Глава 8

Люси так радуется новому блокноту, который я покупаю ей в первом же попавшемся киоске, что я стыдливо опускаю взгляд и ничего не говорю. Мне тоже хочется вот так вот самозабвенно радоваться самому малому.

Мы гуляем по этой части острова еще очень долго. Уходим в самую глубь, в густые заросли, на сухие пустыри. Сидим на пляже под палящим солнцем, щуримся и смеемся так глупо, как это вообще возможно. Купаемся в океане, обливаем друг друга соленой водой и барахтаемся в ней, как в той луже, где застряли наши жизни. Но океан ведь тоже лужа, если изменить точку зрения. В масштабе вселенной Тихий океан – не что иное, как плевок в сторону планеты Земля.

– Вы что, поссорились с Адрианом? – спрашивает Люси, и я невольно вздрагиваю. Пересаживаюсь поудобнее и смахиваю песок, прилипший в мокрым коленям.

– Нет, мы не ссорились.

– Но вы не разговариваете уже вторые сутки.

– Нам не о чем разговаривать.

– Грета, это глупо, – Люси пристально смотрит на меня своими огромными глазенками и не моргает. Я не отвожу взгляда, но хмурюсь, и почему-то все внутри начинает пылать.

– Люди глупые, Люсьена.

Она морщится.

– Странное имя. Как будто не мое.

– Чувствую то же самое, когда ты меня называешь Гретой.

– Тебе «Генри» больше нравилось?

Опускаю взгляд и зарываюсь пальцами в песок. Он такой мелкий, податливый, возвращается назад быстро и легко, будто ветер.

– Нет, совсем не нравилось.

– Тогда я тебя не понимаю.

– Я тоже себя не понимаю, Люси.

Мартышка вздыхает и поворачивает голову в ту сторону, где волны бьются о берег, будто пытаясь выбраться к нам на сушу.

– Пора идти, наверное, – говорю я, поднимаясь.

– Грета? – оборачиваюсь. – Все же он помог нам очень сильно. И я... мне кажется, это не совсем вежливо и круто кидать его. Мы не такие, как Майк, правда? И Адриан не такой.

Ее слова и правда меня задевают. Я никогда не задумывалась об этом, но порой слова, сказанные двенадцатилетним ребенком, звучат более взросло, чем любые доводы великовозрастных дядь и тёть. Я сдаюсь, опускаю голову и сжимаю руку Люси. Мы возвращаемся домой.

***

Слышу, как они с Адрианом смеются на кухне, и сердце щемит. Мне обидно и больно, как будто меня вдруг взяли и выбросили с общего корабля в маленькую деревянную лодку, а я никак не могу попроситься назад, потому что не хватает смелости. Я сама во всем виновата. Сама выпрыгнула и обвинила всех в этом.

Слышу, как шипит разогретая сковородка, и, изредка выглядывая в коридор, я замечаю Адриана в смешном ярко-розовом фартуке, скачущего у плиты. Слышу громкий голос Люси, замечаю, как она сидит на стуле, подобрав под себя ноги, и бурно жестикулирует, рассказывая какую-то историю.

Но мне, черт возьми, страшно выбираться из своей лодки!

Поэтому я жду, пока Люси уйдет. И когда Адриан остается один, я выхожу на свет.

– Привет, – говорю я и пытаюсь глупо улыбнуться, когда он застывает у противоположной стены со сковородкой в руке.

– Уже темнеет, а ты решила поздороваться? – он наклоняет голову в бок и хмыкает. Смотрит на меня неотрывно, не мигая.

– Прости.

– За что ты извиняешься?

– Я... я запуталась, Адриан. Я запуталась и так сильно зациклилась на себе, что перестала замечать что-либо вокруг.

– Да, это правда.

Он отворачивается и возвращает сковородку на плиту. Переворачивает кусочки мяса и раскладывает их по тарелкам.

– Я не хотела, чтобы так вышло.

– Как?

Слова душат меня. Я опускаю взгляд и крепко сжимаю зубы, чтобы не расплакаться. Глупая девочка Грета.

– Не оставляй меня, пожалуйста. У меня в жизни осталось только два близких человека, и я не могу вас потерять.

Молчание оседает между нами хлопьями, и мы даже не смотрим друг на друга. Люси вбегает в комнату, и, видимо, замечает это напряжение, начинает что-то рассказывать о глупой чайке, что чуть не спикировала ей в лоб на пирсе. Я не смотрю ни на кого, опускаю взгляд на руки и скольжу им по сухим некрасивым пальцам.

Адриан говорит:

– Будешь ужинать?

И я не сразу осознаю, что он это мне. Но когда взгляд их обоих приклеивается к моему лицу, я молча киваю и сажусь за стол. Глупая девочка Грета. Девочка, нашедшая семью, но так и не научившаяся любить.

Ужин проходит в тишине, разрушаемой лишь стуком вилок по тарелкам. Неотрывно смотрю на Люси. На ее лице отчетливо видна радость и наслаждение тем местом, в котором она оказалась, той едой, что она ест, и на секунду это и меня заставляет улыбнуться. Спустя столько холодных и мокрых ночей мы наконец-то оказались в тепле и уюте.

Я мою посуду, надолго застывая над каждой тарелкой. Простая уборка затягивается на час. Я мурлычу себе под нос какие-то мелодии, тру сковородку до рекламного блеска, вымываю все поверхности и не хочу, чтобы кто-либо разрушил мое единение с собой в этой маленькой кухне. Но посуда заканчивается, все тарелки занимают свои места, а мне здесь больше не остается работы, и я выхожу в коридор, поглощенный ночью. В комнате слышно тихое сопение Люси – он уже спит, свернувшись калачиком на кровати. Я натягиваю толстовку и аккуратно прикрываю дверь.

Выхожу на улицу и окидываю взглядом наше жилище – свет в доме не горит. Значит, Адриан ушел.

Я медленно иду в темноте по знакомым дорожкам, ведущим на пляж. У меня ничего с собой нет, ни единого источника света, и даже луна мне сегодня не осветит путь. В это новолуние на меня прищурившись смотрят звезды, а я избегаю встречаться взглядом с ними.

Как я и думала, Адриан здесь. Стоит у самой кромки воды и смотрит туда, где океан встречается с темнотой ночи и выливается за край мира. Я становлюсь позади него, чуть поодаль и задерживаю дыхание, чтобы не выдать свое присутствие. Но уже поздно. Адриан оборачивается и светит лучом фонаря в мою сторону, а я подхожу ближе.

– Томас снился мне сегодня, – говорю тихо, почти шепотом. – Я не знаю, случилось ли это на самом деле или я все придумала, но, кажется, он приходил ко мне в ту ночь. Перед тем, как сбежать, он предлагал мне уйти вместе с ним.

– Что случилось с твоей памятью?

– Я... я не знаю. Правда, это... глупо, но теперь мне кажется, что я забыла самое важное. Не понимаю, почему, – я хмурюсь и тру переносицу, пока кожу на лице не начинает щипать. Крепко зажмуриваюсь и отворачиваюсь, будто пытаясь прогнать дурной сон.

– Это и правда звучит странно.

– Но я говорю правду! – порыв ветра проносится мимо меня, и по телу бегут мурашки.

– Я верю.

Мы больше ничего не говорим. Адриан смотрит на звезды. Пристально, неотрывно, как будто пытается разглядеть в ночном небе что-то еще. Я же боюсь. Паника поглощает меня с головой, подкатывает к горлу, скребет его изнутри, оставляя микроскопические ранки.

Я срываюсь. Я не знаю, что еще можно сделать, подхожу так близко к Адриану, как это вообще возможно. Он выше меня, и я чувствую его дыхание на уровне своего лба.

– Прости меня, Адриан, – шепчу я. – Прости меня, пожалуйста.

Я закрываю глаза, и звезды уносят меня с собой. Пока я этого не вижу, ничего в моем мире не существует: ни пляжа, ни океана, ни Адриана, ни звезд.

Ничего не говорить, не двигаться, не бояться. Я даю себе эти установки, и нарушаю сразу все три.

– Прости меня, – снова шепчу я и ныряю в его объятия. Я слышу, как колотится его сердце, но мое все равно безумнее. Адриан замирает на секунду, но потом все же смыкает руки на моей спине, и мы стоим так долго. Я не перестаю бояться, нет, но я отвлекаюсь от своего бессмысленного страха на что-то большое и могущественное, что поглощает меня с головой.

А потом мы снова становимся чужими людьми.

Мы еще долго бродим по пляжу. Находим яркие камни, ракушки и рисуем карту сокровищ на песке. Точно так же, как и десять лет назад.

– Томас ко мне тоже приходил в тот день, – говорит Адриан, когда мы сидим на песке у самой воды, – я думал, что мне приснилось. Он сидел на моей кровати, и когда я открыл глаза, начал возмущаться, натянул одеяло на голову и не слышал, что он мне говорил тогда. И Томас не стал повторять, просто ушел. Я думал, это был сон...

– Ты не знаешь, почему он мог это сделать?

Адриан качает головой.

– Нет. Я не верил, что Том мог сбежать сам, просто не верил. Это ведь так глупо. Может быть, он вышел поплавать один и утонул или еще что-нибудь. Версий множество. Но я не верю в то, что он добровольно ушел из дома, Томаса ведь всегда любили.

Я киваю и отворачиваюсь. Знаю, Адриан думает, что мой сон – всего лишь фантазия, но я верю, что Том приходил ко мне в ту ночь, что мы говорили и что он ушел сам по себе. Томас был не просто ребенком. Он был самым умным ребенком из всех, кого я знала за всю свою жизнь.

– Ты замерзла?

Адриан касается моей руки – она и правда холодная, – а я отшатываюсь.

– Пойдем в дом, – говорит он, и я медленно плетусь за ним. Снова и снова напрягаю память, пытаюсь выстроить цепочки событий из детства, но они обрываются.

Я включаю на кухне свет, беру банку диетической колы и сажусь у окна.

– Не идешь спать? – спрашивает Адриан.

– Нет. Еще не готова к бредовым галлюцинациям.

Мы еще долго сидим на кухне молча. Удивительно, что нам по-прежнему нечего рассказать друг другу.

***

Тук-тук-тук.

– Грета!

Слышу шепот и тут же бросаюсь к окну. Яркое солнце ослепляет меня, с улицы в комнату врывается холодный утренний ветер. На часах шесть утра. Я встречаюсь взглядом с Томасом и ужасаюсь:

– Господи, Том, что с тобой?!

– Помоги мне забраться.

Его избили. Я вижу кровь на его лице, покрасневшую левую щеку, ссадины на ладонях и сбитые костяшки пальцев.

– Том, твои руки... – жалобно скулю я, когда он опускается на мою кровать и пытается отдышаться.

– Все в порядке, Грета, я защищал их.

– Но кто это сделал с тобой?

Томас набирает побольше воздуха в легкие и выдает на одном дыхании.

– Соседские пацаны, те, что постарше и всегда ходят толпой.

– Бад и его шестерки?

Том кивает и смотрит в другую сторону, не на меня.

– Жди здесь, – бросаю я и выбегаю в ванную за аптечкой.

– Грета, стой! – но я не останавливаюсь.

Возвращаюсь назад со стопкой бинтов и дезинфицирующим средством. Тянусь к Тому с ватным диском, но он отталкивает мои руки.

– Нет, Грета, не надо. Я сам виноват, но все-таки я успел забрать у них кое-что.

Он вытягивает вперед правую руку, зажатую в кулак, разжимает пальцы, и на его грязной исцарапанной ладони лежат маленькие белые таблетки.

– Том, – я в ужасе открываю рот и не могу ничего сказать. – Ты с ума сошел? Зачем тебе это?

Я уверена в том, что это какой-то наркотик, ведь ребята постарше любят курить всякую дрянь. Даже десятилетняя девочка знает, что на острове есть целые плантации марихуаны.

Томас прячет руку обратно в карман.

– Это не им принадлежит, но я знаю, кому. И я верну их этому человеку. Вот увидишь, однажды мое имя войдет в историю.

Томас улыбается неестественно широко. Его лицо сейчас похоже на кукольное – фарфоровая маска, заляпанная красной краской. Он снова отталкивает мои руки и в считанные секунды оказывается у окна. Том отталкивается от подоконника и теряется за ним.

– То-о-о-ма-ас! – кричу я, но этот крик застревает в моей голове, как и имя, что приносит мне чудовищную боль.

***

Я не могу дышать. Горло разрывается от хриплого кашля, и я хватаю ртом воздух, царапаю ногтями шею, пытаясь вырвать из нее хотя бы малейший вдох, и рефлекторно раскрываю глаза. Вокруг меня темнота.

Когда из нее на меня смотрят два блестящих глаза, я дергаюсь и хрипло вскрикиваю, врезаясь спиной в бортик кровати.

– Грета? – Адриан протягивает руку вперед, чтобы коснуться моего плеча, но я отшатываюсь и хрипло дышу, глядя на него. Как загнанный в угол зверь. – С тобой все в порядке?

– Что ты здесь делаешь?

– Ты кричала во сне.

Дышу часто-часто и надрывно. Хлопаю глазами, пытаясь унять головную боль, что сосредоточилась у переносицы. Адриан же статуей застывает около моей кровати и больше не двигается.

– Все нормально, я... я привыкла, – сглатываю подступающий к горлу ком.

– Если хочешь, я посижу здесь, пока ты не заснешь.

Мое дыхание успокаивается и, кажется, приходит в норму.

– Нет, я... не думаю... – неожиданно кровь приливает к щекам, и внутри меня что-то переворачивается, – не уходи, пожалуйста, – все же выдавливаю я.

Адриан кивает, и я отодвигаюсь к стенке, чтобы он сел на край кровати.

– Что тебе снилось?

– Томас. Это... так странно. Эти кошмары где-то на грани сна и реальности, я не могу понять, что в них реальное воспоминание, а что – мои фобии. Все так запутано...

– Ты можешь рассказать мне. Вместе мы сможем понять, что к чему.

Его слова заставляет меня улыбнуться. Я отворачиваюсь, чтобы моя улыбка не была заметна даже в темноте и натягиваю одеяло до подбородка.

– Во сне он показывал мне таблетки наподобие тех, что Майк украл с вашего склада, только без маркировки. Томас сказал, что соседские мальчишки украли это у какого-то важного человека, и Том должен их вернуть ему. Потом он выпрыгнул из окна, – я замолкаю и закрываю глаза. Задерживаю дыхание, пытаясь расслышать биение своего сердца, нащупывая пальцами правой руки пульс на левой. Сердце колотится, как обезумившее. – До этого мне снился сон о том, как Том уходит. Мы тогда сидели на пустыре в зарослях, на нашем месте ночью, и он дал мне яблоко. У яблока был странный кисло-сладкий вкус, и после него во рту стоял привкус железа или крови, я не знаю. Это глупо, но...

– Что?

Я долго не отвечаю. Кусаю губы, сдирая с них сухую корочку. Во рту снова остается привкус крови.

– Мне кажется, он что-то давал мне, какое-то вещество, которое забрало у меня память. Я знаю, это звучит абсурдно, глупо, но...

– Грета, – Адриан обрывает меня на полуслове. – Послушай, мой брат бесследно исчез восемь лет назад. Здесь ни одна теория не будет звучать глупо.

– Ты думаешь, мы сможем понять, что произошло? Ты думаешь, это может быть как-то связано со смертью моих родителей?

Мой голос надрывается, и в темноте я слышу, как пальцы Адриана шарят по постели, и, найдя мою руку, крепко сжимают ее.

– Да, мне кажется, эти события связаны. Мы найдем ответы, – он протяжно выдыхает, – а теперь спи, Грета. Я больше не дам кошмарам пробраться в твою голову.

И я снова засыпаю, не позволяя руке Адриана отпустить мою.

***

– Кто такая Кэтрин?

Я пожимаю плечами. Мы с Люси сидим на полу в ворохе писем, и по несколько раз перечитываем каждое. У меня на коленях покоится скрипка, и время от времени я провожу ногтем по струнам, и они начинают жалобно звучать. Этот звук помогает мне думать, а Люси – раздражает. Но я все равно продолжаю делать это.

– Когда умерла твоя бабушка?

– Еще до моего рождения.

– И почему ты решила назвать скрипку ее именем?

Я опять пожимаю плечами и кусаю нижнюю губу.

– Мама рассказывала о том, какой была бабушка. Статной красивой женщиной, сильной, смелой и самую малость – сумасшедшей. Она родилась в семье русских эмигрантов, никогда не забывала о своих корнях и регулярно ездила в Россию, хотя ее там никто не ждал. У нее даже друзей не было. Моя мама отлично знала русский, пыталась научить меня... но я не обучаема. Языки – это не мое.

– Это русский? – спрашивает Люси, протягивая мне одно из писем.

Я хмурюсь.

– Кажется, да.

– А со словарем смогла бы прочитать?

Я качаю головой.

– Даже не знаю, что тебе ответить. Может, и могла бы.

Мы слышим, как хлопает входная дверь, и вздрагиваем одновременно. В большую комнату вваливается Адриан. Он широко улыбается и держит в руках ноутбук.

– Ты что, кого-то ограбил? – спрашивает Люси, Адриан усмехается в ответ.

– Я пообщался с сыном хозяина этого дома, и он одолжил мне ноутбук. Теперь мы можем сверить некоторые данные.

– Что ты хочешь сделать?

– Как, говоришь, звали твою бабушку?

– Елизавета. Елизавета Вер...тин...ская, – отвечает Люси, читая с обратной стороны конверта.

Адриан стучит по клавишам, вбивая в поисковый запрос замысловатую фамилию. Он хмурится, а мы с Люси неотрывно следим за его реакцией.

– Ну? Что там?

– Она была ученым?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. А что?

– Тут есть только одна статья про нее. «Гений нашего времени», была опубликована в какой-то газете семь лет назад.

Я пододвигаюсь ближе к Адриану и заглядываю в экран.

– Семь? Странно, она умерла намного раньше.

Пробегаю глазами статью. В ней – анализ каких-то исследований. Кажется, Елизавета писала научные статьи и целые собрания сочинений как на английском, так и на русском, но печатались они только ограниченным тиражом от имени различных научных сообществ и конференций.

– И что это может нам дать? – спрашиваю я.

Люси перевешивается через мое плечо, наваливаясь на меня всем телом. Ее горячее дыхание врезается мне в шею, и вот я уже пошевелиться не могу – она совсем меня придавила к полу.

– Смотрите, – тычет она в экран, – это же местная газета. Я видела ее у той странной старушенции.

– Значит, ее до сих пор печатают?

Адриан пожимает плечами.

– Кажется, нам придется снова наведаться в дом странной старушенции. А вы знали, что я достал нам машину?

Адриан протягивает мне ключи, и мартышка радостно визжит. Так, мы с Люси сгребаем в кучу разбросанные по полу бумаги и письма, и выбегаем на улицу, в самое адское пекло.

***

– Каролина! – кричу я, стуча в дверь, но никто не отзывается уже несколько минут. – Каролина?

– Миссис Дуэк! – верещит Люси так громко, что затихают все птицы в районе.

– Что вам нужно? – мы резко оборачиваемся.

Перед нами стоит женщина с тазом мокрого белья, щурится от яркого света и изучает взглядом каждого из нас по очереди.

– Мы приходили к миссис Дуэк несколько дней назад, – отвечает Адриан. Кажется, из нашей замысловатой троицы он самый обаятельный, – мы хотели бы задать ей еще несколько вопросов.

– Вопросов о чем?

– Мисс, мое имя Генриетта о'Нил, – встреваю я, – мои родители погибли пять лет назад, и сейчас я хочу узнать все подробности их гибели. Я...

Я не успеваю договорить, потому что таз с бельем выскальзывает из рук женщины и глухо ударяется о землю.

– Господи Иисусе, – она подносит руки к лицу и закрывает ими рот.

Мы молча смотрим друг на друга еще с минуту. Лицо женщины вытягиваются, брови изгибаются домиком, а руки у лица дрожат. Она внезапно оборачивается, спешно собирает белье в охапку и причитает себе под нос.

– Проходите в дом скорее, – бросает она, и мы подчиняемся.

Я замечаю, как Люси переглядывается с Адрианом. В ее взгляде читается вопрос «Это что, еще одна сумасшедшая?», и я незаметно толкаю ее в бок. Кажется, я понимаю, что сейчас чувствует эта женщина.

– Меня зовут Хелен, – говорит она дрожащим голосом, когда мы опускаемся на знакомый диван в гостиной. – Хелен Дуэк, Каролина – моя мать. Простите... простите, что так вышло, сейчас в нашей семье очень много сложностей. Вы понимаете... у мамы болезнь Альцгеймера, и сейчас она активно прогрессирует. Вчера был приступ, и ее увезли в больницу. Я вот приехала присмотреть за домом.

– Странно, – встревает Люси. – Когда мы разговаривали с ней, миссис Дуэк казалась вполне здоровой.

Я шикаю на мартышку, но она даже не смотрит в мою сторону.

– Да... такое бывает. Иногда ей становится легче, видимо, вам повезло. Что вы будете: чай или лимонад?

– Лимонад, пожалуйста, – отвечаю я прежде, чем Люси успевает открыть рот.

Когда женщина уходит, я смотрю на Адриана. Видимо, получается так выразительно, что он разводит руками:

– Я не знаю, – шепчет он.

– Что мы будем делать?

– Кажется, они здесь все сумасшедшие, – встревает Люси, и мы с Адрианом укоризненно смотрим на нее. Мартышка отмахивается:

– Спрашивайте, что хотели спросить, может, она ответит.

– Дело в другом, Люси, я боюсь, что весь остров узнает, что девочка Грета вернулась с того света. Зачем мне лишнее внимание?

– А о чем ты думала, когда называла свое имя?

Мы с Люси долго спорим шепотом, но когда Хелен возвращается, Адриан толкает меня в плечо, и мы резко замолкаем.

– Вот лимонад и мороженое, угощайтесь.

Хелен садится в кресло напротив нас и смотрит прямо мне в глаза.

– Неужели это и правда ты, Грета?

Я опускаю взгляд и силюсь улыбнуться.

– Мы уже разговаривали с Каролиной позавчера, – говорит Адриан, спасая меня от вопросов. – Мы нашли кое-что, что может помочь нам понять. Вы знали Елизавету Вертинскую?

– Да, – Хелен рассеянно кивает. – Они дружили с Каролиной много лет назад. Если я не ошибаюсь, у Елизаветы диагностировали рак и вскоре она умерла.

– Что вы знали о ней?

– Ровным счетом, ничего. Она часто была в разъездах, поэтому виделись мы редко.

– Елизавета писала статьи, вы знали об этом? Мы нашли запись в местной газете...

– О да, мы с Каролиной организовали эту статью несколько лет назад. Она очень меня просила, и я связалась со своей старой подругой, чтобы все устроить.

– Но почему Каролина внезапно захотела посвятить Елизавете колонку в газете?

– Я не знаю, – Хелен качает головой, – она очень просила.

– А когда мы сможем поговорить с Каролиной? – спрашиваю я.

Хелен бледнеет.

– Я не знаю, она... она не в себе. В последнее время эти приступы все затягиваются, я не могу ничего сказать вам. Мама стала совсем плоха.

– А что-то о моих родителях вы можете сказать?

– Что я могу сказать, Грета? Жозефина была учителем музыки, Джонатан – финансистом. Они погибли в пожаре... я... мы все думали, что ты тоже погибла. Пожарные еще долго искали твое тело в доме, но так и не нашли.

Звенит телефон, и Хелен вздрагивает. Она плетется к старенькому аппарату, едва передвигая ноги, захлопывает дверь, и мы больше не слышим ее голоса.

– Простите, – говорит она, когда снова открывает дверь. – Звонили из больницы, мне нужно идти. Извините, что так...

– Ничего, – отвечаю я, поднимаясь с дивана. – Скажите, а кто написал статью в газету?

Хелен мнется и отвечает не сразу. Но я все равно жду.

– Линдси. Линдси Паркер, она живет в другой части острова, на Садовой улице. Не думаю, что она что-то вспомнит о той статье... а твою семью, Грета, она вовсе не знала.

Я киваю.

– Спасибо вам.

Я возвращаюсь к машине и сажусь на переднее сиденье, рядом с Адрианом, Люси – позади нас. Когда мы выезжаем на дорогу, она вертится на месте волчком и не может успокоиться.

– Да что не так, мартышка?

– Странная она, эта Хелен, – Люси морщится, как будто откусила что-то кислое. – Она будто бы боится что-то сказать нам, сболтнуть лишнее.

– У нее тяжелая ситуация в жизни, – говорю я. – Она просто расстроена из-за Каролины.

Люси пожимает плечами. Она наконец-то находит себе удобное место, пристраивается у окна и смотрит на безжизненный пустырь обочины.

– Грета...

– Что?

– Еще у меня такое странное ощущение...

– Какое?

– Как будто за нами следят.

***

Весь день мы пытаемся разгадать загадки, высказываем друг другу даже самые сумасшедшие гипотезы, и вечером наконец решаем отдохнуть и идем на пляж.

Солнце уже не жарит так сильно, от легкого ветерка прохлада растекается по телу, и мы с Люси плюхаемся в воду совсем не синхронно, но смеясь и обливая друг друга, барахтаемся в океане, как в ничтожно маленькой луже. Я чувствую на себе взгляд, оборачиваюсь: Адриан стоит позади.

– Идем, – киваю я.

Он смущенно улыбается краем рта и все еще не двигается с места, стоя на песке.

Мы молчим, глядя друг на друга, нам нечего сказать, но в нашем молчании возникает что-то новое, чего не было раньше. Это связь, глубокая, проницательная, не как связь между человеком и человеком, а как связь между двумя мирами, вроде бы совершенно разными, вроде бы практически полностью идентичными. Она пролегает между нами – как мост, но он шаткий и хрупкий, и иду я по нему очень аккуратно, одним лишь взглядом, чтобы не разрушить это тонкую цепь и чтобы самой не свалиться в пучину.

Поэтому я стою по пояс в воде и все-таки жду, когда Адриан присоединиться к нам. И когда он подходит к берегу, мы с Люси не сговариваясь окатываем его волной соленой воды. Адриан ругается, мы смеемся, и на секунду все вокруг меня кажется таким правильным, будто именно к этому дню я и шла предыдущие пять лет.

К вечеру на пляж выходим не только мы, но и дети с острова. Люси на удивление легко вливается в компанию соседских мальчишек, и у меня щемит в груди, когда я слишком отчетливо узнаю в ее поведении себя.

История циклична, и все в этом мире повторяется снова, и снова, и снова.

– Чувствуешь себя старой? – спрашивает Адриан.

Я вздрагиваю, оборачиваюсь и неловко опускаю взгляд.

– Да... странное чувство.

– Это точно.

Я иду вдоль берега, оставляя детские голоса позади. И Адриан плетется следом за мной. Я рассматриваю песок и камушки под своими ногами, изредка поднимаю ракушки и собираю самые красивые. Их уже довольно много, и мои ладони наполнены ими до отказа.

– Грета, можно вопрос?

Я киваю.

– Когда ты найдешь виновного в смерти твоих родителей... что ты сделаешь с ним?

Я замираю. Странно, абсурдно, глупо, но сама я не задавалась этим вопросом. Всю свою жизнь я мечтала понять, я мечтала узнать правду, и только сейчас я замираю, потому что действительно не имею ни малейшего понятия, как должна поступить. И кто будет страшиться мести глупой и слабой девочки?

Я качаю головой.

– Адриан, я не знаю. Я думаю... когда придет время, пойму, что должна сделать. Все, чего я хочу сейчас – это узнать правду, я...

Мне нечего больше сказать. Я встречаюсь взглядом с Адрианом, и между нами вновь пролегает этот шаткий мост, но кажется, с каждой секундой он становится все крепче.

– Я помню тот день, Грета. Я был уже на материке, и ко мне пришел мой отец, чтобы сказать о пожаре. Ты помнишь моего отца, Грета?

Я зажмуриваюсь и представляю перед глазами расплывчатую картинку.

– Большой человек, важный человек во всех смыслах. Всегда ходил в костюме, никогда не смеялся и улыбался косой, какой-то неправильной улыбкой. Я всегда боялась его.

– Все боялись, Грета, до сих пор боятся. Но в тот день он говорил тихо и медленно. Он был бледен, как моль. И это был второй раз в моей жизни, когда я видел его таким.

– После того, как умерла твоя мама?

Адриан кивает.

– Даже когда пропал Томас, он не был в отчаянии. Он кричал, он бил мебель, он был уверен, что мы найдем его. Но мы не нашли. – Адриан выдыхает. – Грета, мой отец страшный, черствый человек, но я понимаю, почему. Жизнь сделала его таким. Он больше не способен чувствовать что-либо.

– Он ищет тебя сейчас?

Адриан пожимает плечами.

– Лерой должен помочь, скажет, что мне понадобилось срочно уехать. Отец будет в ярости, но, по сути, ему плевать. Он считает меня слабым и недостойным.

Я хмурюсь. Адриан – не слабый. У него накачанные мышцы и стальной пресс, он предприимчив и умен, он врач, и считать его слабым – больлшая глупость. Он видит выражение моего лица и смеется.

– Все нормально, Грета. Так будет всегда, что бы я ни делал.

Мы идем вдоль берега молча. Я оставляю все свои ракушки на песке и начинаю собирать их заново.

– А что случилось с Лероем?

– Он был на войне в Ираке, попал в плен, его пытали и отрезали язык. По возвращении в Америку он стал наемным убийцей, и однажды ему прострелили легкое, а я оказал первую помощь, и с тех пор он работает на моего отца. Отец доверяет Лерою. Лерой ненавидит моего отца, но доверяет мне. Смешно получается на самом деле.

Я не смеюсь, хотя Адриан внимательно следит за моей реакцией.

Останавливаюсь и снова опускаю на песок кучку ракушек. Складываю их в пирамидку, потом оборачиваюсь в сторону океана и слежу за солнцем, что приближается к своему закату. Адриан стоит позади, но я знаю, что он смотрит в ту же сторону, что и я, ведь между нами все еще пролегает тот мост. Я делаю шаг в воду.

На мне – пляжные шорты и рубашка поверх купальника, поэтому я без труда захожу в воду по колено и жду, когда солнечные лучи сделают океан огненно-красным. Адриан становится рядом со мной.

Я кладу голову ему на плечо, он берет мою руку, и наши пальцы переплетаются в плотный клубок нитей и связей. Так мы встречаем закат.

Мы стоим посреди океана, брошенные души, которые никому не нужны в этом мире, но от этого лишь особенно сильно нужны друг другу. Я не понимаю, что это за форма необходимости – не любовь, не дружба, не какое-то отношение на родственном уровне. Адриан для меня никто – не друг, не брат, не возлюбленный. Он просто человек, которому я предана и к которому тянется что-то внутри меня, настолько глубокое, что мы с ним встаем как два противоречия. Та Грета, что живет внутри меня, кардинально отличается от Греты внешней – мы две стороны одной медали, и почему-то только Адриану удается разглядеть самую суть.

Внутренняя Грета говорит мне: «Позволь ему верить тебе», и внешняя Грета интерпретирует это как толчок.

Я поворачиваюсь, и вода расходится кругами от моих ног.

Я тяну руки вверх, чтобы коснуться ладонями лица Адриана, и в его глазах отражается закатное небо.

Внутренняя Грета – смелая, для нее не существует барьеров и глупых страхов. И самое сложное, что я могу сделать сейчас, – это позволить внешней Грете довериться ей. Самое сложное, что я могу – преодолеть смущение, стеснение, глупую фобию быть отвергнутой и сделать еще один маленький шажок вперед, и я делаю его.

Руки Адриана на моей талии. Он смотрит мне прямо в глаза, но кажется, будто в самую суть. Он встречается взглядом не с внешней Гретой, а с той самой внутренней. Он позволяет ей делать все, что ей заблагорассудится.

Наши губы встречаются в поцелуе, а после я опускаю голову ему на грудь, и мы дышим в унисон. Мое\ маленькое тело теряется где-то в переплетении его больших рук, и я теряю из виду тот мост.

Мы не были островами, связь между которыми была необходима. На самом деле мы оба – корабли в бескрайнем океане, и теперь мы наконец-то встретились.

***

– Скажи мне, что ты видишь.

Я щурюсь.

– Что я должна видеть, Том?

Он смеется и кладет руки мне на плечи.

– Ты спрашиваешь, что я хочу услышать. Просто скажи мне, что ты видишь, и все.

– Я вижу красное закатное небо, что отражается в океане. Мне кажется...

Я замолкаю и закусываю губу, не позволяя себе договорить.

– Что ты хочешь сказать? Говори все, что приходит в голову.

– Мне кажется, что океан становится лавой в этот момент. Он бурлящий, бордово-красный, будто кровь.

– Это все, что ты видишь?

Я киваю. Томас убирает руки с моих плеч и встают рядом, указывая рукой вперед.

– Я вижу нас, Грета. Как маленьких рыбешек в бескрайнем океане. Мы хватаем ртом звезды, помнишь? Но ведь звезды видны лишь ночью! И чтобы добраться до этого удивительного времени суток, нужно пережить долгий день. Что я вижу сейчас, Грета? – Том указывает на небо. – Я вижу огромного красного кита. Он не плох по своей природе, но если ты расслабишься и позволишь течению нести тебя, то волна может толкнуть тебя прямо в пасть киту. И все, не видать тебе больше звезд. Поэтому каждый раз, когда наступает закат, нужно барахтаться изо всех сил, чтобы уплыть в безопасное место. Ты понимаешь меня, Грета?

– Да, Том. Кажется, я тебя понимаю.

Он улыбается, и мы смотрим друг на друга. Мне хочется ответить ему улыбкой, но не получается.

– Куда ты уходишь? – спрашиваю я.

– Я никуда не ухожу, Грета. Я все еще здесь, в пасти красного кита. Просто ты меня не видишь.

Мне некуда бежать, потому что закат разгорается в своей финальной точке. Я не могу пошевелиться, поэтому небо рассыпается надо мной миллионами алых искр. Красный кит поглощает всю меня, забирает меня от звезд так далеко, как это возможно.

И когда исчезают последние лучи солнца, исчезает и Томас, будто он всегда был не более чем моей собственной тенью.

***

Когда я просыпаюсь, меня трясет. Я мерзну, кутаюсь в одеяло и все никак не могу согреться. Переворачиваюсь на правый бок и замечаю, что Люси спит в другом конце комнаты. Закрываю глаза, но за ними все еще красный кит, что плывет за мной. Я не могу больше находиться здесь.

Подскакиваю с кровати и выхожу в большую комнату, где обычно спит Адриан, но она пуста.

– Адриан! – тихо зову я, выглядывая в коридор, но никто не отзывается.

Подхожу к журнальному столику. На нем лежит фотография, и я удивленно провожу по ней пальцами. Два брата – Томас и Адриан – улыбаются мне по ту сторону снимка. С задней стороны, так же, как и на моей, есть надпись.

«Прости, что не успел».

Я вздрагиваю, не понимая, кому принадлежат эти слова и к кому они обращены. Поднимаю голову, глядя в окно. Машины нет.

– Грета? – сонная Люси стоит позади меня, закутавшись в одеяло. – Что-то случилось?

– Кажется, Адриан уехал, – шепчу я. – Кажется, случилось что-то плохое.