Глава 6

Мое дыхание не справляется со своей задачей, потому что я никак не могу вдохнуть. Бегу слишком быстро.

Я и не думала, что Адриан так хорошо подготовлен, но он убегает вперед, а я выжимаю из своего тела последние соки, чтобы не остаться позади него. Я пытаюсь побороть страх погони, но страх оказаться брошенной еще сильнее. Я боюсь того, что Адриан оставит меня так же, как оставил Майк, что все начнется сначала, но на сей раз мне уже никто не поможет.

И в то же время я удивляюсь тому, как легко парит в темноте Люси, без проблем успевая за Адрианом, и я даже завидую ее лёгкости и азарту.

– Куда мы бежим? – кричит Люси, и Адриан сбавляет скорость. – Я не знаю этой местности. Куда бежать?

В темноте я чувствую на себе его взгляд.

– На берег, – отвечаю я, задыхаясь. – К океану.

Срываюсь вперед, слыша шаги и частое громкое дыхание у себя за спиной.

Здесь океан и звездное небо становится единым целым, бесконечным полотном жизни, которое поглощает все твое внимание, все твои мысли. Оно – бездна, в которую ты летишь против своей воли, яма без дна, без смысла для существования. Но здесь он и не нужен. Здесь слишком хорошо безо всяких смыслов.

Я опускаюсь на песок и сижу здесь, скрестив ноги в позе лотоса. Люси садится рядом, я слышу ее сопение под ухом. Адриан – беззвучен. Я оборачиваюсь, чтобы убедиться, что он все еще с нами. Адриан мотает головой из стороны в сторону, силясь выследить в темноте погоню, но ничего не слышно и не видно. Надолго ли? Я даже не переживаю. Океан забирает любую боль.

– Ты видела его? Серый был там? – шепчет Люси мне на ухо, и я лишь качаю головой из стороны в сторону.

Мартышка сворачивается калачиком, прижимаясь ко мне, и, кажется, засыпает. Адриан тоже успокаивается, садится рядом и смотрит на звезды. Кажется, он обдумывает мои слова той пьяной ночи, а может, мне просто хочется так думать.

Во всяком случае, мы забываем обо всем до самого рассвета. Я пропадаю сама, теряя, где реальность, а где сон, и витаю где-то на перепутье.

***

Мне девять лет. У меня нет подруг, но есть те двое, что заменяют весь мой мир – Адриан и Томас. Адриан – глупый, навязчивый и фотографирует все, что попадается ему под руку. Томас – не человек, а существо вдохновения, красоты и изящества. Я зависима от его музыки, как некоторые люди могут быть зависимы от наркотиков или алкоголя. Музыка Томаса – мой наркотик. Моя таблетка плацебо, за которой на самом деле ничего нет.

Когда я дома одна, я думаю о нем. Просто потому, что привыкла: он часто бывает здесь. Томас сидит рядом с моей мамой за фортепиано, и они играют вместе, их музыка – разная, но она резонирует. Они хороший дуэт, и, кажется, я начинаю ей завидовать.

Я слышу, как мама говорит папе, что Томас – ее лучший ученик и настоящий гений, а у меня щемит в груди. Мама никогда не говорила, что я гений, что я умею делать что-то прекрасное, необычное, волшебное, хотя всю свою жизнь держу в руках скрипку. С ней у нас никак не клеятся дружеские отношения. А Томас умеет делать все, просто закрывая глаза и опуская руки на клавиши.

Но я знаю: то, что связывает меня и Томаса – не слепая зависть глупой девочки, это большое пульсирующее энергетическое поле, в котором мы на одной волне.

Томас рассказывает мне о звездах.

Томас придумывает идею про рыб, к которым сводится все наше существование.

Томас указывает рукой в сторону океана и говорит, что он выливается за горизонт.

Томас говорит, что мира не существует там, где мы его не видим.

И я верю ему. Верю каждому его слову.

Сидя здесь, в комнате, я вздрагиваю, потому что становится слишком холодно. Оглядываюсь: кто-то стучит в окно. Это Адриан.

– Чего тебе? – спрашиваю я.

– Грета, Томас пропал!

И тогда я тоже пропадаю.

***

Когда я открываю глаза, Адриан смотрит на меня пристально. Я моргаю много-много раз, чтобы рассеять перед глазами образ мальчишки из сна, но не выходит – глаза остаются теми же. Одиннадцать лет – это рыбина, но не настолько большая, чтобы изменить человека до неузнаваемости.

– Томас пропал, – шепчу я едва слышно, но Адриан читает по губам и вздрагивает. Ничего не отвечает. Смотрит на меня, как на приведение.

Между нами вырастает сеть, настоящая паутина. Наши воспоминания связываются, переплетаются, пересекаются, но никак не сходятся в цельную картину. Мы с ним существуем в разных измерениях, в параллельных мирах. Кажется, вот протяни вперед руку, и ты коснешься его руки, но это касание не будет иметь никакого смысла, пока вы не начнете думать об одном и том же, пока ваше сознание не станет одним сознанием, пока ваше прошлое не станет общим прошлым.

Стену безмолвия между нами разрушает Люси, которая вскакивает и замирает, смотрит округлившимися глазами-пуговками то на Адриана, то на меня и хлопает ресницами. Они у нее длинные, как опахало.

– Генри, – поворачивается она в мою сторону. – Что ты увидела там? Что они сделали с Майком?

Я перевожу взгляд на Адриана, и тот наклоняет голову в сторону, тянет подбородок вперед и смотрит на меня так же, как и всегда. Ему тоже интересно.

– Я не слышала, о чем они говорили, но они называли мое имя. Майк был там, с ними. Не как заключенный или жертва. Как гость.

– Гость?

– Он что-то знает. Обо мне, о них. Он – как связующее звено, шпион или предатель.

– Но причем тут ты, Генри? Что ты успела натворить? Ты же и мухи не обидишь!

Я мотаю головой.

– Люси, это не обо мне... это о моем прошлом. Оно запутанное.

– И что с ним?

Отвечаю совершенно честно:

– Я не знаю ничего о себе, Люси. Но знает он.

Указываю в сторону Адриана, и теперь мы обе смотрим на него. Люси щурится и оглядывает Адриана с ног до головы.

– Адриан, я должна уехать, – говорю я.

– Да, – поддерживает он.

– ...я должна вернуться домой, Адриан, на остров. И ты поедешь со мной.

– Стоп. Что?!

Мы смотрим друг на друга, и я рефлекторно вытягиваю подбородок вперед и наклоняю голову в бок, чтобы Адриан понял, что у него нет другого выхода. Он знает меня. Знает мою историю.

И я тоже хочу ее узнать.

– Я не...

– Нет, – отрезаю я. – Если хоть кто-то что-то и знает о моих родителях, так это ты.

– Грета, я не обладаю настолько важной информацией, уверяю тебя, – он отводит взгляд и яро трет переносицу, – ты просто хочешь поехать туда, и...

– Да.

– Это безумие!

– Какой у меня есть выбор? Где еще я могу найти эти ниточки?

– Ладно...ладно. Ты хоть знаешь, как туда добраться?

– Знаю! Есть рейс из порта Лос-Анджелес через четыре часа!

– Ладно, я... я позвоню Лерою, он приедет.

– Нет, не надо звонить Лерою. Пусть разберется с детьми.

– Генри, – встревает Люси, – но разве ему можно доверять? Он, – она тычет в сторону Адриана, – сын плохого человека, тот амбал – его прихвостень. Хьюстон, Джерри и Чак там! Майк узнает их!

– Нет, – отвечает Адриан за меня. – Если я буду с вами, то Лерой меня не предаст. Он... держит клятву. И ненавидит моего отца.

– Кто бы мог подумать, что мистер Шкаф такой очаровашка, – бурчу я.

– Мистер Шкаф? Ты серьезно?

– Ну ты посмотри на него, он же квадратный!

Адриан хмурится.

– Да, кажется, что-то такое есть...

***

Мне кажется, Адриан никогда в жизни не ездил на автобусах. Он ерзает на месте, но прислоняясь к окну, то поворачиваясь к нам, то огромными глазами удивленного кота смотрит на толпу.

Надо же, люди. Смотри, Грета, там человек! И вот еще. И еще.

Как я их ненавижу, Адриан.

Через полтора часа мы выходим и пересаживаемся на следующий автобус. Остается одна пересадка до порта.

Мы приезжаем в самый последний момент и протискиваемся через огромные толпы людей, выхватываем последние билеты и, когда оказываемся на борту, валимся от усталости. Я никак не могу отдышаться, воздух жжет легкие, перед глазами плывут разноцветные круги и мелькают звездочки, как в мультиках. Адриан шумно дышит мне в затылок. Люси сопит, как котенок.

Я впервые в жизни оказываюсь на пассажирском лайнере и с удивлением спускаюсь в свою собственную каюту. Адриан не поскупился на хорошие билеты, хотя времени оставалось совсем немного. Мы с Люси падаем на одну кровать, Адриан – на противоположную, лежим, раскинув руки в стороны, не в силах пошевелиться, в надежде, что этот день когда-нибудь обязательно подойдет к концу.

***

– Томас пропал, Грета! Пропал!

Я стою в воде по грудь, вокруг совершенно темно, и страх парализует все мое тело.

– Пропал, Грета!

Я не понимаю, с какой стороны звучит голос Адриана, верчусь волчком вокруг своей оси.

– Адриан! – кричу, надрывая горло. От холода зубы стучат друг о друга, трясется все мое тело, но я не могу сдвинуться с места. Вода держит меня, не выпуская на берег. – Томас!

По водной глади пробегает рябь ветра, и он кажется совершенно ледяным, пробирает меня до последней косточки. Я крепко сжимаю зубы и снова поворачиваюсь, бью руками по воде, пытаюсь выплеснуть себя и свою энергию наружу.

– Томас!

Звезды.

Запрокидываю голову, и на меня смотрят тысячи серебристых глаз. Глаз мудрых покровителей, безмолвных ангелов, которые должны указывать путь таким заплутавшим рыбам, как я. Но они лишь внимательно наблюдают за тем, что я буду делать дальше.

Поэтому я бегу. Не в сторону берега, а от него, ныряю в самую пучину океана, бью руками по воде, пока все вокруг не приходит в движение. Волна толкает меня внутрь, в водоворот, и я задыхаюсь. Боль, которая жжет мою грудь – приятная. Я не хочу дышать. Я хочу проникнуть в самую суть, внутрь всего. Я хочу проникнуть в нутро вещей и познать истину памяти, освободиться от человеческой оболочки, но вода держит мое тело на поверхности.

Я продолжаю дышать и перебираю руками и ногами, уплывая к звездам.

Больше не пытаюсь кричать и звать Томаса. Его больше нет, он пропал. Он ушел туда, откуда не возвращаются, и бесполезно следовать за ним или пытаться пройти тем же путем.

Но так же я перестаю звать Адриана, потому что замечаю: он плывет рядом со мной. Он – не рыба, но настоящая морская черепаха, мудрая, знающая и молчаливая. Он скажет все, когда придет время, и от этой мысли мне становится спокойно.

Потому что даже когда я открываю глаза, Адриан все еще плывет рядом.

***

У Люси морская болезнь, и на следующее утро мартышка кажется совсем вялой. Люси никогда не была такой слабой, как я, редко болела, и ее иммунитету оставалось лишь молча завидовать. Но стоило нам подняться на палубу при свете дня, как она заявила, что больше этого делать не будет.

Теперь она лежит, свернувшись калачиком на кровати, и вздрагивает каждый раз, когда судно сильно качает влево или вправо. Я глажу ее по волосам, распутываю длинные золотые пряди, но она отмахивается от меня и с головой зарывается в одеяло.

– Почему так долго? – бормочет сквозь сон.

– Океан огромный, мартышка, – шепчу я, – мне кажется, ему вовсе нет конца.

– Мне что, мучиться всю оставшуюся жизнь?

– Нет, все однажды заканчивается. Все... – и под звук моего голоса она засыпает. Я слышу тихое равномерное сопение, сижу рядом с ней еще несколько минут, а потом бесшумно выхожу из каюты и поднимаюсь на палубу.

На океан опускается ночь. Горят искусственные огоньки, горят звезды, и я чувствую себя здесь совершенно уверенно, сна ни в одном глазу. Я не могу оторвать взгляда от красоты ночных волн, я не могу перестать слушать ночную симфонию океана.

Останавливаюсь там, где людей почти нет, и вздрагиваю, когда ко мне подходит Адриан. Упирается локтями в бортики, смотрит на меня, чуть наклонив голову влево. Улыбается краем рта. Первое, что я хочу сделать – отвести взгляд и промолчать, но я пересиливаю себя и смотрю ему в глаза так долго, как позволяет сам Адриан. Я не хочу больше бояться, не хочу проваливаться под землю перед человеком, который такой же, как и я. Ничем не лучше.

– Что случилось с ее семьей? – спрашивает он, и сначала я хмурюсь, переваривая вопрос, а потом понимаю: Адриан спрашивает о Люси.

– Я не знаю. В семье беспризорников не принято говорить о прошлом.

– А я могу спросить?

Пожимаю плечами и отвожу взгляд. Так же, как и Адриан, упираюсь локтями в бортики и смотрю на переливающиеся в лунном свете гребни волн.

– Я не помню ничего из своего детства, – говорю слишком тихо, неосознанно вынуждая Адриана пододвинуться ближе, и вздрагиваю, отворачиваясь. – Все... смазано, только какие-то отдельные картинки, я не могу объединить их в цельную историю. В последнее время я стала вспоминать какие-то моменты. Мне кажется, это из-за тебя. Я... я вспомнила тебя и Томаса, мою маму в полосатом купальнике. А еще три фотографии с того дня на пляже.

– И это все?

– Да. Больше ничего не могу вспомнить. То, что возвращается, оно... оно как кошмар, сумбурное, страшное и непонятное. Я не хочу засыпать, потому что постоянно возвращаюсь в прошлое во сне. Я... я схожу с ума, Адриан.

– Почему ты оказалась на улице?

Я молчу и до крови закусываю губу. Привкус железа во рту отвлекает меня от запертых уголков памяти, и я сдаюсь слишком быстро.

– Мои родители погибли в пожаре.

Мы молчим еще немного.

– Грета, – он кладет руку мне на плечо, и я вздрагиваю, вжимаясь в бортик палубы, – прости. – Он читает немой вопрос в моем взгляде, – я совершил ошибку, когда привел тебя в этот дом. Мой отец страшный человек, но у меня нет выбора, понимаешь? Либо я остаюсь с ним, либо уезжаю на край света, я...

– Ты выбрал край света, правда?

– Да. – Адриан запрокидывает голову и грустно смеется.

Мне не хочется смеяться ему в ответ, и я отворачиваюсь. Собираюсь уйти, но Адриан хватает меня за руку, чтобы остановить.

– Я не могу поверить, что прошло столько лет, и ты снова рядом, – от голоса Адриана меня пробирает дрожь, я не могу поднять взгляда. Молю про себя, чтобы он отпустил уже мою руку, но Адриан вцепился мертвой хваткой, и мне остается лишь задерживать дыхание. – Как же ты оказалась так далеко от острова?

– Я спряталась на грузовом судне и оказалась на материке, – мне неприятно чувствовать взгляд Адриана в темноте, и я рывком высвобождаю руку. – Что они хотят от меня? Те люди и Майк.

Адриан запускает руку в волосы и громко вздыхает.

– Я мало знаю, но твои родители владели крупным бизнесом. Не совсем законным, если можно так сказать.

– Мои родители умерли пять лет назад, Адриан!

– Но их делом до сих пор кто-то управляет.

У меня перехватывает дыхание.

– Что?

– Грета, я... я не знал. Я рассказал отцу о тебе, то был единственный способ оставить тебя в живых. Он думает, ты знаешь, ты должна знать...

– Я узнаю. Узнаю все о себе, что только можно узнать.

Меня вновь порывает уйти, убежать подальше, вернуться в каюту и завернуться в одеяло, но я остаюсь на месте. Мы с Адрианом молча смотрим друг на друга с минуту, пока с моих губ не срывается имя:

– Томас.

Адриан вздрагивает.

– Он умер, да?

Адриан качает головой.

– Нет, Грета. Он пропал. Давай не будем говорить о нем сейчас. Уже поздно.

Я киваю и плетусь к себе. Океан такой огромный, что, кажется, мы уже никогда не достигнем берега. И поэтому я не расстраиваюсь, пытаясь открыть все карты сразу.

В запасе у меня есть целая вечность на поиски ключей и зарытого клада.

Этой ночью я никак не могу уснуть. Меня качает на волнах и уносит в пограничный мир на стыке сна и реальности, поэтому я крепко сжимаю одеяло, притягиваю колени к груди и теряю ощущение пространства. Я больше не понимаю, где низ, а где верх, каюта, что прежде казалась красивой, но маленькой коробкой, испаряется, и меня будто бы выбрасывает в открытый океан.

Я ничего не чувствую. Ничегошеньки.

Но и спать тоже не могу. Мысли крутятся в голове, и в один момент становится так страшно, что я уже не могу дышать.

Помню эти приступы, панические атаки, которые преследовали меня на протяжении года после смерти родителей. Меня парализовало, я жадно втягивала в себя воздух, в висках пульсировала боль, а перед глазами мелькали и вытягивались темные круги, похожие на призраков. Мой разум нельзя было контролировать.

Сейчас со мной происходит то же самое. Крик в моей голове зацикливается. Голос вторит ему, пытается перебить, повторяет снова и снова:

«Я буду помнить тебя, Грета. Буду помнить».

Я хватаюсь руками за горло, дрожу так сильно, что, кажется, пол подо мной ходуном ходит. Я лечу. Мне кажется, что я либо лечу, либо тону, либо падаю, что подо мной больше нет никакой опоры, и страх усиливается многократно.

Пытаюсь повернуть голову. Свет проникает через щель под дверью и падает на стену в самом низу. Почему-то я смотрю именно на эту тонкую полоску света, и в ней мелькают жуткие темные пятна. Они приближаются ко мне. Хотят забрать меня к себе в темноту.

Я закрываю глаза, переворачиваюсь на бок, обнимаю руками колени и шепчу:

– Все нереально... невозможно... нереально... оставьте меня...

Сквозь бред слышу, как ворочается Люси и поднимается со своей кровати.

– Генри? Все нормально?

Я не отвечаю. Задерживаю дыхание и притворяюсь, что сплю. Люси прогоняет чудовищ, и внезапно я проваливаюсь в сон до самого утра.

***

На следующий день Люси становится легче, и она решается вновь выйти на палубу. Здесь много людей, потому что день очень хороший. Океан – большой добрый зверек и сегодня он нам улыбается, предлагает поиграть, и я чувствую это через Люси. Кажется, она на седьмом небе от счастья, перевешивается через бортик, пытаясь заглянуть в воду.

– Учти, если ты упадешь туда, твои кости перемолотит турбинами, – бросаю я, проходя мимо, но Люси меня игнорирует.

– Генри, там рыбы!

– Им осталось недолго.

Мы идем на завтрак, и еда здесь просто фантастическая. Люси облизывается и в считанные секунды сметает все, что видит перед своим носом, не раздумывая, ее это тарелка или нет. Я сижу на стуле с неестественно ровной спиной, оглядываюсь на людей и не притрагиваюсь к еде. Впервые за последние годы чувствую к ней совершенное равнодушие.

– Ты чего не ешь? – из уст Люси звучит как «Фы фево не еф?»

Отмахиваюсь от нее и еще раз пробегаюсь взглядом по лицам людей. Если они замечают меня, приходится стыдливо отворачиваться, но я не могу ничего с собой поделать: люди невероятные. Мне хочется разглядывать их, изучать их эмоции, понимать, что они делают. Учиться у них сидеть с неестественно ровной спиной и правильно держать вилку. Смеяться тихо и прикрывая рот рукой и говорить уместные, нужные вещи.

Я так долго смотрю на них, изучая и впитывая информацию, что, кажется, пропадаю. И когда передо мной возникает Адриан, на секунду удивляюсь тому, что он до сих пор меня видит.

– Доброе утро, – улыбается он и садится напротив. Я стыдливо отворачиваюсь, как и пару секунд назад. – Ты раньше когда-нибудь каталась на таком лайнере? – спрашивает он.

– Нет, – тихо отвечаю я, не поднимая взгляда. На самом деле мне хочется ответить «да», рассказать о том, как страшно было маленькой девочке на грузовом судне бежать из дома, но я не должна об этом говорить. Мне стоит перестать говорить об этом снова и снова. – А ты?

Адриан качает головой и улыбается.

– Мы всегда летали на остров самолетом.

– Я никогда не летала, – отвечаю я, хмурясь. Адриан поворачивается к Люси, и задает ей те же вопросы. Мартышка что-то бормочет с набитым ртом. Адриан непонимающе смотрит на меня.

– Когда она была совсем маленькая, видела снег, – с совершенно невозмутимым видом перевожу я. Адриан кивает.

– Я тоже видел снег.

Мне становится неловко, за свое невежество. Опускаю взгляд в тарелку и вожу вилкой по остывшему омлету.

– Почему ты не ешь? – спрашивает Адриан. Я кошусь в сторону его тарелки и с удивлением замечаю, что она уже пустая, а моя еда все так же не тронута.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Ничего не хочу.

Опускаю локоть на стол и подпираю рукой голову. Опускаю веки, слушаю гудение голосов и клацанье вилок по тарелкам.

Когда Люси разваливается по стулу, удовлетворенно выдыхая, с радостью выползаю из-за стола и иду на палубу, пока там не собралось слишком много народу. За пояс джинсов заткнута маленькая книжечка в плотном переплете – тот самый дневник. Ветер здесь сильный, поэтому я крепко держу ее на коленях, когда сажусь на нижний бортик, чтобы сделать запись.

«Хочу увидеть снег», – пишу я и замираю. Черные буквы переливаются на солнце. Это так странно, такое абсурдное желание, но внезапно мне хочется бросить все, бросить этот лайнер, этот остров, свое прошлое, украсть в новую жизнь Люси и Адриана и сбежать туда, где шесть месяцев в году лежит белая пелена, где безмолвно и тихо, где не водятся рыбы, но люди живут счастливо, потому что у них в запасе есть целая вечность.

Я хочу все это записать в свой дневник, но вместо этого пишу лишь, что хочу увидеть снег. Короткая запись, вмещающая в себя слишком много.

– Эй, – раздается сверху, и я вздрагиваю. Поднимаю взгляд, вижу лицо Алриана, и он улыбается, когда читает эту единственную строчку. Я смущаюсь, быстро прячу дневник, поднимаюсь с места, и отворачиваюсь, избегая его взгляда. Смотрю на океан, в котором резвятся рыбы.

– Откуда вы взялись? – спрашиваю я, – вы с Томасом. Как оказались на острове?

– Ты ничего не помнишь? – я качаю головой.

Адриан вздыхает.

– Моя мама дружила с твоей мамой очень много лет. Мы жили в Америке, когда вы уже жили на острове. Они часто переписывались, отправляли друг другу открытки, и потом мы стали приезжать на каникулы. Океан, солнце, пляж, – лучший отдых. Томас любил музыку, он жил ею, а твоя мама была пианисткой, она...

– Стала его учительницей? Я помню это. Помню, как они по несколько часов занимались у нас дома.

– Да. Твоя мама очень сильно любила Томаса.

– Все любили Томаса.

– Это уж точно. Он был всеобщим любимчиком, настоящей очаровашкой. Но когда мне было семь, мама умерла от рака. Она угасла быстро, буквально за несколько месяцев. В том году мы все равно приехали к вам, потому что отец был сам не свой, и все лето провели в вашем доме. Тогда это и случилось.

– Томас пропал?

– Да. Меня забрали через неделю. И больше я ничего не слышал о твоей семье.

Я хмурюсь, пытаясь понять.

– Был пожар, – говорю я не своим голосом, и он внезапно срывается. – Был пожар, и он не был случайным, Адриан. Кто-то забаррикадировал двери снаружи, поджег дом и запер нас в нем. Это может быть связано с Томасом?

– Грета, мой отец...

– Ты же сам говоришь, что он страшный человек!

Все внутри меня горит.

– Он бы не смог совершить такое. Это невозможно, я...

Я убегаю. Не слышу, что Адриан говорит дальше, не хочу слышать.

Ухожу от него, растворяясь в толпе одинаково грустных лиц.

***

Адриана не существует в моем мире. Именно это я повторяю все следующие сутки. Почти ничего не ем, много сплю, проваливаюсь в абсурдные сновидения, как в черную дыру и выхожу на палубу только по ночам. Как только стемнеет, мы с океаном можем поговорить по душам.

Он рассказывает мне небылицы о звездах, которые настигнут тебя везде, куда бы ты ни отправился. Из любой точки мира звезды способны вернуть тебя домой, или же вернуть дом в твою душу. Дом – это спокойствие и умиротворение, и я чувствую это, когда слушаю океан и смотрю в небо.

Когда судно причаливает к берегу, уже смеркается. Когда мы втроем садимся в такси, совершенно темно. Я прислоняюсь щекой к окну автомобиля, чувствую каждую неровность дороги, но это вибрация заставляет меня возвращаться к реальности. «Мыслю, следовательно, существую», – говорил Декарт, но я говорю иначе: «Чувствую, значит существую». Пока я незаметно касаюсь руками всего вокруг: тканевой обивки, окна, собственной одежды, пока мои рецепторы напряжены, и я знаю, что каждый предмет вокруг меня реален, я уверена, что не сплю. Я уверена, что могу держаться за эту реальность, как за единственный способ не сойти с ума.

И я держусь.

Прерываю на корню все попытки Адриана пойти на контакт. С Люси тоже почти не разговариваю, слова мне теперь даются особенно сложно, и она дуется, скрещивает руки на груди и трещит с Адрианом про всякую чушь. Кажется, я больше не в их компании.

Мы приезжаем в маленькую гостиницу с деревянными домиками. Адриан берет нам ключи от одного такого – он двухкомнатный, с кухней и небольшой верандой. Я вынуждена признать, что это лучшее место из тех, в которых мне приходилось ночевать за последние несколько лет. Ночевать в качестве свободного человека.

Я сворачиваюсь клубочком на кровати, но не сплю еще много часов. Ближе к трем ночи, я достаю фонарик и зарываюсь под одеяло вместе со своим дневником. Перечитываю его от корки до корки, каждое слово, написанное одичавшей девочкой, и ужасаюсь самой себе. Я действительно не верю, что все это произошло в моей жизни.

Оставшиеся полночи записываю то, что случилось в последние недели. Я пишу о Майке и Адриане, о Томасе, что навсегда выпал из моей памяти, как недостающая часть пазла. Я пишу о том, что очень сильно хочу вернуть все недостающие фигурки, но это кажется почти невыполнимой задачей. Как ни крути, мне нужен Адриан. Мне нужно знать то, что знает он, но я не могу заставить себя вернуться к нему. Поверить на слово, довериться кому-то спустя столько лет.

Совершенно темно.

Я выхожу на веранду и вижу его в стареньком плетеном кресле. Сейчас я могу сделать что угодно, что только пожелаю, но я бегу. Срываюсь с места, совершенно глупо проношусь мимо него и бегу вперед. Огибаю маленькие деревянные домики, чудом не спотыкаюсь обо все то, что таится в темноте. Свечу дрожащим лучом фонаря на бесконечно огромный пляж, но все равно бегу к воде. Выключаю фонарик, лишая себя единственного источника света.

Останавливаюсь на берегу совершенно без сил.

– Грета! – я слышу его голос сзади. Мои руки дрожат, когда я стаскиваю с ног кеды. – Грета! – скидываю футболку и джинсы на песок. – Грета! – океан не понимает того, что я хочу от него, но я медленно погружаюсь в воду.

Сначала по щиколотку. Потом по колено. По пояс. По горло.

Белье намокает и липнет к телу, как и волосы, которые распадаются по плечам. Вода холодная, я стучу зубами, но стискиваю их и делаю еще один шаг вперед.

Шаг за шагом. Я задерживаю дыхание и делаю еще один – теперь я полностью погружена в воду. Темно. Абсолютно тихо. Вода звучит совсем по-другому, ведь здесь преломляется не только свет, но и звук. Здесь – мир зазеркалья, и я чувствую себя Алисой в норе белого кролика. Той Алисой, которая больше не хочет возвращаться в реальность.

Один, два, три. Я спокойна. Подозрительное спокойствие растворяется в моем теле, и кислород вместе с ним. Осталось совсем немного.

Четыре. Пять. Шесть.

Это похоже на те сны, что теперь снятся мне каждую ночь, и я шарю по воде руками, чтобы проснуться. Нет, все правильно, все реально. Я чувствую холод – следовательно, жива. Мне не нужно дышать, не нужно думать, не нужно...

– Томас! – почему-то пытаюсь вскрикнуть я, когда океан приходит в движение. Что-то касается моей спины, и я рефлекторно разжимаю губы. Вода попадает в легкие, я захлебываюсь. Колочу по воде руками, бью ногами, и океан отвечает мне. Закон Ньютона: действие порождает противодействие, и океан выносит меня на поверхность. Океан становится материальным. Его руки крепко держат меня со спины и тащат назад. Океан – это человек. Его тело, как и мое, дрожит от холода. Моя кожа касается его кожи и кажется горячей. Его ладони смыкаются на моем животе и держат так крепко, что мне не вырваться.

Я возвращаюсь назад.

Падаю на песок и надрывно кашляю. Это мерзкое ощущение в носоглотке, больно, противно, меня начинает тошнить, а кашель никак не унимается. Я сижу на коленях, обхватив голову руками и наклонившись к самому песку. Я дышу, хотя не должна.

– Почему каждый раз, когда я оказываюсь рядом, ты пытаешься умереть?! – кричит Адриан, и его лицо слишком близко. – Почему ты пытаешься убить себя, Грета, почему?

Не могу ответить. Не могу даже отвернуться.

Меня парализует. Трогаю руками песок, зарываюсь в него мокрыми пальцами, чтобы убедиться – это все еще реально. Мои щеки становятся горячими, потому что по ним бегут горячие слезы, а мое почти голое тело дрожит на ветру.

Адриан кладет мне на плечи свою куртку, и я – такая слабая, умирающий щенок под проливным дождем, у меня совершенно не остается сил, чтобы бороться. Отсутствие воздуха жжет мои легкие. Наступает момент, когда я просто не могу вдохнуть, пытаюсь втянуть в себя воздух, но не получается. Я открываю и закрываю рот, будто рыба, и внезапно мне становится страшно. Так страшно, что я вцепляюсь руками в песок, хриплю, пытаюсь закричать, пелена слез закрывает все перед глазами. Запрокидываю голову назад и вижу только звезды. Страшно. От страха действительно можно умереть – это я понимаю. Как будто на меня попал Дементор из той истории про Гарри Поттера. Во мне больше не остается меня.

– Грета! – снова кричит Адриан, и я уже ненавижу свое имя. – Грета! – он поворачивает мою голову на себя, пытается заглянуть мне в глаза, но я снова начинаю рыдать. Истерика накатывает волнами, и то, что со мной происходит сейчас – это ее пик.

– Нет, – только и могу прохрипеть я, – нет... нет...

Адриан притягивает меня к себе, пытается успокоить, силится что-то сказать, но не может. Его тело мокрое и холодное. Мое тело дрожит сильнее. Наши тела совсем не подходят друг другу, мы слишком разные, несовместимые, и все, что объединяет нас сейчас – беспроглядное одиночество и темнота вокруг.

Он не отпускает меня до тех пор, пока у меня не заканчиваются силы плакать, и мое дыхание не приходит в норму, хотя сердце норовит выпрыгнуть из груди. Он ничего не говорит, и я вновь натягиваю одежду на изможденное мокрое тело, и, едва передвигая ногами, мы идем в дом.

На следующий день мы все еще не будем разговаривать, мы все еще будем людьми из разных миров, но та ночь заставит меня многое понять и отпустить то, чему уже давно пора уйти прочь.