Часть 8

«Привет мам.

Я что-то давно тебе не писал, а в последние дни много думаю о тебе и решил написать, что да как у меня в жизни.

На этот раз из хорошего мало. Фрау, наша любимая фрау Ингрид ушла из жизни, оставив меня с отцом и братом. Клянусь мам, я сойду с ума с ними. Саши уже нету больше месяца, с момента похорон прошло две недели, а я всё еще не понял, что толком и как произошло. Это лето просто убийственное, я уже боюсь засыпать в ожидании нового дня, так как почти каждый раз дни приносят лишь несчастье, и не думаю, что я протяну в таком духе долго.

Я впервые начал задумываться о том, что сильно хочу, чтобы война закончилась, чтобы я опять мог вернуться в университет и начать общаться с людьми. Ты ведь знаешь мам, я всегда был антисоциальным, но теперь я так жалею об этом, так как остался абсолютно один и поболтать могу разве что с фрау Зильде. Да и то она не понимает моих мыслей и постоянно говорит, что я ещё молод и глуп. Не знаю, возможно, это и так.

Стены обратно давят на меня, поместье чувствуется тюрьмой. Иногда по среди ночи в мою голову прокрадываются мысли собрать свои вещи и уехать на юг Франции, или же в Хорватию, или в Милан? Я так скучаю по Милану...

Но потом я вспоминаю какое сейчас время, что там возможно ещё хуже, чем здесь, и я только подвергну свою жизнь риску.

Но мам, дорогая мамулечка, ты даже не представляешь как мне здесь тяжело. Возможно, я веду себя сейчас не разумно и говорю глупые вещи, ведь я укрыт от войны, сыт и одет, но кто как не ты поймет, что внутри я распадаюсь и желание уехать отсюда скоро одолеет здравый смысл.

Но неужели всё так плохо?

Точно сказать не могу, так как недавно со мной случилось что-то необычное и наверняка приятное. Я поцеловался мам, и это было.....странно.

Наверняка ты подумаешь, что вот оно решение проблем, судьба дала мне человека, который будет приносить капли счастья в этом озере печали. Но я понимаю, что этих капель будет недостаточно. Боюсь, что надежда победит мой здравый ум и я порежусь об него. Я наблюдаю за ним каждый день, издалека, чтобы он не замечал. Но при том, я не остаюсь с ним в открытую на едине, ибо не знаю, чего ожидать.

Ещё одного поцелуя, который быть может меня разочарует либо не получить ничего, что тоже расстроит меня?

Всё так запутано, что я и сам не понимаю, чего хочу и что мне делать. Я знаю лишь то, что мне нравиться на него смотреть. Мне нравятся его движения. Мне нравиться его голос. Мне нравиться его кожа, волосы, ресницы...

Неужели я влюбился, мам? Или же мне просто скучно, и я сам себе внушаю эти чувства?

Не знаю, сам себя не понимаю. И очень боюсь сделать шаг и ошибиться, но ещё больше боюсь не сделать его.

Думаю, всё было бы намного легче, если бы ты была рядом, мам. Ты всегда умела дать хороший совет, надеюсь и теперь у тебя будет, что сказать.

Знаешь, меня пугает и смешит одновременно факт, что я только сейчас подумал о том, что наверняка это неправильно влюбляться в парня? Но я знаю, что для тебя это не проблема, мам. Да и для меня тоже, если честно, чуждо, признаюсь, но не страшно.

Дело в том, что помимо его пола есть ещё одна проблема.

Он еврей, и это беспокоит меня больше всего. Понимаю, что не можем мы быть счастливы вместе, не можем быть вместе вообще, отец никогда бы этого не позволил и я даже не представляю, каковым было бы наказание за такую форму любви.

Но мам, если он захочет это повторить, я не стану возражать. Если он захочет сделать что-то более непристойное, я не стану возражать. Если он захочет, чтобы я был только его, я не стану возражать. Потому что я хочу этого сам, и глубоко в душе лишь надеюсь, что он сделает это.

Смешно, что его положение ниже не бывает, а мое доходит до вершин, но я не против полностью ему покориться, я не против в него сильно влюбиться.

Я скучаю мам».

С любовью, О.

- С вас две марки. - промямлил работник почты, который, благодаря Саше, не просил от меня документы.

Я протянул деньги и расплатившись, вышел из помещения. Был субботний вечер и солнце уже перестало печь, лишь приятно грело, на половину скрывшись за горизонтом. Городок немного ожил, люди начали выходить из своих квартир и домов. Мамочки прогуливались с колясками, старики сидели на лавках и обговаривали вечерний выпуск газеты, а я посидел ещё немного на террасе пекарни, попил абрикосового сока и отправился домой.

Я специально ходил улицами, делал круги, чтобы потратить чем больше времени, прийти домой поужинать и сразу лечь спать, чтобы завтра поскорее опять куда-то смыться.

За стол к ужину я сел первый, так как пришёл домой как раз, когда Альдер положил хлебницу на стол и завершил сервировку. Мы переглянулись с ним всего на секунду, я хотел хотя бы поздороваться, но он сразу же ушёл в подсобку.

И что это значит? Будто это я сам тогда хотел поцелуя.

Мои размышления перебило радостное приветствие Фритца в коридоре с кем-то. Я был голоден, так что меня раздражало, что всё задерживаются. Начать есть первым не полагалось, так что я сидел смирно и ожидал, когда уже всё сядут за стол.

Я увидел, как отец прошёл мимо столовой по коридору к парадной двери и тоже поздоровался с кем-то. У нас гости? ,

Голоса я не узнавал, но Фритц и отец были очень рады этому мужчине, если верить моим ушам. В столовую зашла Линсэль, я молча кивнул ей в приветствие, но девушка была в плохом настроении, судя по выражению её лица, и даже не посмотрела в мою сторону, только молча положила салфетку на колени и уставилась в окно. Я попытался вспомнить, когда это она была в хорошем настроении, но оказалось такой я видел её только на свадьбе, и то только между перерывами, когда она яростно кричала на официантов и декораторов по причине, что они делают всё не так. Та ещё капризная стерва.

Я с каждой нашей встречей все более и более недолюбливал её. Наверняка это из-за моего неудовлетворённого любопытства, которое очень сильно хотело бы узнать о ней побольше.

- Доброго вечера.

В столовую зашёл парень лет двадцати пяти, высокий блондин в военной форме. Но это была форма не простого солдата. Тёмно-зеленые брюки были идеально выглажены, как и такого же цвета пиджак, который отлично сидел на его широких плечах. Чёрные сапоги были натёрты воском, а фуражка подчеркивала всю прелесть в этом наряде. Он мило улыбнулся и посмотрел на стол, думая, на какой стул ему сесть.

- Присаживайся. - Фритц пригласил его сесть напротив меня, а сам сел напротив отца. Линсэль недовольно посмотрела на него, наверняка обижаясь, что муж сёл не возле неё, но ничего не сказала.

Я и не заметил, как ничего не ответил на приветствие, я так увлёкся рассматривать его, что мне всё вылетело из головы.

Он был мне очень знаком, но я никак не мог вспомнить, откуда его знаю. Наверняка какой-то папин очередной офицер, который приходил к нам в дом в Берлине.

- Служба в Норвегии идёт тебе к лицу. - сказал отец, положив себе пюре.

- Спасибо, гер Лихтенберг. Очень рад снова сидеть с вами за одним столом.

- Мы тоже, Эрнест. - ответил Фритц, и по имени парня я сразу понял, кто сидит напротив меня. Эрнест Штандер, школьный лучший друг Фритца. Я не видел его где-то года четыре, и изменения в его облике явно присутствуют. Он повзрослел, стал шире в плечи в раза два. Когда мы виделись в последний раз, он был худеньким и стеснительным парнем, с которого, по словам Фритца постоянно издевались старшеклассники, а Фритц, как всегда, возомнив из себя героя, заступался за него и у них завязалась дружба.

Эрнест изменился в хорошую сторону, я бы никогда не сказал, что это он, увидев его на улице мимо проходящего.

- Это Норвегия так влияет на людей? - вырвалось у меня больше как мысли вслух, а не вопрос.

Все посмотрели на меня. Они не привыкли, чтобы я брал участие в разговорах за столом.

- Там не плохо. - ответил парень, смотря мне в глаза. - Изменился? - добавил он.

Я отвёл взгляд на отца. Он любопытно наблюдал за нашим разговором. Фритц, как всегда, набил рот едой и не мог ничего сказать.

- Сравнительно с тем, каким я тебя видел тебя четыре года назад, да. - сказал я и продолжил есть, чтобы не сидеть просто так в тишине.

- Ты тоже очень сильно изменился. Стал более....

- Похожим на парня. - закончил вместо него Фритц. - Помнишь, как мы всегда бегали за ним, дразня тем, что он всегда выглядел как девчонка?

- Помню. - улыбнулся Эрнест. - Было весело.

- Да уж. - выдохнул я, наблюдая за отцом. Его это забавляло.

Мне нравилось в нём хотя бы то, что он никогда не пытался сделать из меня так званого «настоящего мужчину», которого он всегда делал из Фритца. Он никогда не придирался к моему внешнему виду, поведению, интересам. Конечно, он пытался мне навязывать всё это, но очень быстро сдался.

Может быть потому, что под боком был Фритц, который с желанием поддался этому. Наверное, если бы я был единственным сыном в семье, то не отмазался бы.

- У тебя тогда были волосы подлиннее, почти до плеч, помнишь? - спросил у меня Фритц.

- Мне было двенадцать, а не четыре, Фритц. Я всё помню. Было очень весело парни, особенно когда вы потом получали от мамы. - язвительно ответил я.

Фритц издал короткий смешок. Ну вот, я опять задел тему мамы, которая в привычку не вспоминалась возле отца. Я заметил, как он помрачнел, но, как настоящий «лидер» он собрался и перевёл тему.

Дальше они о том и говорили, что о службе Эрнеста, политике, свадьбе Фритца и Линсэль и воспоминаниях из военной академии. Эрнест очень пристально рассматривал меня весь вечер, либо мне просто казалось, я ведь сидел напротив, может быть он просто смотрел прямо, а если и нет, то я тоже изменился с тех времён, и он рассматривал меня и сравнивал с тем, предыдущим Остейном.

Не знаю, но мне показалось это странным.

Я заметил, что изменился парень не только видом, но и характером. Раньше он был застенчив и очень скромен, а сейчас он ни раз сам себя похвалил, рассказывая об успехах, перестал быть таким зажатым, даже если просто сравнивать с его манерой движений и положения. Эрнест стал более...уверенным в себе, что ли.

Жалко.

Не скажу, что это плохо, но...я помню он мне тем и нравился, всегда сострадающим, тихим, но очень добрым парнем. Мы могли часами с ним общаться на разные темы, пока к Фритцу приходил репетитор, играть в волейбол и шахматы, гулять с его собакой и обговаривать книги. Он был интересен, хоть на первый взгляд казался забитым и скучным тихоней.

Но теперь всё ушло, он изменился до неузнаваемости визуально и душевно. Но что сказать, прошёл не месяц и не два. Время меняет не только человеческие клетки, но и склад ума.

После ужина все уединились в гостиной за стаканом бренди, все, кроме меня. Я читал в беседке «По ком звонит колокол» Хемингуэя. Эта книга только вчера пришла с издательства прямиком в библиотеку фрау Зильде, и мы чуть ли не бегали друг за другом по дому в попытке отобрать книгу и прочитать первым. Она сразу понравилась нам обоим, и в последнее время ей приходило всё меньше и меньше книг, а так как в этом городе кроме чтения делать нечего, мы оба хотели эту книгу.

Конечно же, фрау Зильде «боролась» со мной за Хемингуэя только в шутку и даже если бы она первая ухватилась за посылку, то дала бы мне почитать.

Я прочитал всего две главы, так как солнце почти зашло, и надоедливые комары не давали сосредоточиться. Мне так не хотелось идти вовнутрь, так не хотелось подниматься к себе и обратно быть закрытым в этих стенах, перебивать чтение мыслями об одиночестве....так что я решил почитать хотя бы не в своей комнате.

Гостиная была занята, как и столовая, вход в которую был открыт через гостиную, так что я решил остаться на кухне.

Сев за стол я продолжил чтение, и меня затянуло конкретно, я прерывался только когда с гостиной доносился внезапный громкий смех либо тост.

По иронии в книге тоже присутствовал мотив войны, и я даже не заметил, как досиделся до полуночи.

- Почему не спишь? - донеслось из двери.

Я поднял глаза и увидел Альдера. Его волосы были влажными, наверняка он только принял душ, как только все разошлись по комнатам.

- Зачитался. - ответил я и положил закладку на двести пятьдесят восьмой странице.

Он прошёл возле меня и начал класть чистую посуду обратно в шкафчик. Он был одет в льняную белую пижаму, которая прилипала к его телу. У нас дома закончились полотенца или как?

- Все уже спят? - спросил я.

- Не знаю, я не заходил проверять лично.

Я закрыл книгу и засмотрелся на луну сквозь открытые двери на задний двор, Альдер закончил с тарелками и повернулся ко мне, опершись на комод.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд, но я не выдержал его взгляда и вообще неловкости ситуации и отвёл глаза. Он улыбнулся.

- Не хочешь прогуляться? - вдруг спросил парень.

- Сейчас? - удивился я. Неужели он не боится вот так уйти с дома? А если кто-то заметит, что его нету и сочтут это за побег? А что,, если заметят, что я пропал вместе с ним? Мой отец наверняка сочтёт это чуть ли не за то, что он убил меня и удрал.

- Свободного времени в иные части дня у меня не особо много.

Я задумался.

Это очень рискованно. Я посмотрел на дверь отцовского кабинета, внизу не было полоски от света, так что наверняка он уже тоже у себя в спальне.

Я очень сомневался, но подняв на него глаза, понял: если он может так рисковать, говоря без преувеличений своей жизнью, чего боюсь я?

Наказания? Нет. Гнева отца? Тоже нет. Я понял, что не боюсь за себя, я боюсь за него. Смотря ему прямо в глаза, я понимал, что не хочу, чтобы он пропадал из моей жизни, да ещё и по моей вине.

- Я не знаю, не хочу, чтобы у тебя могли возникнуть проблемы...

- А прогуляться хочешь? - перебил меня Альдер.

- Да..- кивнул я.

- Тогда собирайся.

Он ушёл к себе в подсобку, а я так и сидел, думая о том, что только сейчас произошло и что мне делать.

Правду говорят, если не сейчас, то когда?

С этой мыслью я тихо поднялся к себе в комнату, переоделся в более тёплые брюки и рубашку, взял с собой покрывало и обулся в менее нарядные туфли, которые не жалко одеть в лес, к примеру, ибо по городу мы прогуливаться вряд ли будем.

Я спустился на кухню и обнаружил его ожидающего меня возле двери. Он не стал переодеваться, а только обулся. Тогда я задумался о том, что наверняка это не была пижама, просто у него нету нормальной одежды. На меня опять накатила волна жалости к Альдеру, я бы обязательно помог эму хотя бы с этим, если бы потом не возникало лишних вопросов. А они точно возникнут, если у него появиться свитер ручной работы, к примеру.

Я посмотрел через окно на входные ворота, возле них в беседке спал Йохан. Идти через них было слишком рискованно, так что я решил идти через задний двор.

- Иди за мной, только тихо. - прошептал я и вышел с дома.

Мы шли возле гаража в сарай, с которого был выход к оранжереи, а уже с неё в сад, где в самом конце я проделал несколько надрезов в плетённой металлической ограде, чтобы мог по ночам сбегать к фрау Зильде почитать, если на страже был Клавдий.

- Я надеюсь ты теперь не убежишь, узнав об моей лазейке. - выдохнул я как только мы вышли с территории поместья.

- А ты думаешь зачем я затеял всё это. - улыбнулся Альдер.

- Ты не знаешь моего отца, он принципиально найдёт тебя и застрелит.

Я издал смешок в знак собственной шутки, которая как бы и не особо была шуткой, но Альдер шёл молча. Мы вышли на просторное поле, луна светила так ярко, что я видел практически всё без проблем.

- Я знаю.

- Рад что ты знаком с этим. - опять попытался разрядить я обстановку, но я видел, что задел его. Ну я и молодец, шутить с евреем о расстреле. Браво.

- Знаком по примеру своего отца. - сказал Альдер через минуту.

- В смысле? - я даже приостановился.

- Его тоже застрелил твой отец.

- Мой отец??

- Ну, не он же лично, но по его приказу.

Я почувствовал себя ужасно. Стало противно от самого себя, я даже не представлял каково было теперь Альдеру со мной идти плечо о плечо, когда мой отец убил моего отца и вообще....зачем эму это?

От этой мысли стало не по себе...может быть Альдер всё это спланировал, чтобы отомстить моему отцу?

- Когда это случилось?...- спросил я, чтобы не молчать. Мне стало страшно, ибо во голове сложился не совсем хороший пазл.

- Когда я упал и сломил ноги. Думаю, что этот случай сохранил меня в живых.

- Я всё ещё не понимаю..

- Тогда убежал Пабло, он был испанским инженером, даже работал над реконструкцией здания рейха. Его вернули, и под пытками от него узнали, что остальные знали, что он хотел удрать. Твой отец придумал очень специфическое наказание за молчание. Каждый из них должен был выстрелить Пабло в конечности.

Я почувствовал, как у меня на затылке зашевелились волосы. Мой отец не может быть так жесток....он..

- Пабло был папиным другом. Он отказался стрелять. И твой брат, Фритц, застрелил его, как и ещё одного мужчину, который отказался стрелять в него. А потом он застрелил самого Пабло.

Я не знал как назвать своё состояние от услышанного...я сразу вспомнил тот вечер, когда я слышал выстрелы и как мерзко мне соврали, укрыли правду, ибо знали, что я не выдержал бы такого зверства, не смог бы спокойно отреагировать на такую жестокость..

- Откуда..., -я вдохнул поглубже, так как внутри начало всё сжиматься, - откуда ты знаешь об этом?

Он остановился около большой вишни и засмотрелся в небо.

- Не все оказались добросовестными, как мой папа. Всё-таки один мужчина выстрелил. Я могу судить его за это, но одновременно и нет. Я предпочёл вообще об этом не думать и не давить на него больше, чем давит на него жизнь. Его вернули в лагерь, и когда я смог ходить, я нашёл его и расспросил обо всём. И знаешь кто вызвался сделать это, так сказать, доказать верность стране? - он повернулся ко мне.

Я не хотел спрашивать. Я не хотел этого знать. Я боялся услышать ответ.

Альдер вопросительно поднял бровь.

- Кто? - в конце концов собрался я.

Он лениво бил носком туфли об камни, будто сомневаясь, говорить мне или нет.

- Гер Лихтенберг младший. - в конце концов сказал он.

Фритц?

Господи....хорошо отец, он всегда был чёрствым человеком, но я бы и не подумал что брат может убить человека из-за такой глупости. Я, конечно, понимал, что он военный, но я то думал что до убийства может дойти только на фронте, где либо ты, либо тебя. Но не убивать же человека за то, что он не стал стрелять в своего друга!

Я и не заметил, как мои глаза наполнились слезами. И зачем я плачу? Что это изменит? Что докажет Альдеру?

Я не знал ответов на эти вопросы, мне просто захотелось хоть как-то выплеснуть эти ужасные ведомости из себя. Не верилось, что меня в доме окружают такие люди, да ещё и Фрау Ингрид меня оставила. Знала ли она об этом? Очень надеюсь, что нет, не хочется порочить её память, ведь она засела в ней как очень светлый и добрый человек.

Я не стал долго давать слабину и быстро вытер слёзы рукавом. Альдер смотрел на меня с непонятным выражением лица, я не знал, что сказать ему. Не знал, как вестись.

- Мне жаль.

Альдер подошёл ко мне вплоть, я закрыл глаза и...он снял с меня рюкзак.

Я открыл глаза и увидел, как он достал из него покрывало и расстелил под его под этой одинокой вишней и сел.

Вот это я идиот. Я видел, как его губы были изогнуты в коварной улыбке, и осознавая то, что я сам себя поставил в неловкое положение, я был рад, что обстановка перестала быть такой напряжённой. Я присел и уставился себе на траву.

- Не вини себя за поступки близких. - прервал тишину парень.

- Просто...не вериться, что мы можем быть настолько разные. Я имею ввиду свою семью. Я бы никогда не подумал, что эта разница такая большая, мне бы и в голову не пришло, что они могут быть так жестоки.

- Я сразу заметил, что ты не такой. Ты всегда вёл себя...вежливо, насколько это позволялось к таким как я.

Я грустно улыбнулся.

- Я не могу понять, что такого сделал твой народ, что с вами так жестоко обращаются. Я всегда слышал только какую-то расплывчатую речь о том, что евреи травят нашу нацию, рушат государство, как паразиты, уничтожающие организм носителя. Но...никогда никто не говорил мне конкретной причины, конкретного примера..

- Потому что его нет. - перебил меня Альдер.

Я поднял глаза и посмотрел на него, он сидел, согнув ноги под себя и опершись руками об землю смотрел на горизонт, над которым висела большая луна, освещая степь. Дул тёплый ветер, в траве пели кузнечики, где-то в лужах ворчали жабы и слышался тихий шелест листьев на вишне.

- Если говорить коротко, то во всём виноват Гитлер.

- А если говорить обширно? - спросил я. Мне было интересно узнать от самого представителя еврейского народа его точку зрения на всю эту ситуацию, потому что мне уже давно казалось, то рейх много врёт либо что-то умалчивает по поводу этой темы. Альдер глубоко выдохнул, будто бы начинал рассказывать одну и ту же сказку на ночь в сотый раз.

- Он полагает, что качества, отношения, способности и поведение человека определяют его так называемым расовым типом. - начал парень.

-Фюрер?

Да. - кивнул он. - По мнению Гитлера, представители какой-либо группы, расы или нации, а он считает эти термины взаимозаменяемыми, являются носителями одних и тех же черт, которые неизменно передаются из поколения в поколение, будто ни один человек не может превзойти свои природные расовые характеристики. Все эти пропагандисты считают, что людей можно классифицировать по группам как расы, при этом у каждой расы имеются отличительные характеристики, которые передаются на генетическом уровне с момента появления первых людей в доисторические времена. Для них эти унаследованные характеристики не только включают в себя внешний вид и физическое строение тела человека, но также и формируют внутреннюю психическую жизнь, интеллект, к примеру, вкус и понимание культуры, физическую силу и много других факторов. - было видно, что он говорит об этом с омерзением, будто всё это было только отговоркой, оправданием.

- Согласно этому,- продолжил Альдер, - они пропагандируют стиль жизни наших предков, которые были вынуждены захватывать новые земли после того, как их выгнали с родины. Они распространяют грязные стереотипы о наших традициях, говорят будто это заложенные гены. Но главное их опасение, что будто бы мы будем плодиться и расти в количестве и в конце концов поставим немецкую расу под угрозу. Рейх считает немцев высшим обществом, а по их мнению - высшие общества имеют не только право, а обязанность подчинять себе и истреблять низшие расы, которые приносят угрозу. Они представляют это как кампанию по спасению западной цивилизации от евреев. Гитлеру очень важно, чтобы мы не смешивались с немцами, чтобы в стране поддерживалась чистота народа, видишь ли смешение немецкой расы приведёт к рождению неполноценных детей и вырождению расы, вследствие чего она утратит свои отличительные характеристики либо же вообще со временем исчезнет с лица земли. - он закончил говорить и с любопытством посмотрел на меня, пытаясь понять по выражению лица мою реакцию.

С каждым его словом я понимал, какой бред всё это.

- Классифицировать людей по расам? Евреи это даже не раса, а национальность, и из-за стереотипов о национальности они готовы так мерзко обходиться с каждым из вас, веря в них , а не в качества человека? Омерзительно.

- И я об этом. - сказал он. - Как бы не было унизительно для меня, но я признаю, что мне ещё повезло прислуживать твоей семье и я в дали от всего ужаса, что твориться с моим народом, но...я всё никак не могу смириться.

- Думаю, пора бы. Как ни как тебе более безопасно у нас, если ты не будешь вытворять подобное нашей прогулке и правильно выполнять обязанности, как ни как у нас в поместье лучше, чем в трудовом лагере. - пожал плечами я, обнимая колени и опершись об них подбородком. Становилось более прохладно.

- В трудовом лагере? - переспросил Альдер.

- Ну да.

- Это называется концлагерь, в котором тебя могут застрелить за то, что у коменданта может быть плохое настроение и ты окажешься под боком. - сказал он с некой агрессией, смотря себе под ноги. - С начала это были гетто, с которых мы не могли выходить, там мы жили в ужасных условиях, у нас отобрали четырехкомнатную квартиру в Варшаве и все драгоценные вещи, машину, бумаги и отцовский бизнес. Мою мать расстреляли за то, что она оказалась беременной...у меня мог быть ещё брат и сестра. - я видел насколько ещё свежа его рана, как больно ему вспоминать об этом и сколько злости у него на весь мир, но так же я поражался его сдержанности, которую он постоянно проявлял, ведь было понятно, что он ненавидит всех немцев, мою семью, да и меня наверняка. Но он продолжал сидеть со мной, почти под утро в степи под вишней, рассказывая историю своей жизни. Я время от времени вытирал слёзы украдкой, чтобы он не заметил, как тронул меня этот рассказ. Чтобы он не видел, как сильно мне стыдно за свою страну, как больно было слышать мне, что наши люди делают такие зверства.

- Потом, когда они отобрали у нас фактически любые права, сравняли нас с землей и получили тотальную власть, обернув против нас даже простых польских жителей, с которыми у нас никогда не было проблем, начали приходить поезда. Они говорили оставлять чемоданы, якобы их должны были отправить отдельным поездом...но нет. Нас ограбили в очередной раз, унизили и отправили кого куда. - он замолчал...я заметил, как начало светать по чуть-чуть.

- Тогда я в последний раз видел своего младшего брата, детей отправили в голубом поезде, мужчинам приказали садиться в красный, женщинам в коричневый. По слухам, женщин отправили в концлагерь Плашов в Кракове, кого-то в Дахау, меня отправили в Заксенхаузен, а кого-то в Освенцим, к примеру, где нету надежды.

- Почему?

-Не знаю, слышал, что там выжить невозможно.

С каждым его словом мне ставало всё хуже и хуже. Нам рассказывали, что это просто лагеря для принудительных работ, а в них уничтожают людей. И самое ужасное то, что моя семья точно берёт в этом участие, а если и нет, то полностью поддерживает это. Мне опять вспомнилась фрау Ингрид, знала ли она об этом? Закрывала ли глаза, как остальные делают, либо вообще, поддерживала?

Не думаю. Добрая, милая фрау Ингрид сидела бы сейчас и плакала похлеще меня, слушая рассказ Альдера.

Он был так сжат, было понятно, что говорить об этом всём ему очень и очень тяжело, парень прогонял все воспоминания в голове и только больше углублялся в весь этот кошмар. Я не хотел, чтобы он этим убивал сам себя, я не хотел видеть его таким, я не хотел, чтобы ему было больно или грустно.

Я аккуратно подсел к нему поближе и коснулся плеча. Альдер поднял глаза и посмотрел на меня, так глубоко и...чувственно. У меня было ощущение, что между нами образовался разряд, и если я прикоснусь к нему плотнее, то нас обоих убьёт током. Что-то витало в воздухе, и я никак не мог понять, что именно. Это «что-то» дурманило разум, но только тогда, когда я смотрел в его глаза, а он в мои. Это «что-то» пахло ним, мятным шампунем и выпечкой. Это «что-то» выворачивало меня изнутри, если я долго удерживался от того, чтобы почувствовать, насколько тёплая у него кожа на шее, насколько мягкие его волосы, насколько острая щетина...меня переполняла жалость к нему, непонятная тягота, неуверенность в действиях и...жар. О да, как только его лицо оказалось так близко с моим, я понял, насколько мне жарко, какой жаркий он, и как сильно бьется моё сердце. Когда мы целовались, я пытался вспомнить, бывало ли со мной что-то лучшее за жизнь, чем это. Может быть, это в тот момент я не мог вспомнить из-за тяжести в голове либо реально ничего получше со мной и не случалось...не знаю. Мы целовались долго, моментами так нежно, что мне хотелось, чтобы земля под нами раскололась на пополам, моментами так страстно, что, если бы на меня попала искра, я бы сгорел, словно меня облили керосином.

Я не знаю как ещё описать те чувства, но даже тогда, испытывая их, я хотел ещё, и ещё, чтобы запомнить, чтобы взять с собой и испытывать, когда его не будет рядом.

Но главное, с ним я чувствовал тот покой, который бывает только в раннем детстве. Тебе не нужно ничего на свете, ты забываешь обо всём, есть только он, я, и старая вишня, наблюдающая за нами свысока.

Было чудесно сидеть, склонив голову на его плечо и держаться за руки во время рассвета.

Было чудесно осознавать, что это происходило со мной наяву.

Пахнет летоЗемляникой спелой —Снова рекиПовернули вспять…Снова сердцеК сердцу прикипело —Только с кровьюМожно оторвать.

(Урывок из "Пахнет лето", Ш.Оберлин ).