своему омеге.

Громкий, несдержанный хохот проносится над террасой, пугая прислугу и настораживая охрану — Хосок сгибается над столом от смеха, ещё и тычет пальцем в друга. Еле отдышавшись, всё ещё охая и поглаживая напряжённый от смеха живот, он смотрит на нахмуренного друга.

— Ну, если едешь к своему яблочному омеге — то, да, конечно, — не удержавшись, Хосок снова прыскает от смеха, но виновато смотрит и поднимает руку в примирительном жесте. — Дружище, мой тебе совет. Если ты и вправду собираешься предстать перед Чимином, то, для начала, переименуй себя в камикадзе. Потом — сделай пластику лица, вот чтоб прямо до неузнаваемости. Блокаторы прими, а лучше глотай их до конца жизни. Может тогда и получится что-то.

Пылкие советы друга не впечатлили альфу, что всё ещё хмуро смотрел своими чёрными глазами. Но всё же уводит взгляд в сторону, выдыхая обессиленно, понимая, что в шутке Хосока есть доля правды.

— Ради него я готов не только на такое...

— Знаю я, — хрипло тянет Хосок. — Ради него ты уничтожил всю его семью и убил его альфу, — он внимательно смотрит в темнеющее лицо друга, понимая, что задевает за самое больное. — Так что — я верю — ты способен на многое. В том числе и на возрождение из пепла.

Внимательный взгляд, которым Юнги смотрит на друга, говорил, что тот идёт в правильном направлении.

— Ты должен измениться до неузнаваемости в его глазах: сгореть в огне, принести себя в жертву, показать, что ради его прощения ты способен на всё! Заметь — не любви, а прощения. А после, положись на судьбу — она лучше знает, когда и чему случится в нашей жизни.

— Лучшее в моей жизни уже случилось, — лёгкая улыбка расплывается на губах мужчины, — я встретил своего омегу.

— Я рад за тебя, дружище, — искренне улыбается Хосок, понимая, что его друг счастлив, несмотря на удручающие, почти безнадёжные, обстоятельства. — Но всё же, на твоём месте, я бы подумал о пластической операции, — не удержавшись, снова хохочет альфа.

Несколько долгих и приятных минут они провели среди зелени великолепного парка, позволив себе, напоследок, насладится общением друг с другом. Да и вкуснейший завтрак не остался тоскливо остывать на столе, медленно, но верно исчезая в желудках двух здоровых и сильных мужчин. Оба понимали — возможно, они ещё не скоро встретятся, и обговорить ещё нужно многое, но Юнги всё же не удержался от вопроса:

— Давно хотел узнать — Чонгук ведь не знает о том, что его брат жив? Почему ты не сказал ему об этом.

— Тогда бы я не смог его удержать. Да он бы просто сбежал — зубами порвал бы всю мою охрану и переплыл бы море руками, — радостно гогочет Хосок, но вмиг становится серьёзным, смотря пронзительно на друга. — Ты ведь не собираешься обрадовать своего омегу этим?

Юнги позволил себе несколько долгих секунд пощекотать нервы альфы, но после сказал откровенно:

— Не я спас Чонгука, а ты. И это не моя прерогатива сообщать хорошие новости о его брате. Хотя, не скрою — узнай он о Чонгуке сейчас, это открыло бы его сердце для меня, и мне было бы легче заслужить его доверие.

— Ты прав — это не твоё дело, — серьёзно заключает Чон. — Всему своё время, друг.

— Да, — Юнги затих, опустив глаза, в полной мере осознавая — перед своим омегой он один должен держать ответ — никто более — ни Таканэки, ни Хосок — только он сам.

*

Снова альфа замирает перед солнцем, но уже закатным. Он провожает свой последний день в Шанхае, но уже с надеждой. Впереди ночной перелёт Шанхай-Йокогама, именно туда альфа и вернётся, потому что его вотчина — это Йокогама, и он вернёт себе его, а после — положит к ногам своего омеги.

Солнце село, и в зеркальной поверхности панорамного окна, альфа видит своё отражение. Юнги смотрит на себя внимательно, словно видит впервые, находя в себе новые черты: взгляд, в котором глубинная тоска и жажда: заострившиеся скулы, бледные губы, напряжённые плечи — облик человека, готовящегося к решительному шагу, и ни оступиться, ни ошибиться он не имеет права. Юнги усмехается сам себе, загребая пальцами свои выбеленные волосы, вспоминая слова друга о пластике лица. Что ж, если ради Чимина нужно изменить себя — он это сделает.