глава 1

     Неяркие лучи раннего утреннего солнца насмешливо забирались сквозь открытое настежь окно, принося с собой успокаивающий холодный воздух, ледяными порывами целующий разгоряченную ото сна кожу, слизывая небольшие бисерины пота. Адель тихо всхлипнула, до крови кусая тонкую кожу бледного запястья. Боль немного притупила воспоминания о прошлом вечере, въевшиеся на подкорку сознания, отпечатывая на внутренней стороне век страшную, пускающую по коже мурашки, улыбку животного, которого она обязана при людях называть отцом, когда он склонился над ней, поигрывая отобранным лезвием, когда Адель пыталась безуспешно защитить свою давно уже потерянную честь.

   Адель тихими шажками направилась в прилегающую к её комнате ванную комнату, в ночнушке залезая под горячую воду душа, стараясь смыть липкие прикосновения нескольких пар рук к коже жёсткой мочалкой.

   К горлу подкатила тошнота.

   Ей было одиннадцать, она была ребёнком, но глупой назвать ее сложно. Об этом на каждом шагу говорили учителя, почти каждый знакомый Николаса рассказывал, какое же светлое будущее ждёт его дочь в театральном, куда мечтала поступить Адель. Ей было одиннадцать, она жить не могла без насыщенно-оранжевого, красного и лилового, она любила фиалки и единорогов, кататься на плечах у отца и сладкую вату, которую Николас покупал ей после каждого похода в кино пятничного вечера. Обожала заговаривать зубы прохожим и кухаркам на кухне детского дома, пока её друзья забирали булочки и прочее. Она любила насыщенный незабываемый аромат черничного пирога, который пекла её мама каждое воскресенье, вязкие и очень сладкие данго, купленные в магазинчике на другом конце города за хорошо отыгранную сценку в садике, младшей школе и на выступлениях. Адель была готова на всё, чтобы вернуть то былое, что было до смерти Сьюзен, поэтому и пыталась как можно больше проводить времени с отцом, пусть и помнила наставления Ангела, одного паренька из приюта, в котором она прожила год после смерти матери, и свои ощущения от первой встречи с Николасом.

   Сейчас ей 18, совсем скоро стукнет 19. Она ненавидит яркие цвета, ненавидит пятницы и сладкую вату, взбитые сливки и растопленный шоколад. Зависима от алкоголя и буквально в шаге от того, чтобы, купить а магазине отраву и принять внутренне. Или же найти дилера и скупить половину всего товара, приняв его за раз - останавливали лишь воспоминания о проведенном времени в диспансере, где её раньше лечили от наркотической зависимости, и слишком крепкий иммунитет со стойкостью к некоторым ядам. Она готова хоть сейчас сорваться и сбежать из Милпорта, города лицемерных ублюдков, которые дальше своего носа не видят, которые не могут сопоставить 2 и 2 по оговоркам и несоответствиям в действиях, разобравшись в натуре Николаса Эстерния. Которые были рады любой сплетне, рассасывая её на составляющие, смакуя каждую отдельную часть, переиначивая на свой лад. И лишь один человек держит её в этом городе. Лишь продавец мороженного в парке напротив сдерживает её порывы покончить с жизнью, которая и так буквально на волоске. Ей нужен ещё один якорь, и, желательно, не такой, который при малейшем дуновении ветра исчезнет. А тот, который сможет дать мало-мальски способный отпор её отцу. Хоть ради жизни самого якоря, Адель-то привыкла за восемь лет к подобному. Лишь два года в детской колонии, «тренировочные командировки» и лучший в своём деле психолог сберегли жалкие ошмётки её психики, собрали её заново из осколков.

   Адель вылезла из душа, поскальзываясь на влажном кафеле, зарабатывая лишние синяки на руках, хлюпая по разливающейся под ней луже воды, что стекала по набухшей от влаги ткани. Она с размаху упала на колени перед унитазом. Её нещадно рвало от эфемерного, горячего шёпота в заострённое, точно у эльфа, ухо, от ощущения колючей бороды на своём лице, когда дружок Николаса полез целоваться, от призрачного жара на щеке из-за сильного удара ладони, когда она посмела с силой кусаться. Тошнота всё не проходила, хотя блевать было уже нечем, из неё выходил лишь желудочный сок. Съеденное за ужином яблоко давно уже покинуло её желудок. Казалось, что она хотела выплюнуть свой пищевод.

   Она вернулась только на той неделе от подруги её умершей матери, с которой та провела более половины своей жизни. Тётя Лизабет осталась всё такой же улыбчивой и яркой женщиной, какой была в воспоминаниях Адель. Она за полтора месяца вновь научила её любить хоть что-то кроме чёрного и серого цветов, вселяя ещё большее желание хоть как-то изменить своё существование, подарила мотивацию продолжать сражаться и мистера Лапку, плюшевого цветастого мишку из детства Адель. Она удивлялась, как быстро летит время, как сильно меняются люди.

В окружении этой женщины словно все мысли об ублюдке отце вылетали с небывалой скоростью. Лизабет дарила спокойствие одним своим присутствием, умела вставить мозги на место точно так же, как давно её мать. Она словно высасывала все переживания и страхи, немного притупила её ужас перед Николасом.

   Она не понимала, что такого могло произойти с Адель за 8 лет, что прошли после смерти Сьюзен Баттон, которые она прожила с отцом, она не понимала, куда делась смешная девчонка из её воспоминаний, не понимала, почему Адель не ответила ни на одно её письмо то отосланное на е-мейл Николаса, то посланное устаревшей классикой. И всё спрашивала и спрашивала обо всём, что с ней происходило. Адель отвечала. Она рассказала про появление Мирабель и про то, что новая жена Николаса никак не может завести ребёнка, хоть они и хотят очень сильно. Что она очень заботливая, насколько это позволяет её воспитание. Умалчивая лишь о посягательствах на себя и, временами, жестоком обращении в повседневной жизни. Рассказывала за школу и одноклассников, про неземную любовь к экси так, словно это её единственная отрада, что, в прочем, было недалеко от истины.

   Но Лизабет лишь сокрушенно мотала головой, видя эти запинки в рассказе, хмуря тонкие брови на моменте рассказа про взаимоотношения между Николасом и Адель, уловив колкую обиду и ярую ненависть по отношению к Эстерния. Лизабет просто молча встала и принесла крепкий виски и стаканы с уже лежащими там кусочками льда. Под питкий виски, отдающий дубом и сладкой карамелью, оседающий приятным сладковатым послевкусием на языке, беседа прошла более продуктивно, наполненная минимумом лжи от Адель, что запоем вываливала на женщину все свои переживания и события. Она заливисто смеялась над своим положением, с горечью на языке, которую не глушил ни дорогой виски, ни аппетитное копчёное мясо, шутя, что зато секс регулярный и по нему можно часы проверять. Рассказывала, как скучает по временам, когда Сьюзен не разбилась в аварии от столкновения с огромной фурой, скучает по неповторимому пирогу. Она много о чем рассказывала, смотря в стену потухшим взглядом, который оживал лишь при упоминании о спорте. Адель словно жила экси. Лизабет лишь тихо подливала ей алкоголь, молча слушая и боясь прикоснуться, задерживая собственные слезы. Задыхаясь от кома в горле.

   Она с болью в груди вспомнила ту маленькую девочку, что со смехом встречала все преграды, стараясь не заплакать от разодраной о шершавый гранит площадки в парке коленки, замещая боль звонким заливистым хохотом. Сейчас Адель точно также смеялась сквозь слезы, ненавидящим взглядом что-то высматривая в витиеватых узорах обоев. Горький хохот перемежался со всхлипами; Адель задыхалась от накативших на неё волной эмоций, что она подавляла годами.

   Лишь когда Адель выпустила из ослабевших пальцев стакан, заляпывая белоснежный ковёр в остатках алкоголя, Лизабет позволила себе двинуться, прижимая вздрогнувшую девушку к себе, поглаживая по шелковистым волосам. Она с тихим судорожным выдохом выключила диктофон, с ярой решимостью пойти с утра в полицейский участок.

   Дело на Николаса Эстерния открыли довольно быстро, приняв за улики снятые побои и запись с признанием. Но в скором времени закрыли, так и не добравшись до верхушки, его похоронили за неимением улик, уничтожив запись и опись повреждений, закопав под кучей нераскрытых дел. Деньги решают многое, почти всё. Буквально перед отъездом Адель Лизабет подарила ей небольшую музыкальную коробочку с двойным дном, куда укомплектовала записку и серьги Сьюзен, урочисто вручив её. Купленные же и сделанные специально под Адель ножи с удобными ножнами, которые можно было надевать на любую часть тела, прикрепив записку с обещанием обучить правильному владению лезвиями, под шумок пропихнутым в самый низ дорожной сумки. Как только самолёт отлетел, а Лизабет проводила его взглядом до полного исчезновения, женщина двинулась на машине к ТРЦ, и планировала потом заехать в участок, добивать конгрессменов, но на подъезде её подрезал пьяный водитель. Она умерла спустя неделю под аппаратами штучного жизнеобеспечения.

   Адель была разбита, когда вчера вечером ей позвонили и сухим голосом сообщили, что этот номер стоял на быстром наборе и Элизабет Тренчин скончалась в автокатастрофе. Нервный срыв был не за горами, поэтому Адель принялась дрожащими ещё больше,ч ем обычно пальцами разбирать дорожную сумку, педантично разглаживая невидимые складки, вешая вешалки в шкаф-купе.

   Ей пришлось зажать рот рукой с такой силой, что на впалых щеках остались красные отметины пальцев, лишь бы заглушить рвущийся из груди, наполненный звериной болью, крик, смотря на тонкие, слишком острые даже на вид, лезвия. Она была в доме одна, но ещё больше привлекать внимание соседей мало хотелось. С тихим всхлипом она осела, проводя кончиком пальца по острию аккуратно отточенного лезвия. Бордовая капля крови тут же упала на чёрные свободные штаны Адель, мгновенно впитываясь в ткань.

   В голове что-то щёлкнуло.

   Одним порезом её предплечья не отделались, она методично наносила глубокие раны уже ничего не ощущая. На старых шрамах красными змеями появлялись новые - Адель не прикасалась к ножам уже сколько, год? Она почти не осознавала, что делает, не видела ничего,кроме залитых чем-то красным рук, не ощущая их. В таком состоянии Николас и нашёл Адель, когда та не вышла на шум голосов. Даже будучи в стельку пьяным, он быстро и крепко обмотав руки бинтами, хотел выпытать,что такого могло произойти, раз довело до такого состояния, когда Адель с красными от пролитых слез глазами кинулась на него с ножом наперевес. Выбить орудие из слишком слабых пальцев было легче лёгкого. В его голове словно щёлкнул переключатель, когда один из его друзей - имени он назвать уже не мог из-за провалов в памяти - предложил воспользоваться ситуацией. Николас был не против поделиться добром с друзьями.

    Очередной тошнотворный порыв вывел её из воспоминаний, заставив вновь склониться над унитазом.

    Она решила сегодня со всем этим  покончить.

    Надоели, как же надоели эти рутинные будни. Каждый день до четырех вечера одинаковый, словно день сурка: проснуться в 5, быстро одеться и, не завтракая, пойти на пробежку, захватив с собой сменную одежду и школьные принадлежности, чтобы потом в раздевалке переодеться в свежую толстовку и поспешить на скучные школьные уроки. Скудный обед из яблока и закинутых в рот пары ложек каши, потому что проспала большую часть обеденной перемены. Вновь пробежка перед тренировкой. И лишь на тренировках её жизнь обретает смысл. Тренируясь до изнеможения, срывая голос на непутёвых защитников и вратаря, что не могут адекватно принимать мячи - лишь тогда Адель чувствовала, что она жива, что она никакая не бездушная силиконовая кукла, не идеальный ребёнок с прекрасными оценками, не гордость, которую нужно выставлять в нарядном платье на семейных ужинах и встречах с партнерами. Лишь хороший аксессуар, который видят в ней Мирабель и Николас. Лишь на поле она - Адель Эстерния, человек со своим характером и прибамбасами, атакующий полузащитник, сражающийся на поле словно от этого зависит её жизнь, принимающая каждый забитый им мяч на свой счёт, хоть она и выкладывается на всё сто.

    Сегодня она это сделает, но для начала нужно увидеть Бенджамина.

    Адель взглянула на часы. Семь утра. Слишком рано для нормальных людей, но кто сказал, что Уолтер нормален? Иначе бы он и не познакомился с Адель. Примерно в это время он и подъезжает на своём бусике к восточной части парка, к концу дня медленно переезжая ближе к западному выходу, и в девять вечера он уже со спокойной совестью уезжал домой, продав минимум половину продукции.

   Всё происходящее было словно в тумане: она не помнила, как убралась в ванной комнате, приняла парочку таблеток сильного седативного, как высушила мокрые волосы и собралась, как вышла из дома, закрыв попутно дверь на все замки, добралась до небольшого гипермаркета. Опомнилась лишь когда знакомая женщина за кассой спросила, есть ли у неё 10 центов.

    — Я могу занести завтра, — неудачно пошутила Адель, но мисс лишь кивнула, не понимая всей абсурдности данного обещания.

    – Что-то ты слишком бледная, Ад, всё в порядке?

    – Да-да, не выспалась просто, сейчас выпью сока и буду как огурчик, – отшутилась девушка, запихивая в рюкзак верёвку для скалолазания, мыло с клубничной отдушкой, сигареты, торт и туалетную бумагу. Было бы очень много неудобных вопросов, если бы она просто взяла всё нужное.

    Эстерния буквально за пару минут размеренного шага добралась до парка, замечая махающего с другой стороны аллеи крепко сбитого мужчину с поздней проседью и лукавыми смешинками в глазах, поддерживая яркой улыбкой в самые трудные моменты её жизни, старающийся хоть как-то уберечь её от нападок Николаса, но у того всегда есть чем надавить на неугодных ему. Бенджамин когда-то убил троих людей, дело закрыли за  неимением улик и его оправдали и наказания не последовало, проведённые шесть лет вместо возможного пожизненного в тюрьме не считаем. Эстерния знает как надавить на тех, кто ему не нравится. Уолтера и так выжили из города, оставив возможность лишь приезжать сюда по работе, запретить хоть какой-либо въезд будет столь же легко, сколь отобрать леденец у младенца.

    — Доброе утро, принцесса, ты сегодня слишком рано, — пространно заметил Бен, открывая ролеты.

    — Не спалось сегодня, — отмахнулась Адель, закидывая рюкзак на подставку бусика, открывая большой отдел, вытаскивая на свет шоколадный торт — Это вам презент за то, что терпите мою нервозность и ужасный характер, Бенджамин. Я буду благодарна вам за это до тех пор, пока вы не выставите меня со словами «Да съеби ты уже, задрала на мозги капать»!

    Уолтер нахмурился, складывая руки на груди и прислоняясь боком к стене, цепко осматривая лицо Адель, но маска отчужденного веселья прекрасно скрывала эмоции. А помноженная на успокоительные средства, что всегда были в верхнем ящике прикроватной тумбы, удваивали эффект. Иногда давить лыбу при плохой игре уже возымает нужное воздействие. А что будет, если к этому добавить более полжизни проведённые в театрах и на репетициях в драм кружках? То-то и оно. Адель привыкла делать вид, что всё прекрасно, когда на деле она готова свалиться тут же от боли. Любой. От ноющего чувства обречённости в груди или режущей до белых мушек перед глазами боли в предплечьях или голени.  Любом месте, где красовались тёмные синяки, запёкшаяся кровь и порезы.

    Руки расслабленно закинуты на подставку, пальцы не теребят кольца и браслеты, глаза смотрят прямо, насмешливо и уверенно - ничего не выдаёт её состояния.

    — Так, Эстерния, ты сейчас вываливаешь всё, что тебя беспокоит. Я же вижу, что что-то не так. Тем более, полной формой ты меня никогда не называла.

    Сердце Адель камнем ухнуло вниз, с силой забившись где-то в горле, пока она под пристальным, всё ещё чуть мутным ото сна взглядом, пыталась совладать с дрожащими пальцами, закрывая молнию на рюкзаке, закидывая тот за спину.

   — Тю, я здесь официальный сюрпрайз делаю, а ты прикопался к такому, — закатила глаза Адель, кивая на прилавок. —Извини, но у меня есть ещё кое-какие дела, так что обойдусь огромной порцией клубнично-сливочного мороженного и коротенькой беседой. Вы не против?

   —Океюшки, — кивнул Бен, набирая в ложку шарик мороженного, пока Адель доставала кошелёк. — А что за праздник такой, что ты не подаришь этому старику даже десятиминутного разговора?

    Адель придирчиво рассматривала 20 долларовые купюры, доставая сотню, без слов протягивая её Уолтеру. Она тут же безбожно солгала, хотя и здесь была доля правды, она действительно надеялась познакомиться с кем-нибудь новым, кто не будет видеть в ней сидевшего за попытку убийства собственного отца человека под аффектом. Кто, возможно, мог бы увидеть в ней именно Адель Эстерния, а не образ из ходящих о ней слухов.

    — Знаешь ведь, что тот чувак, который недавно заселился здесь, завтра должен прийти в школу соседнюю документы подавать. Надеюсь выловить и расспросить о нём всё. В основном вопросы будут касаться экси, сам понимаешь, нам нужен в команду нападающий. Да и просто интересно узнать, что за челик, всё же в городе одном жить будем.

   — Тебя никогда не интересовали другие люди, — недоверчиво бросил Бен, быстро выискивая сдачу в карманах жилетки.

    — Это как залог на одно бесплатное мороженное в будущем, — отмахнулась от протянутой сдачи Адель, засучив руки в карманы джинс. — И, поправочка, меня не интересуют люди по типу Николаса и его друзей, которым не интересен экси, — её передернуло током на словах об отце и его друзьях, но Бен не обратил на это внимания, решив, что Адель в очередной раз показательно выказывает своё отношение к противникам этого вида спорта и этим людям в принципе. К горлу подкралась тошнота, а на языке поселился отвратный кислый привкус желчи, который Адель быстро решила перекрыть сладким мороженным.

— Да и вообще, нужно же хоть как-то зарекомендовать себя, прежде чем слухи о «Страшной и мерзкой убивце собственного отца» дойдут до него или неё.

    — Здравое решение, — легонько хлопнул он по крыше, подмигивая улыбнувшейся Адель. — А ты представь, что будет, если эти кривотолки уже дошли до него? Уже представляю лицо этого паренька, чисто глаза на выкате, в чёрной шевелюре появилась седина, и он, как кот, забирается на самую верхушку дерева, громко завывая: «О нееет, она пришла за мноой, спасите, людонькииии!!!» после чего начинает тебя забрасывать шишками, громко стеная мамочке, чтобы она побыстрее появилась и убрала тебя куда подальше. О! А ты такая «О, поверь, мой хороший, ты станешь моим ужином, когда я до тебя доберусь! И знай, я намного хуже, чем обо мне говорят!», и достаёшь из кармана винтовку, начиная залпом ебашить по висящему на ветке парню.

    — О, Боже, ужас какой, — задыхаясь от смеха и утирая "смешные" слезы выдавила Адель. Упираясь лбом о подставку, она продолжала трястись от смеха. Боль в сжатом до посинения предплечье немного отрезвила.

    «Успокойся! — кричало всё её нутро, сгорая от внутреннего огня сомнений. — Ещё пара мгновений и этот истерический смех перерастёт в самую настоящую истерику! Не нужно нам, чтобы Бенджамин ещё больше волновался!»

    Она медленно успокаивалась, утирая успевшие выступить слезы и сглатывая подступивший комок истерики. Она, всё ещё хихикая, наставила два пальца на обезоруженно поднявшего руки Бенджамина, предельно серьёзно заявляя:

    — Вы мертвы, сэр. Согласны ли вы быть моим завтраком, обедом и ужином на ближайшие несколько дней?

    — Господи, — театрально приложил руки к груди Бен, агрессивно кивая. — Я согласен! Это лучшее предложение в моей жизни!

    — Вот и славно, — по-кошачьи ухмыльнулась Адель. — Ладно, адьёс, — махнула рукой Адель, доедая рожок, пока Бен смотрел ей вслед, хмуро размышляя, что сегодня Адель какая-то не такая. Но мысли о девушке заменил подошедший отец с ребёнком, делая заказ.

    «Может нафиг это всё? — лаконично думала Адель, рассматривая низкие тяжёлые тучи над домами вдали, намеренно уходя из города. — Продержусь ещё год и выберу университет как можно дальше от Аризоны. В другом городе, штате, да хоть в стране. Лишь бы быть как можно дальше от Эстерия, от Милпорта и от Николаса в частности. Бен ко мне привязался, а в городе его ничего не держит, ему будет не трудно обосноваться в другом. — Адель поднялась на вершину небольшой горы недалеко от Милпорта, радовало только то, что они жили не в центре, а городок небольшой. Она уселась прям на землю, хмуро осматривая содержимое рюкзака, запихивая верёвку как можно дальше от своего поля зрения, закуривая ментоловые сигареты и окончательно решаясь. — Нафиг»

    Она встретила закат там же, выкурив пол пачки сигарет и допив большой термос с чёрным кофе с молоком, который у неё всегда наготове в рюкзаке, размышляя над тем, как же она задолбалась, разрываясь между желанием пойти напиться и назойливой мыслью просто подойти сзади и всадить подаренное лезвие в шею Николаса, связав и хорошенько избив перед этим. Адель выпустила воздух с тихим шипящим звуком, с силой прижимая зубами нижнюю губу, смотря как красиво смешиваются цвета на небе, словно художник вылил тёплого оттенка краску на холсте. Последние лучи закатного солнца ласково коснулись крыш домов, оставляя после себя ночную прохладу.

Ночью всё повторилось, но уже с небольшим изменением: она вновь проснулась от кошмара, хрипло вздыхая, пытаясь избавиться от скрипучего и какого-то слишком механического голоса Лизабет, которым она обвиняла Адель в своей смерти, крючковатыми пальцами хватаясь за волосы, сетуя, что та так и не сумела их отстричь, пообещав Элизабет их не трогать. Но в этот раз из полубессознательной дрёмы её вывели крепкая хватка на шее и ногах. Привязанных к спинке кровати рук она уже не ощущала, со страхом ожидая, что из-за слишком крепкой жёсткой верёвки их прийдётся ампутировать.

    Это же повторилось и на следующую ночь, и через две, и через неделю. На коже запястий почти не было живого места из-за попыток освободиться от жёсткой веревки, но на удивление новых порезов не появилось, всю боль и эмоции высасывали отвратные губы Дерека, лучшего друга Николаса, самого Николаса, и мерзкие длинные толстые пальцы Авалона,что неизменно сжимали горло.

   Адель уже не запоминала, как ходит на уроки, ест ли она вообще, она не запоминала абсолютно ничего, что происходило с ней в последнюю неделю. Не помнила как прошёл её день рождение. Но она точно запомнила, как взяла свой рюкзак, как с искривлённым в отвращении лицом поздоровалась с Николасом, проигнорировав его вопросы, как оказалась в необитаемой части Милпорта, где стояли непроданные и никогда уже не увидившие хозяев дома. Она отчётливо помнила, как впервые за последние 8 лет её пальцы не ходили ходором, завязывая петлю, смазанную тем самым мылом. Прекрасно помнила отвратное удушье до чёрных мушек перед глазами, но даже не делала ни одно движение, чтобы сделать хоть глоток воздуха — Адель и так уже надышалась им сполна. Отлично запомнила небывалое чувство лёгкости и свободы, когда она уже теряла сознание. А так же, на подкорке сознания, выбила тот момент, когда она задохнулась резким вдохом от потока тёплого кислорода, хлынувшего в лёгкие. Чьи-то руки на своей груди, давящие с такой силой, словно хотели проломить грудную клетку и начать делать прямой массаж сердца.

    Впервые чужие прикосновения не были омерзительными.

    Всё было до отвратительного неправильно и ужасно, каждый день ей хотелось просто взять и умереть. Но потом появился он - незаурядный на первый взгляд лучик света во тьме, что своей улыбкой и невозможными льдисто-голубыми глазами, которые показал один лишь раз, освещал и скрашивал путь в жизни, помогая медленно выбираться из прижизненного ада, меняя рутинные будни до неузнаваемости.