Пойте, Дети, Пойте

Это АУ опирается на более мрачные, мистические темы, встречающиеся в «Hayfields», и было написано исключительно в развлекательных и возбуждающих целях. 

Были допущены значительные художественные вольности, в результате чего персонажам «Жаворонка» были присвоены мужской и женский пол, а также их возраст был изменен до совершеннолетия, по причинам, связанным с сюжетом.Не читайте дальше, если вам такое неприятно.

Послушай, путник, повесть о Норе,И о гостях, той хрупкой детворе.Вот Жаворонки, известные певцы,Им не дано пойти против судьбы.Следом Охотники, славный квартет,Весь мир перепишут, как песни куплет.Так начнется рассказ о долге и чести,Их финальное шоу в том священном месте.

Никто не знал, как давно там появилась Нора. Только то, что она была старше всех деревьев и холмов в желтых просторах Лугового Жаворонка. Возможно, даже старше звезд на небе. Это было место, которое просто всегда существовало.

Каждое лесное существо знало, где ее найти. Это было проще простого: Нужно было лишь пройти там, где росли сосны, все дальше и дальше, пока не достигнешь бурлящего ручья в 20 шагах от того места, где заяц-гарпия закопала своих детей. И там вы найдете его: старый пень, покрытый зарослями шиповника.

Однако немногие знали, что за пнем скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд, и что за его защитой из густых и колючих кустов кроется тайна.

А еще более немногие знали, почему лишь избранным было дано попасть в это негостеприимное место, до которого не могли добраться ни проворные ноги, ни еще более проворные руки.

Ибо сюда принимали лишь тех, кто был призван.

~❀~

Так Коул и оказался в самом сердце полого дерева, со всех сторон окруженного покрытыми мхом стенами из коры. Потирая руки, он пытался побороть земную прохладу, целующую его оголенную кожу, и раздумывал, что именно он здесь делает. Трудно было вспомнить, что заставило его прийти сюда, все подробности сыпались сквозь пальцы, как песок.

Или как сон.

Звучал какой-то голос. Это он помнил. Голос, не принадлежащий никому и ничему, что он мог бы назвать. Его шепот впервые прозвучал прошлой ночью, побуждая его подняться с постели и последовать за ним. Так он и сделал.

Всю дорогу он шел как во сне, не обращая внимания на то, куда падают его шаги, движимый лишь неумолимой потребностью повиноваться. Лишь когда он добрался до зарослей шиповника и пролез в дупло пня, он понял, что остальные Жаворонки находятся там вместе с ним.

И что он был голым.

Где-то, каким-то образом, между его кроватью и этим местом, он умудрился потерять всю свою одежду. Он заерзал на месте, жалея, что под рукой нет его верной маски зайца, которая избавляла его от страха перед сценой. Зеленый торфяной мох щекотал пальцы ног, и он скорчил гримасу.

Рядом с ним хихикнула Клементина.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на нее, и уловил вид белоснежной кожи, после чего резко отвернулся, устремив взгляд на землю. Его щеки залились румянцем от напоминания о том, что она, как и он, совершенно голая.

Без маски козы и гофрированного воротника, белых колготок и туфель с лентами он почти не узнал бы ее, если бы не золотистое буйство кудрей, весело развевающихся вокруг ее головы. Они сияли под слабым солнечным светом, проникающим откуда-то сверху.

Коул вытянул шею, чтобы увидеть, откуда именно. Его глаза уже успели свыкнуться с темнотой, но это не помогло. Там, наверху, были только тени и еще больше теней. Так откуда же шел свет?

Да и вообще, как это место могло существовать? Снаружи пень казался среднего размера, а дупло, служившее входом, было достаточно большим, чтобы пролезть в него на четвереньках. Однако внутри оно каким-то образом было просторнее, чем любой музыкальный зал, в котором они выступали.

Пока он пытался осмыслить это, у него заболел мозг.

Клементина же, казалось, ни о чем не беспокоилась, терпеливо ожидая... Ну, чего именно, Коул не имел ни малейшего понятия. Но ее непоколебимое спокойствие перед лицом стольких неизвестностей помогло ему унять нервы. Хотя бы немного. Он всегда был воодушевлен ее стойкостью и надеялся, что когда-нибудь и сам станет ее воплощением.

Возможно, это было связано с тем, как ее воспитали, в каком-то месте под названием Поместье. Клементина мало что рассказывала об этой части своей жизни, только то, что Поместье было очень огромным зданием, но в то же время очень маленьким. Коул не совсем был уверен, как это понимать. Как могло место быть одновременно и большим, и маленьким?

С другой стороны, подумал он, вновь переведя на нее взгляд, возможно, она имела в виду, что там все так же, как здесь. Только наоборот.

К этому времени она начала напевать про себя тихую мелодию, закрыв глаза и сложив руки, как в молитве, между маленькими как яблочки грудями. На каждом бугорке виднелся розовый сосок.

Коул сглотнул, незаметно опустив руки, чтобы прикрыться.

Это было несправедливо. Он уже прошел свой 19-ый ячменный месяц и наконец-то достиг роста, подтверждающего это, но когда дело доходило до его возлюбленной, он всегда чувствовал себя робким зайчиком. Даже будучи вторым по возрасту членом труппы, он все еще не преодолел свою ужасную застенчивость. За все время их ухаживаний он не сделал ничего большего, чем держал ее за руку или напрягался при редком украденном поцелуе.

Но он никогда еще не видел ее так целиком и не мог заставить глаза перестать долго и медленно наслаждаться ею. Он начал с ее херувимских щечек, затем перешел к грудям, вниз по гладкой поверхности живота к пучку таких же золотистых кудрей...

— Да может хватит уже? — раздалось резкое замечание, и Коул оторвался от своего наблюдения.

Но это была лишь Перрин. Стоя на другом конце ряда, она закатывала глаза на то, что делал Кингсли. Коул выглянул из-за Клементины, чтобы все разглядеть.

Как обычно, низкорослый парень вел себя как полный дурак. С руками на поясе и самоуверенной ухмылкой Кингсли гордо выставил все напоказ, широко покачивая бедрами, и его член колыхался вместе с ним. При каждом движении он ударялся о его бедра, издавая звук «плюх, плюх, плюх», от которого даже Клементина покраснела.

Пэррин была не особо впечатлена:

— Клянусь, тебе бы больше подошло имя «Джестерли», — вздохнула она, сжимая переносицу. — Ты можешь хоть на минуту быть серьезным?

Конечно, Кингсли ничуть не стыдился своей наготы. Парень изо дня в день бегал по лесу босиком. Он бы и вовсе отказался от одежды, если бы один из Жаворонков не потребовал, чтобы он носил хотя бы ту пыльную, старую мантию для выступлений.

— Если ты ханжа, это не значит, что и я должен быть! — проворчал он своим типичным «слишком великим для своего роста» голосом. Несмотря на то, что он недавно отметил свою 18-ую цветочную луну, скачки роста, посетившие всех остальных, словно совсем обошли его стороной. Поэтому то, чего ему не хватало в росте, он с избытком компенсировал чистым, неподдельным эго. — Если есть, что показать, показывай!

Это вызвало смешок у Клементины и хмурый взгляд у Перрин.

Впрочем, она почти всегда хмурилась, ее лицо было способно лишь на две эмоции: мрачную и задумчивую, и немного оттенков между ними. В ней была вся умеренность Клементины, но ни малейшего ликования. Ему пришлось задуматься, может, так устроены девочки — они всегда держат себя под контролем в любой момент, в то время как мальчики из их небольшого ансамбля представляли собой нечто среднее между неуверенным комком нервов и неуправляемым хулиганом.

А так Перрин, казалось, чувствовала себя относительно спокойно в этом странном месте, словно оно вовсе не было для нее странным. Как будто... она уже бывала здесь раньше.

Коул прищурился, пытаясь разглядеть в ней какую-нибудь зацепку, способную выдать ее.

Превосходя Кингсли в росте на полторы головы, она скрестила руки на груди, которая была полнее и тяжелее, чем у Клементины. Две черные косички ниспадали на ее широкие плечи, а под загорелой кожей бугрились мускулы. То же самое касалось и остальных частей ее тела: рельефные бедра и торс, тазовые кости, выступающие, словно изножье кровати под простыней.

Она была твердой там, где Клементина была мягкой — тело, отточенное жизнью в условиях выживания и необходимости.

— Можно и повеселиться, раз уж больше нечем заняться, — все продолжал Кингсли, балансируя на одной ноге и размахивая руками, готовясь совершить какой-нибудь новый акробатический трюк. — Что мы вообще здесь делаем?

Иногда отсутствие такта у Кингсли могло оказаться полезным. Он всегда говорил... точнее, кричал все, что приходило ему в голову. Это, конечно, раздражало, но, по крайней мере, так он избавлял других от необходимости задавать тот же вопрос.

— Вот да. Я тоже об этом задумалась, — подхватила Клементина. — Довольно странно, что мы все оказались в том же месте... в то же время. Не правда ли?

— Н-ну да. — Коул упрекнул себя за запинку. Как неофициальный лидер труппы, он был обязан проявлять инициативу за своих музыкантов. Он не мог просто стоять в стороне. Сжав руки в кулаки по бокам, он подавил в себе скромность, чтобы показаться храбрым. — Одно можно сказать точно: нет смысла больше здесь торчать.

— Ты предлагаешь... просто уйти? — Клементина прозвучала почти обиженно, будто то, что он предложил, было неприличным.

Его смелость дрогнула.

— Ну, эм, да? То есть, почему бы и нет?

— Никто из нас, — прямо заявила Перрин, — никуда не уйдет.

Это привлекло всеобщее внимание, и они повернулись, чтобы бросить на нее любопытный взгляд. Даже Кингсли бросил попытку сделать сальто назад, а Клементина склонила голову.

— Они сказали нам прийти, вот мы и пришли, — глаза Перрин уставились на неровную стену напротив них, ее подтянутая линия тела выдавала ее напряжение. Девушку редко что могло напугать, и в нутре Коула неустойчиво колыхнулась щепотка страха.

— Перрин, — осторожно начал он, не уверенный, что хочет знать ответ, — Кто «они»?

Но вдруг что-то, что она увидела, заставило ее нахмуриться, а мышцы ее челюсти дрогнули, и она выдавила:

— Сам посмотри.

Коул следовал ее взгляду, поначалу не понимая, что должен был увидеть. Стена представляла собой лишь путаницу из переплетающихся корней и лиан, слишком толстых, чтобы смотреть сквозь них. Однако чем дольше он вглядывался, тем больше понимал, что они двигаются. Корни скользили, а листья отслаивались, выявляя отчетливые формы из-под древесной массы. Они были похожи на... троны.

Покрытые занавесками из зелени или вырезанные из коряги, все они были уникальны по дизайну, но при этом не были созданы человеком. Над каждым из них материализовались фигуры. При виде их у Коула застыла кровь в жилах.

От смутно похожих на людей до совсем чудовищных, они отражали Жаворонков в строгом ряду: ссутулившись, сидя, покосившись и прихорашиваясь.

Там был Рассказчик, лохматое пугало стихов.

Звонарь, на чьих рогах звенели колокольчики.

Зажженный, обугленная оболочка существа.

И, наконец, великий Напев с широкими оленьими рогами и черепом.

Четверка Охотников.

Коул не мог поверить своим глазам.

В течение многих лет Жаворонки отдавали дань уважения этим странствующим менестрелям былых времен своей музыкой и песнями. Они даже наряжались в них во время выступлений перед множеством восхищенных зрителей. Не было ни одного ребенка, который не знал бы Охотников из книг и легенд. Но лишь теперь Коул понял, насколько жалкими были их маски и костюмы: хлипкие, бледные подражания оригиналам.

Все-таки никто из простых смертных не мог надеяться передать весь масштаб их величия. Попытка сделать это была сродни богохульству. Конечно, Охотники не были богами в традиционном понимании. Их единственной церковью была сцена, а гимном — народные песни. И все же стоять перед ними сейчас было все равно что стоять перед великолепием. Нечто невыразимое, потустороннее и дивное.

Под соломенной шляпой Рассказчика, низко опущенной над глазами, его губы скривила озорная ухмылка, будто он услышал мысли Коула и счел его комплименты очаровательными.

Звонарь заговорила первой:

— Добро пожаловать, дорогие Жаворонки, в Нору, — разнесся ее глубокий матронный голос. — Долгое время мы слушали, как вы распеваете наши истории за завесой, и мы очень рады вашей дани. Мы ждали много лун, чтобы привести вас сюда. И теперь, когда самый младший из вас готов... — она указала рукой в изящной перчатке на Кингсли, который все еще таращился с открытым ртом, — ... вы можете участвовать в ритуале.

Ритуал? Коул вздрогнул при этом слове. Оно ассоциировалось с образами котлов и черной магии, костров и человеческих жертвоприношений.

На этот раз Клементина выглядела такой же взволнованной, как и он, с неуверенно опущенными глазами перед козлоголовой женщиной. Кингсли все еще пытался осознать тот факт, что над ним нависает разумное дерево высотой в восемь футов. Тем временем Перрин лишь приподняла подбородок и впилась ногтями в бицепсы, находясь лицом к лицу с Напевом, отважно демонстрируя свою храбрость.

Коул издал небольшой звук, кашель, который сам за себя извинился.

— Эм, прошу прощения, — наконец выдавил он, снова обретя язык. Все глаза, человеческие и прочие, устремились на него, и ему пришлось бороться с желанием сморщиться под их взглядами. — Могу я спросить, что именно за... ритуал?

Улыбка Звонаря не дрогнула, но вместо нее ответил Рассказчик:

— Это древний ритуал, священный обряд; такой же старинный, как звезд ночных ряд, — из ниоткуда он достал гиталеле, настолько похожую на ту, что была у Коула, что тот на момент принял ее за собственную. Пугало откинулось на спинку трона и начало наигрывать мелодию. — Тот, что танцевал, пока кружились века, чья связь со здешним миром глубока.

У Коула закружилась голова, пытаясь понять смысл загадки. Она была столь же запутанной, сколь и гипнотизирующей, и он поймал себя на том, что раскачивается в такт словам Рассказчика, словно во сне наяву. Он тряхнул головой, чтобы прийти в себя.

— Это все очень здорово и прекрасно... — замешкался он, не зная, как обратиться к ходячему чучелу, — ...м-милорд. Но какое отношение это имеет к нам?

Рога Звонаря прозвенели, когда она склонила голову: — С тех пор как существует Луговой Жаворонок, существуют и Жаворонки, присматривающие за ним. Так сказать, хранители четырех миров: земля и поле, дерево и ручей.

Напротив них Кингсли и Перрин были поглощены похожим объяснением своих двойников. Хотя до слуха Коула доносились лишь быстрое стрекотание лесных мышей и глухой стук старых костей. Впрочем, это, казалось, не составляло для них проблемы, и Кингсли восторженно ткнул Перрин в ребра.

— Дерево! Это, наверное, про меня!

— Но пока власть простилается под вашим взором; наше правление пускает корни незримым узором, — рифмовал Рассказчик, лишь его улыбка была видна. — Волей-неволей, все участвуют без слез: прошлое и будущее, порядок и хаос! — продолжал он, указывая поочередно на каждого члена своего двора. — Как вселенная над лугом круги бескрайне огибала; так и мы связаны циклом из начала...

— И конца, — добавила Звонарь, дополняя его стих.

— Восхода.

— И заката.

— Лета.

— И зимы.

Их речь перескакивала с одного трона на другой, и Коул почти не успевал за ними.

— Жизни, — радостно воскликнул Рассказчик.

— И смерти, — слова Звонаря повисли в воздухе, словно реквием.

Тогда Коул заметил, что кисточки ее мантии были изорваны и испачканы. На ее подбородке пробивались белые усики, а первые признаки слепоты затуманивали ее золотистые глаза. Как он не заметил этого раньше? Так же было и с остальными. Солома, седая и ломкая, обвисла в шляпе Рассказчика. На концах ветвей Зажженного скрутились мертвые листья. Перья, растущие из шеи Напева, были обтрепаны, а с ее рогов свисали полоски гнилой плоти.

Возраст настиг Охотников, разрушив их некогда выдающийся образ бессмертия. Неужели именно это они и пытались им сказать — что их время скоро подойдет к концу? От этой мысли у Коула защемило сердце, а на глаза навернулись слезы. Если Охотники перестанут существовать, что тогда станет с ними? Кем были бы Жаворонки без их легенд, о которых можно было петь?

Звонарь поднялась со своего трона, ее раздвоенные копыта погружались в мох с каждым шагом.

— Но знайте, юные Жаворонки. Мы — такая же часть Лугового Жаворонка, как и все остальные существа в его владениях, — она нежно обхватила лицо Клементины и прижала их лбы вместе. — Значит, вы тоже наши хранители.

Клементина смотрела на нее с благоговением и, как подозревал Коул, бесхитростным признанием.

— Нет! Вы же видели, что было в прошлый раз! — крик Перрин разрушил момент. Ее тон был повышенным, а косы разлетелись, когда она покачала головой в знак протеста тому, что сказал ей Напев. — Ничего не получилось! Я не смогу! — всплеск эмоций резко контрастировал с привычным стоицизмом девочки.

Постепенно, Коул начал складывать кусочки пазла. Судя по тому, как говорила Перрин, складывалось впечатление, что она уже делала это раньше. А если это так, и она уже знала о циклах и хранителях, то что это значило? Что именно ей пришлось пережить?

— Ах, мой зайчик, нет вопросам конца, — он с удивлением обнаружил, что Рассказчик вглядывается ему в лицо, его глаза скрыты под листом соломы. — Что же, послушай совета старца: Есть время томиться и терзаться, а есть время просто за дело взяться.

— Не волнуйтесь за нее, — успокаивала Звонарь. — Ее неудача не была ее виной. На этот раз Напев нашел для нее идеальную пару. Подходящий противовес ее хаосу, — добавила она с гордостью. — Она успешно проведет ритуал. Они оба.

Пока Напев продолжала свое таинственное клокотание, Зажженный прокрался вперед на длинных, тонких руках, поскрипывающих при каждом движении. В его горле раздался гортанный скрежет, похожий на деревянные колокольчики, и он поднес свое лицо вплотную к лицу Кингсли. На месте его глаз горели черные дыры. Однако вместо того, чтобы отшатнуться, Кингсли слушал с восторженным вниманием, его улыбка становилась все шире, в то время как Перрин была в еще большем ужасе.

— С ним?! — возмутилась она, ткнув пальцем в Кингсли. — Вы... вы же не серьезно?!

Кингсли радостно завопил и ударил кулаком по воздуху, после чего крутанулся на месте и услужливо поклонился. Подергав бровями на Перрин, он промурлыкал:

— Прости, малышка, но это как всегда я. С судьбой не поспоришь. И раз уж они устраивают эту тусовку ради нас, то... — К всеобщему удивлению и шоку, он встал на цыпочки и смачно поцеловал ее в щеку. — ...почему бы не устроить им шоу?

Коул ожидал, что она ответит пощечиной, но она лишь смиренно вздохнула.

— Что ж, ладно, — она прошипела Напеву: — Очень надеюсь, что вы не ошиблись, — затем повернулась к Кингсли, схватила его за плечи и сдавила их губы вместе.

Никто не двигался, и даже Кингсли был застигнут врасплох. Его глаза выпучились, а руки метались из стороны в сторону, не зная, что делать, а тем более к чему прикоснуться.

Сначала он осторожно похлопал Перрин по плечам, как слепой, но она отказывалась уступать, и ее хватка переросла в страстные, полноценные объятия. Когда она просунула колено между его ног и стала тереть их тела вместе, он издал нехарактерно жалобный писк. Куда подевалась вся его харизма?

Но чем жарче и интенсивнее становился поцелуй, дополненный языками, тем увереннее и смелее становились его прикосновения, ведя в те места, куда у Коула не хватало храбрости последовать.

— Коул? — пискнула Клементина, прижимаясь к нему и цепляясь за его руку. — Это... то, что мы должны сделать для Охотников? — она запыхалась, скорее заинтригованная, чем напуганная. Пока Коул из вежливости отводил глаза, она невозмутимо наблюдала, в ее взгляде читался голод, на который он и не думал, что она способна. Она прижалась к нему крепче.

— Ты всегда была умна, дорогая; моя милая, любимая, родная, — Рассказчик отпрыгнул назад, вовлекая свою спутницу в танец и распевая. Стоя лицом к лицу, они шагнули сначала в одну сторону, потом в другую, поочередно касаясь ладоней друг друга. — Приходят Жаворонки и уходят, не буду лукавить; до вас их было больше, чем можно представить.

— И будет еще много, — последовал ответ Звонаря, в котором Коул уловил закономерность завершения строк ее мужа. — Чтобы провести ритуал, ты должен отдать от себя.

— Что отдать? — Клементина прислонилась к Коулу, склонив голову ему на плечо — так она делала, когда они были еще детьми и приближалось время сна. Однако в них не было никакой усталости, только жгучее ожидание.

— Земля дает семя. Поле дает молоко. Дерево дает сок. Ручей дает воду, — прочла Звонарь, словно старинный припев. — Но в обмен на ваши дары, питающие наши тела, мы отдаем дар, питающий сердце.

Рассказчик и Звонарь все кружились и кружились, ритм танца просачивался в кости Коула, умоляя его присоединиться. Его кровь согрелась, а голова стала тяжелой, перезревшей от ностальгии. Где-то в глубинах сознания он чувствовал, что знал эту песню, пусть даже только во снах. Она стучала, как второе сердце, неотъемлемая часть его самого, которая была заперта до этого момента.

— Вечная песнь, связывающая всех в истории бескрайной, — говорил Сказочник.

— Раскрытая в каждом мгновении, но покрытая тайной, — пела его жена.

Они сделали еще одно медленное вращение, сцепив руки друг с другом, и в унисон закончили рифму:

— Бесконечная сила, что навсегда останется необычайной.

Они наклонились вперед, невысокий человек-чучело и его высоченная невеста, и их губы встретились под козырьком его шляпы. От одного этого поцелуя подул весенний ветерок, наполнивший Нору, и воздух тут же благоухал пикантным ароматом цветов и живых существ. Букет бутонов пророс из земли между ними и устремился по дорожке, ведущей от Охотников к каждому из четырех Жаворонков.

Маленький белый цветок распустился у ног Клементины, и она наклонилась, чтобы сорвать его, изумляясь крошечному чуду в своих руках. Она подняла взгляд от него к Коулу, и в ее глазах промелькнуло глубокое понимание.

— Любовь, — выдохнула она, и от ее дыхания задрожали лепестки тысячелистника. — Их дар — любовь.

Коул едва не потерял равновесие, когда его сердце устремилось в эти глаза. Они были прозрачными и сияющими, как покрытые лунным блеском озера, в которые так и хотелось нырнуть голышом. Он поднял руку и обхватил ее затылок, а большим пальцем провел по лирическому пульсу у ее горла.

Момент затянулся, загустел как мед вокруг них, и она моргнула, посмотрев на него, ее взгляд зажег что-то глубоко внутри, чему он не мог дать названия или слишком боялся признать это.

— Ну же, Коул, ты уже знаешь ответ, — прошептал голос Рассказчика в его голове. — Ты ведь так давно мечтал о ней, разве нет?

Он посмотрел на супружескую пару Охотников, чувствуя, как от них исходит обожание, словно жар от открытого пламени. Их любовь была прекрасной, ужасающей и всепоглощающей вещью. Он уже чувствовал, как она пробирается внутрь, распутывая его самоощущение, пока он не стал полон ею, слишком полон для всего, кроме их любви.

На один пугающий стук сердца он вдруг перестал понимать, где кончается их страсть и начинается его, опасаясь, что его чувства к Клементине никогда не были его собственными. Что, как и его маска, она была лишь формой подражания, еще одной частью представления, призванного почтить Охотников, которых они так боготворили. Притворство, подделка.

Но как только он снова взглянул на Клементину, то понял, что это не так.

Его чувства к ней были реальнее, чем все, что он знал. Он любил ее за ее саму: ее смех и доброту, ее смелость и силу. Она была светом, изгоняющим все тени, стоило им лишь подкрасться слишком близко. Она знала его так глубоко, как никто никогда не желал и не смел.

Они оба прошли через трудности, которые мало кто смог бы понять. Но несмотря ни на что, они нашли друг друга. А заодно и нашли дом.

— Клемми, я... — он запустил пальцы в короткие завитки волос у основания ее шеи и притянул ее к себе, отчетливо ощущая ее теплую наготу по всей своей длине, пока выдерживал ее небольшой вес. Что бы он еще ни надеялся сказать — все распадалось под видом ее губ и лунных лучей ее глаз, уходящих за горизонт... туда, где во тьме ожидало нечто более страстное.

Поцелуй, который они разделили, не был похож на все предыдущие. Медленный и более чувственный, он словно проник в самую глубь его души, чтобы поцеловать ее. Он целовал со всей любовью и нежностью, со всем, чем он был, и всем, что он мог потерять.

Я люблю тебя, хотел сказать он. Но в словах больше не было нужды, ведь Клементина ответила довольным хихиканьем, приподнявшись так, чтобы обхватить его шею.

Ее маленькое тело, прижатое к его собственному, разожгло в нем целое созвездие возбуждения, огонь потрескивал и пылал там, где они соприкасались. Это зажгло искру желания, раскалив маленький уголек, спрятанный чуть ниже его живота. Подожгло его.

В последние годы Коулу стало казаться, что внутри был него некий сундук с сокровищами или сейф, в котором хранились определенные моменты его жизни. Какие-то из них были грандиозными, какие-то ужасными, какие-то до странного тривиальными — все они были совершенны и полны всех тех ощущений и чувств, которые в них содержались.

Он вспомнил о том, как они играли в детстве: Долгие летние дни, проведенные за изготовлением свистулек из травы и пусканием камней на берегу озера. Собирание осенних листьев и погоня друг за другом по кукурузным лабиринтам. Гонки на санках и снежные скульптуры зимой.

Но те времена года пришли и ушли. Наступил новый сезон.

И настало время оставить младенческое.

Она больше не была той маленькой девочкой, которую он знал. Как и он не был тем маленьким мальчиком.

В нем зародилось что-то новое, что-то, что больше не подходило под все те правила и ограничения, которые определяли его до этого момента. Оно таилось там, выжидая время, пока стенки его оболочки не стали все меньше и меньше. Закрытый бутон, находящийся на пороге расцвета, готовился — за последний год, за последний месяц, за последний день, возможно, даже прямо в этот момент — чтобы исторгнуть из себя свой пьянящий аромат.

И вот, наконец, он вытянул один любопытный завиток, чтобы поприветствовать мир.

Под его губами были мягкие и сладкие губы Клементины. Как персики со сливками, подумал он с улыбкой. Он никогда особо не любил сладкое — даже яблоки были для него слишком приторными — но сейчас он думал только о том, как бы побольше полакомиться ею. Больше, больше, больше.

Он провел языком по линии ее губ и, пользуясь моментом, проскользнул мимо ее изумленного вздоха во влажные глубины ее рта. Он был в восторге от этой новой, неизведанной территории, не зная, что было слаще: чувствовать, как ее язык скользит по его языку, или ее негромкие звуки желания и удовлетворения, которые просачивались в его ухо, как сироп.

Затем наступила его очередь вдыхать от первого прикосновения по его мужскому достоинству. Он отстранился и удивленно уставился, сначала вниз, на ее руку, обхватившую его, затем снова вверх, на ее пылающий взгляд. Кокетливое озорство позолотило эти любящие глаза.

— Не надо больше прятаться, Коул, — прошептала она. — Я знаю, ты хотел этого. Я тоже этого хотела. Нам больше не нужно сдерживаться.

Его сердце бешено заколотилось, и он снова прильнул к ней с поцелуем.

— Ох, Клемми. Клемми... — бормотал он сквозь тепло ее рта, внезапно загоревшись желанием сыграть в эту новую игру, хотя и не знал о ней ничего. — Скажи, — умолял он. — Что бы ты хотела, чтобы я сделал?

Она застенчиво бросила взгляд в сторону.

Перрин и Кингсли уже успели оказаться на земле, причем так близко друг к другу, как только возможно. Он уткнулся лицом в ее грудь, и она издала одобрительный стон, обхватив его затылок одной рукой, чтобы удержать его там. Руки Кингсли, никогда не остающиеся без дела, активно щипали и ласкали каждую грудь, которая еще не была покрыта его ртом.

Подавленный стон Клементины вернул его внимание.

— Это, — вздохнула она, прикусив нижнюю губу и глядя на него снизу вверх. Она взяла его руку и приложила к одной груди. — Я хочу это. Можно?

Словно в неизбежном сне он шатко кивнул и склонил голову, чтобы взять сосок себе в рот. Какой-то первичный рефлекс из младенчества велел ему сосать, и вскоре мясистая зефирка затвердела, став мармеладкой за его зубами. Пока он перекатывал ее языком, звук скулящей Клементины выжал из его мозга всю кровь, всю ясность, оставив в нем лишь оцепенение и головокружение.

Краем глаза он заметил, как Кингсли повалился на задницу. Приподнявшись на локтях, он в кои-то веки обошелся без колких замечаний, когда Перрин опустилась между его ног. На ее лице отражалась мечтательная сосредоточенность, пока она разглядывала внушительный столб плоти перед собой. Она пробормотала что-то о больших вещах в маленьких упаковках, вызвав у Кингсли лишь нервный смешок. Затем, с полуприкрытыми глазами, она заправила прядь волос за ухо, широко открыла рот и...

Коул простонал, закатив глаза к небесам.

— Начинается, — раздался голос, и он узнал в нем Звонаря, которая шептала своему мужу. Но у Коула было ощущение, что эти слова предназначены как для ушей Рассказчика, так и для его собственных. — Она соберет его сок, — пояснила она, завороженная. — И выпьет его.

Когда он посмотрел вверх, то увидел, как Звонарь смотрит на него, смотрит сквозь него, своими большими, слезящимися глазами.

— Так же, как и ты выпьешь ее молока.

Он тупо уставился на козлоподобное существо, не понимая ее послания, но теперь его уже не волновало, что он не понимает. В конечном итоге все обретет смысл. Он знал это на базовом уровне, и утешение, которое он находил в этой простой истине, избавило его от всех сомнений.

То волнение, которое он поначалу испытывал по отношению к Охотникам, испарилось. Эти существа были лишь ангелами, призванными вести их по судьбе.

Как ангелы, они наблюдали без похоти в своих сердцах, потому что они не были созданы ни с чем подобным. И стыда в них не было, потому что они не были созданы и с этим. Они просто хотели, чтобы Жаворонки любили так же, как и они любили, и Коулу приходилось задумываться, не от этого ли зависит вращение всего мира.

Когда он перешел к другому соску, его свободная рука опустилась вниз по ее боку и проникла в стык между ее бедер. Горячо. Очень горячо, словно магма, текущая под лугом золотистых кудрей, почти обжигающая. И он изумился тому, насколько она была скользкой, когда его пальцы нашли ее лилию. Он нежно прощупал ее, с любопытством, скользнув между мягкими, влажными лепестками, чтобы поласкать ее там. Его костяшки коснулись маленького бутона, более упругого, чем все остальное, который был как пуговка на ее вершине.

Реакция Клементины была мгновенной:

— Коул! — она заглушила свой крик тыльной стороной ладони, а другой, для убедительности, сжала его достоинство. В ответ его ствол подался назад, и он присосался сильнее, издав стон.

Ее цветок был струнами его гиталеле, и он играл на ней так, как и нужно было. Перебирая ее бутон большим пальцем, он вводил и выводил пальцы из ее влаги, создавая пылкую мелодию, под которую она не могла не танцевать.

Изворачиваясь и извиваясь в его руках, она то прижимала его к своей груди, то резко отстранялась. Затем снова возвращалась. Словно в поисках чего-то недосягаемого. Ему стоило больших усилий не оторваться от ее сосков, дразня и покусывая их, не переставая ласкать ее пальцами, пока он, казалось, не почувствовал вкус ее первой сладкой капли молока.

Вскрикнув, она выгнула спину, напрягшись всем телом. Пальцы впились в его голову там, где она прижалась к нему, а ее глаза плотно зажмурились. Она билась в его руках, словно хлыст, один раз, второй, ее дырочка сжималась и разжималась вокруг него. Затем, мощно выдохнув, она полностью обмякла. Лишившись всех сил, она безвольно опустилась на заросли мха, растекаясь по нему, как масло плавится на солнце.

Коул растаял вместе с ней, уютно устроившись рядом, чтобы поцеловать пот с ее лба и прошептать ласковые слова, пока она вздрагивала и пыхтела. Слизнув росу с кончиков пальцев, он с нежностью исследовал ее тело. Это тоже было ново, и он с величайшей признательностью изучил каждый изгиб, каждую впадинку, вспоминая ту тощую девочку, которая впервые попалась им на пути так много лет назад.

Тогда на ней были только кожа да кости, скрытые под личиной знатности. За прошедшие годы она немного располнела и теперь была захватывающим пейзажем из женских долин и холмов.

Он, должно быть, сказал это вслух, потому что она расплылась в улыбке и откинула голову, уткнувшись щекой в заросли тысячелистника, которые окружали ее как ореол.

До ушей Коула донеслись звуки любовных утех, и из-за плеча Клементины он узрел Перрин и Кингсли в схожей позиции. Кингсли распластался на земле, а Перрин устроилась на его бедрах — остальная часть картины доносилась до него лишь вспышками брошенных украдкой взглядов:

Его длинный, толстый ствол, исчезающий внутри нее. Ее голова, откинутая назад в экстазе, пока она привыкала к его размеру. Согнутые пальцы ног, и руки, тянущиеся вверх, чтобы приподнять ее груди. Бедра, которые то напрягались, то расслаблялись, когда она начинала подниматься и опускаться.

Неподалеку Зажженный и Напев наблюдали за происходящим, безмолвные, как громадные горгульи. Но они выглядели иначе, чем несколько минут назад. Само время, казалось, текло с удвоенной скоростью, и на глазах у Коула из ветвей, составлявших голову Зажженного, выползали зеленые ростки, на кончиках которых распускались цветы. Старые перья Напева стали блестящими и черными, как нефть, а рога вскоре покрылись бархатной патиной. Те же изменения благословили и Рассказчика со Звонарем: их ауры засияли ярче и светлее благодаря новой жизненной силе.

Рука, обхватившая его щеку, вернула его в настоящее. Клементина, его Клементина молила его о еще одном поцелуе, более жарком, но при этом грязном, не более чем слепое касание языков и покусывание зубами. Но то, чего ей не хватало в опыте, она с лихвой восполняла в усердии.

Между ними ее рука разминала его член, притягивая его ближе к себе с каждым движением вверх.

— Коул. Коул, пожалуйста. Пожалуйста, — все лепетала она, хотя его, но не зная, как это сказать. А то, как она смотрела на него... о боги, это могло лишить его рассудка. Эти серебряные глаза стали еще глубже, приобретя платиновый оттенок желания, пока она смотрела, как он стоит на коленях перед алтарем ее бедер.

Он провел руками вверх к ее коленям, и сердце бешено заколотилось под ребрами. Смотреть на нее сейчас было равносильно созерцанию пиршества красоты и изобилия. Она была восхитительна в таком виде, распростертая перед ним, как подношение, ее тело приглашало присоединиться к этому первичному и проверенным временем акту. Только с ним и ни с кем другим.

Он едва мог дышать от того, насколько это было правильно.

Руки тряслись, член трясся, и он то и дело облизывал губы, словно готовясь что-то сказать. Но он никогда не умел подбирать слова. Да и к тому времени говорить было уже не о чем. Инстинкт был его единственным проводником, когда он раздвинул ее ляжки, как крылья бабочки, увидел эту самую драгоценную часть ее тела и прильнул к ее входу, сверкающему жидкими алмазами.

Повсюду вокруг него витал пьянящий аромат секса, а звуки плотских аппетитов забивали уши и заглушали чувства. Он почти не мог сглотнуть из-за комка предвкушения в горле. Но любая мысль вернуться назад растворилась в одном неутолимом желании:

Стать с ней единым целым.

Его головка уже начала проникать за ее наружные складочки, стремясь к ожидающему его расплавленному ядру.

Спариться с ней.

Он вошел на полдюйма. Затем еще полдюйма.

Трахать.

Что-то вспыхнуло в его мозгу, как ударенный кремень, и одним безрассудным рывком бедер он погрузился внутрь.

Он застонал. Она взвыла.

— Превосходно... — услышал он вздох Рассказчика.

И это было так.

Скользко, горячо и туго. Он замер в благоговении перед абсолютным великолепием этого момента. Какими же глупыми были его фантазии, такими ограниченными, такими детскими. Неужели он действительно мог думать, что сможет представить себе ощущения от секса? Когда в качестве компаньона у него была лишь рука. Он никогда не смог бы предугадать, сколько всего приходится испытывать. Он чувствовал, как Клементина сжимает его своими внутренними стенками, ни с чем не сравнимый жар, влажность, которая позволила ему с легкостью войти в нее до самого упора, и как ее ногти впиваются в его плечи.

Он посмотрел вниз.

Под ним лицо Клементины было прищуренно от напряжения, ее тонкие брови сведены так, что он не мог с этим смириться.

— Клемми, моя Клемми, — произносить ее имя было равносильно мольбе: пожалуйста, боги, пожалуйста. Он осыпал поцелуями ее сжатые губы, прекращая свои мольбы лишь тогда, когда она наконец ответила ему взаимностью, сначала слабо, а потом уже решительно. Конечно, его храбрая малышка Клемми не уступит. Она была слишком сильной. Но все же он прохрипел в ее открытый рот, прости, прости, он сделает ей хорошо, он обещает, так же хорошо, как она делает это для него.

В конце концов, чаша весов боли склонилась в сторону удовольствия, и, застонав в знак одобрения, она обвила ногами его талию, зацепив лодыжки за его спину. Это было именно то разрешение, которое ему требовалось.

Он подался вперед бедрами, проталкиваясь внутрь, пока не смог больше, а затем снова выскользнул с горько-сладким наслаждением. Внутрь и наружу, внутрь и наружу. Каскад эйфории охватил все его тело, пока он двигался по схеме, которая была одновременно чужой и в то же время бесспорно знакомой. Как будто он был создан для этого, так же естественно, как и был создан, чтобы играть музыку. Он моментально нашел свой ритм, и они задвигались вместе, как бледная волна на зарослях тысячелистника, единое существо, соединенное у бедер и наслаждающееся своей связью.

Но внутри него уже зарождались первые трепетания кульминации, и ему пришлось бороться с соблазном излиться прямо там и тогда. Он не мог позволить этому закончиться так скоро, не когда они только начали. Не когда Клементина приподнимала бедра, следуя за ним, толчок за восхитительным толчком, а ее лицо было воплощением блаженства. Не когда он знал, что им еще столько всего предстоит разделить.

Он бросил взгляд на их товарищей по сцене, нуждаясь в отвлечении. Но то, что его встретило, едва не заставило его потерять контроль:

Косички Перрин бешено развевались, пока она скакала на Кингсли со всей силы, ее стоны были глубокими, словно мычание. Упираясь руками о его узкую грудь, она снова и снова насаживалась на него, а Кингсли двигал бедрами, чтобы встретить ее на полпути.

Его грива волос выглядела еще более дикой, чем обычно, клочки чего-то зеленого застряли в ней — или росли из нее? Коул моргнул, не доверяя тому, что видит. Его глаза наверняка обманывали его, потому что теперь у Перрин было четыре груди вместо двух, и новая пара темных сосков виднелась на расстоянии ладони под первой.

Пока Коул наблюдал, низкорослый парень внезапно взметнулся, продемонстрировав впечатляющую силу и координацию, и перевернул Перрин на колени. Зарычав, он вновь обхватил ее за талию и принялся долбить ее, как таран. Он был настойчив для такого крохи, его бедра размывались в движении, а лицо застыло с выражением сосредоточенности.

Его усилия были вознаграждены страстными воплями Перрин, из ее глаз лились слезы радости. Они стекали по ее щекам и впитывались в землю, и на месте, куда они падали, тут же распускались цветки тысячелистника.

Голод вновь вспыхнул в Коуле, и он прижал Клементину к своей груди, вбиваясь в нее, как кролик. Не желая видеть ничего, кроме нее, чувствовать ничего, кроме нее. Склонившись стоя на коленях, он прижимал ее голову к себе, бормоча слова благодарности и желания.

— Клемми! — ее имя было самой короткой песней о любви, которую он когда-либо знал.

Удовольствие было огнем, грозившим сжечь его с двух сторон, пока от него ничего не останется. Удовольствие было океаном, в котором он дрейфовал. Он тонул в этом чуде, а течение неслось все быстрее.

Каждый раз, погружаясь под воду, он боялся, что это был последний раз, и каждый раз, всплывая на поверхность, он цеплялся за Клементину, как за скалу во время шторма.

Его пальцы нащупали что-то твердое и острое посреди ее солнечных кудрей, и на мгновение ему смутно почудились рога. Но нет, ему показалось. У людей не растут рога. Так же как и не растут дополнительные соски. Или листья вместо волос.

Казалось, будто он проваливается в кроличью нору, где смешались прошлое и будущее, порядок и хаос. Образы приходили быстро и неотступно: Он видел себя маленьким испуганным мальчиком; потом зайцем в льняных полях; снова на сцене с Жаворонками, кланяющимся публике на их первом выступлении; затем снова здесь, занимающимся любовью с Клементиной.

Все это было слишком, буря видений, которые, как он чувствовал, разрывали ткань его существования. У него было ощущение, что она пытается что-то сказать ему, но понять это было невозможно. Он знал только то, что это очень красиво и в то же время очень печально.

Но сосредотачиваться на этом больше не было времени, так как трепет, зародившийся в его животе, уже расправил свои крылья, взлетел. Время и такт потеряли смысл. Было только здесь и сейчас, лизать, сосать, вставлять, трахать, бежать через этот лес наслаждения, с его кульминацией, проносящейся между деревьями, как ласточка.

Бездыханно, в отчаянии, он погнался за ней.

Клементина гналась за ней так же бездыханно, так же отчаянно, ее стоны переходили в высокое и неистовое блеяние, пока она извивалась под ним. Она скользнула рукой вниз по животу к месту их соединения и сжала Коула между указательным и средним пальцами, пока он самозабвенно погружался в нее.

Кингсли и Перрин тоже были у нее на хвосте, и каждое столкновение их тел все ближе и ближе подводило их к цели. Они почти настигли ее. Кончики пальцев уже касались крыльев.

Еще один дюйм, еще один толчок, еще один вдох...

И затем, одновременно, она оказалась у них.

Они выдали великий всеобщий вопль, достигнув освобождения — какофония эротической страсти, напоминавшая ни с чем не сравнимую песню. Она длилась всего одно прекрасное мгновение, их голоса поднимались, как крещендо, чтобы создать ноту изысканной гармонии, которая эхом разнеслась по Норе, через холмы и по всей земле. Она сбила с насеста всех птиц, заставила койотов завыть, а грызунов разбежаться по своим убежищам.

С той же силой, с какой она завладела ими, она отступила, и Жаворонки рухнули на месте, как свечи, лишившиеся своего пламени.

Кингсли свалился со своего седла, а Перрин оставила на земле глубокие впадины под своими затухающими метаниями. Ноги Коула резко подкосились, и он рухнул набок с Клементиной в руках.

Из него вытекало семя, густое и обильное, тремя, четырьмя, пятью струйками, в такт с его сердцем, которое билось, как военный барабан. Когда оно наконец иссякло, он распутал их достаточно, чтобы его обмякший член выскользнул из нее. Она заскулила от его потери, и излишки семени, смешанные с ее собственным нектаром, пролились на землю, поросшую пышными цветами.

Пыхтя и испытывая головокружение от перенапряжения, Клементина продолжала извиваться в его объятиях, чередуя ласковые прикосновения к любовнику и бодания головой, пока он не провел рукой по ее бокам, чтобы успокоить ее. Со временем она расслабилась, удовлетворенно терев их ноги вместе, пока последняя дрожь оргазма медленно не утихла.

На периферии своего сознания он ощутил раздвоенные копыта вместо ступней и короткий пушистый хвостик, который радостно завилял, когда его рука скользнула вниз по ее заду.

Приоткрыв глаз, он увидел, как Перрин роскошно потянулась на четвереньках, сначала как кошка, а потом как нечто совсем иное, и гребень из темного меха протянулся по ее позвоночнику. Кингсли уже крепко спал, подложив руку под щеку, на его голове был зеленый навес, а на лице, где когда-то были веснушки, виднелись вкрапления коры.

Это должно было казаться странным, но еще более странным было то, что так вовсе не казалось. Он не находил в этом никакой проблемы, только глубокое удовлетворение. Действительно, впервые в жизни он был совершенно и полностью лишен страха. Бояться было попросту нечего, потому что все было именно так, как и должно быть.

И он не променял бы это ни на что.

В самых корнях его мозга, там, где заложены основные инстинкты и животные знания, он понимал, что здесь кроется нечто гораздо большее, чем то, что только что произошло. То, что сделали он и остальные Жаворонки, выходило за рамки простого акта совокупления, спаривания, секса — называйте как хотите. Это было священное жертвоприношение высшего порядка: каждый из них отдал свою сущность чему-то большему, чем они сами.

Коул никогда не испытывал такого глубокого чувства успеха, ибо в душе он знал, что все, что он когда-либо делал в жизни, все мысли, которые его посещали, и все эмоции, которые он питал, были призваны направить его к этому славному, великолепному моменту небесной трансцендентности.

Мысль стала материальной, а мир вокруг засиял, озарившись ослепительным светом, который временно лишил его зрения. Затем вспышка прошла так же быстро, как и появилась, а после нее осталось ощущение, что стены Норы стали намного, намного выше, чем были раньше.

Его вдруг охватила глубокая до костей усталость, и он зевнул. Он протянул свои короткие передние лапы к Клементине, но обнаружил, что не может до нее дотянуться. Она лежала, свернувшись калачиком, прямо перед ним, аккуратно подогнув под себя копыта и уткнувшись головой в бок.

Постепенно теряя последние остатки сознания, он наблюдал, как четверо Охотников подплывают ближе. Они возвышались над ним, словно великаны. Каждый из них наклонился, чтобы возложить на голову своего Жаворонка венок из тысячелистника, и когда Рассказчик потянулся к нему, заяц, которого когда-то звали Коулом, шмыгнул носом, коснувшись пахнущих соломой рук усами.

Рассказчик произнес какие-то слова, но заяц их не понял, потому что он больше не понимал человеческой речи, что тоже было неплохо. В душе он был рад, потому что все в мире было хорошо. И этого было достаточно.

Затем он позволил своим векам сомкнуться. Он подогнул задние лапы под передние, свернулся клубочком в цветочном венце и уснул.

И больше он уже никогда не проснется в этом мире.

В норе воцарилась тишина.

Выполнив свой долг, Охотники взглянули на своих протеже, лежащих в сладком послевкусии страсти, и увидели, что они хороши. Жизненная энергия текла из них ровным потоком невидимой амброзии, оплодотворяя воздух, питая землю и рождая следующий цикл. И это тоже было хорошо.

Охотники посмотрели друг на друга, и их лица сияли нежным девственным светом счастья. Каждый из них был сильнее, крепче и еще более сияюще молодым, чем за последнее тысячелетие. Они не скорбели о потере Жаворонков, которые больше никогда не запоют, ведь то, что они сделали, они сделали из любви.

Ритуал был завершен, и теперь они проживут еще столетие, даря чудеса и предсказания, пока цикл не начнется заново со следующими Жаворонками.

Четверо детей, которые будут расти порознь, а затем соединятся в музыке.

Четверо детей, которые познают Их легенды и распространят Их слова.

Четверо детей, которые распустятся, расцветут и созреют своими телами.

Четверо детей, которые примут Их облик и будут боготворить Их в песнях.

Так пойте, дети, пойте.А Мы, Охотники, будем внимать.

~❀~

Никто не знал, как давно там появилась Нора. Только то, что она была старше всех деревьев и звезд.

Лишь немногие знали о ее священном предназначении, о том, что это сцена, на которую из века в век выходили молодые менестрели, чтобы в последний раз выступить перед призвавшими их Охотниками.

Четверо вошли в Нору, и четверо ее покинут. Правда, не тем путем, каким изначально пришли, ибо, отдав себя полностью, они обменяли свою человечность на иную форму.

Из дупла выскочил маленький заяц. Ему еще не было и года. Он подергивал усами в воздухе, а ушками вертел туда-сюда в поисках любого признака опасности, но ничего не обнаружил.

Следом вышла белоснежная козочка с двумя маленькими рожками, балансирующая на раздвоенных копытцах. Она виляла пушистым хвостиком и жалобно блеяла.

Молодая лосиха вышла вскоре после нее, ее колени все еще подкашивались и были неустойчивыми. За ухом у нее была заткнута зеленая веточка, которую она никак не могла стряхнуть, как бы ни старалась.

Малыш и зайчонок быстро соприкоснулись носами, с любопытством обнюхивая друг друга, понимая в своих примитивных животных мозгах, что они, должно быть, когда-то знали друг друга. Возможно, в другой жизни. Или просто на другом лугу.

Но уже в следующее мгновение эти соображения перестали иметь значение, и они переключили свое внимание на более стоящие вещи, такие как предвкушение новой весенней зелени, которую можно погрызть.

Затем все существа, не задумываясь о том, как и почему они там оказались, разошлись в разные стороны в поисках пищи.

И лес принял их домой.