Глава 5. ВОСКОВАЯ ФИГУРКА

Уже восемь дней Карл был пригвожден к постели лихорадочной слабостью, перемежавшейся сильными припадками, похожими на падучую болезнь. Иногда во время таких припадков он испускал дикие крики, которые с ужасом слушали телохранители, стоявшие на страже в передней, и которые гулким эхом разносились по древнему Лувру, уже встревоженному зловещими слухами. Когда припадки проходили, Карл, сломленный усталостью, с потухшими глазами, падал на руки кормилицы, храня молчание, в котором чувствовалось одновременно и презрение, и ужас.

Рассказывать о том, как мать и сын, не поверяя друг другу своих чувств, не только не встречались, но даже избегали Друг друга; рассказывать о том, как Екатерина Медичи и герцог Алансонский вынашивали в уме зловещие замыслы, - это все равно что пытаться изобразить тот омерзительный клубок, который шевелится в гнезде гадюки.

Генрих сидел под замком у себя в камере, и на свидание с ним, по его личной просьбе к Карлу, не получил разрешения никто, даже Маргарита. В глазах всех это была полная немилость. Екатерина и герцог Алансонский дышали свободнее, считая Генриха погибшим, а Генрих ел и пил спокойнее, надеясь, что о нем забыли.

Ни один человек при дворе не подозревал об истинной причине болезни короля. Мэтр Амбруаз Паре и его коллега Мазилло, приняв следствие за причину, нашли у него воспаление желудка, и только. Вследствие этого они прописывали мягчительные средства, лишь помогавшие действию того особого питья, которое назначил королю Рене. Карл принимал его из рук кормилицы три раза в день и оно составляло основное его питание.

Ла Моль и Коконнас находились в Венсенне в одиночных камерах под строгим надзором. Маргарита и герцогиня Неверская раз десять пытались проникнуть к ним или по крайней мере передать им записку, но все было тщетно.

Однажды утром Карл, которому становилось то лучше, то хуже, почувствовал себя бодрее и пожелал, чтобы к нему впустили весь двор, который, по обычаю, являлся к королю каждое утро, хотя вставания теперь не было. Таким образом, двери отворились, и все могли заметить - по бледности щек, по желтизне лба цвета слоновой кости, по лихорадочному блеску ввалившихся и обведенных черными кругами глаз - то страшное разрушение, какое произвела в Карле неведомая болезнь, поразившая молодого монарха.

Королевская опочивальня быстро наполнилась любопытными и корыстными придворными.

Екатерину, герцога Алансонского и Маргариту известили о том, что король принимает.

Все трое пришли порознь, один вслед за другим. Спокойная Екатерина, улыбавшийся герцог Алансонский и подавленная Маргарита..

Екатерина села у изголовья сына, не заметив взгляда, каким он ее встретил.

Герцог Алансонский встал у изножия кровати.

Маргарита оперлась на стол и, посмотрев на бледный лоб, исхудалое лицо и ввалившиеся глаза брата, не могла удержать ни вздоха, ни слез.

Карл, от которого ничто не ускользало, увидел ее слезы, услышал ее вздох и незаметно сделал Маргарите знак головой.

Благодаря этому едва заметному знаку лицо несчастной королевы Наваррской прояснилось - Генрих ничего не успел, а быть может, и не захотел сказать ей.

Она боялась за мужа и трепетала за возлюбленного.

За себя она нисколько не опасалась:, она слишком хорошо знала Ла Моля и была уверена, что может на него положиться.

- Ну как вы себя чувствуете, мой милый сын? - спросила Екатерина.

- Лучше, матушка, лучше.

- А что говорят ваши врачи.?

- Мои врачи? О, это великие ученые! - разразившись хохотом, сказал Карл, - По правде говоря, я получаю величайшее удовольствие, когда слушаю, как они обсуждают мою болезнь. Кормилица! Дай мне попить.

Кормилица принесла Карлу чашку с обычным его питьем.

- Что же они дают вам принимать, сын мой?

- Ах, сударыня, да кто же знает, что они там стряпают? - ответил король и с жадностью проглотил питье.

- Было бы превосходно, - заговорил Франсуа, - если бы брат мог встать и выйти на солнце; охота, которую он так любит, подействовала бы на него как нельзя лучше.

- Да, - подтвердил Карл с усмешкой, разгадать значение которой герцог был бессилен, - только в последний раз она подействовала на меня как нельзя хуже.

Карл произнес эти слова таким странным тоном, что разговор, в котором не принимали участия присутствующие, на этом оборвался. Карл чуть кивнул головой. Придворные поняли, что прием окончен, и вышли один за другим.

Герцог Алансонский сделал движение, чтобы подойти к брату, но какое-то непонятное чувство остановило его. Он поклонился и вышел.

Маргарита схватила исхудавшую руку, которую протягивал ей брат, стиснула ее, поцеловала и тоже ушла.

- Милая Марго! - прошептал Карл.

Одна Екатерина продолжала сидеть у изголовья. Оставшись с ней наедине, Карл отодвинулся к проходу между стеной и кроватью с тем чувством ужаса, которое заставляет нас отступить перед змеей.

У Карла, которому многое объяснили признания Рене и, быть может, еще больше размышления в тишине, не осталось даже такого счастья, как сомнение.

Он отлично знал, отчего он умирает.

И потому, когда Екатерина подошла к его постели и протянула ему руку, такую же холодную, как ее взгляд, он вздрогнул от страха.

- Вы остаетесь, матушка? - спросил он.

- Да, сын мой, - ответила Екатерина, - мне надо поговорить с вами о важных вещах.

- Говорите, - сказал Карл, отодвигаясь еще дальше.

- Государь! - заговорила королева. - Вы утверждали сейчас, что ваши врачи - великие ученые...

- Я и сейчас это утверждаю.

- Но что же они делают с тех пор, как вы заболели?

- По правде говоря, ничего... Но если бы вы слышали, что они говорили... Честное слово, стоит заболеть ради того, чтобы послушать их лекции.

- В таком случае, сын мой, вы позволите мне сказать вам одну вещь?

- Ну конечно! Говорите, матушка.

- Я подозреваю, что все эти великие ученые ничего не понимают в вашей болезни.

- В самом деле?

- Быть может, они и видят следствия, но причина им непонятна.

- Возможно, - сказал Карл, не понимая, к чему клонит мать.

- Таким образом, они лечат симптомы, вместо того чтобы лечить болезнь.

- Клянусь душой, по-моему, вы правы, матушка! - воскликнул изумленный Карл.

- Так вот, сын мой, - продолжала Екатерина, - мое сердце и благо государства не могут вынести, чтобы вы болели так долго, а кроме того, болезнь может в конце концов тяжело повлиять на ваше душевное состояние, - вот почему я собрала самых сведущих ученых.

- В медицинской науке?

- Нет, в науке более глубокой, в науке, которая позволяет проникнуть не Только в тело, но и в Душу.

- Превосходная наука, - заметил Карл. - Почему только этой науке не обучают королей!.. Так, значит, ваши изыскания привели к какому-то результату? - спросил он.

- Да.

- К какому же?

- К тому, какого я ожидала, и сейчас я принесла вам, ваше величество, средство, которое должно исцелить и ваше тело, и ваш дух.

Карл вздрогнул. Он подумал, что мать, находя, что он умирает слишком долго, решила сознательно закончить то, что начала, сама того не зная.

- Где же оно, это самое средство? - спросил Карл, приподнявшись на локте и глядя на мать.

- Оно в самой болезни, - ответила Екатерина.

- В чем же заключается болезнь?

- Выслушайте меня, сын мой, - сказала Екатерина. - Вы когда-нибудь слышали о том, что бывают тайные враги, месть которых убивает жертву на расстоянии?

- Железом или ядом? - спросил Карл, ни на секунду не спуская глаз с бесстрастного лица матери.

- Нет, средствами, не менее надежными и не менее страшными.

- Объяснитесь!

- Верите ли вы, сын мой, в действие кабалистики и магии? - спросила флорентийка.

Карл сдержал недоверчивую, презрительную улыбку.

- Твердо верю, - ответил он.

- Так вот, это и есть источник ваших страданий, - поспешно произнесла Екатерина. - Некий враг вашего величества, не смея покуситься на вас прямо, замыслил погубить вас тайно. Против особы вашего величества он направил заговор, тем более страшный, что у него не было сообщников, и потому таинственные нити этого заговора до сих пор оставались неуловимыми.

- Честное слово, так оно и есть! - ответил Карл, возмущенный этой хитроумной ложью.

- А вы поищите получше, сын мой, - сказала Екатерина, - вспомните некоторые попытки к бегству, которое должно было обеспечить безнаказанность убийце.

- Убийце? - воскликнул Карл. - Вы говорите - убийце? Стало быть, меня пытались убить, матушка?

Екатерина лицемерно закатила сверкающие глаза под свои морщинистые веки.

- Да, сын мой. Вы, быть может, и сомневаетесь в этом, но я-то знаю наверно.

- Я никогда не сомневаюсь в том, что говорите мне вы, - язвительно произнес Король. - Каким же способом пытались меня убить? Мне это очень интересно!

- С помощью магии, сын мой.

- Объяснитесь, матушка, - сказал Карл, движимый отвращением к роли наблюдателя, которую ему приходилось играть.

- Если бы заговорщик, которого я вам назову... и которого в глубине души вы, ваше величество, уже назвали сами... если бы он, всецело полагаясь на свои батареи , и будучи уверен в успехе, успел скрыться, быть может, никто не узнал бы причину страданий вашего величества, но, к счастью, государь, вас оберегал ваш брат.

- Какой брат? - спросил Карл.

- Ваш брат Алансон.

- Ах да, верно! Я все забываю, что у меня есть брат, - с горьким смехом прошептал Карл. - Так вы говорите...

- Я говорю, что, к счастью, он раскрыл вашему величеству внешнюю сторону заговора. Но он, неопытное дитя, искал лишь следов обыкновенного заговора, только доказательств бегства молодого человека, я же искала доказательств дела, гораздо более серьезного, потому что я знаю, сколь велик ум этого преступника.

- Вот как! А ведь похоже на то, матушка, что вы говорите о короле Наваррском? - спросил Карл - ему хотелось посмотреть, до каких пределов дойдет флорентийское притворство.

Екатерина лицемерно опустила глаза.

- Если не ошибаюсь, я приказал арестовать его и отправить в Венсенн за бегство, о котором вы упомянули, - продолжал король, - а он, значит, оказался еще преступнее, чем я думал?

- Вы чувствуете, как треплет вас лихорадка? - спросила Екатерина.

- Да, конечно, - нахмурив брови, ответил Карл.

- Вы чувствуете страшный жар, который сжигает вам внутренности и сердце?

- Да, - все более мрачнея, ответил Карл.

- А острые боли а голове, которые, как стрелы, ударяют вам в глаза и через них проникают в мозг?

- Да, да! О, я прекрасно это чувствую! О-о! Вы отлично описываете мою болезнь!

- А ведь все это очень просто, - сказала флорентинка. - Смотрите...

И тут она вытащила из-под накидки какой-то предмет и подала его королю.

Это была фигурка из желтоватого воска дюймов в шесть высотой. На фигурке было платье с золотыми звездочками, а поверх платья королевская мантия, тоже сделанная из воска.

- Но при чем тут статуэтка? - спросил Карл.

- Посмотрите, что у нее на голове! - сказала Екатерина.

- Корона, - ответил Карл.

- А в сердце?

- Иголка.

- Разве вы не узнаете себя, государь?

- Себя?

- Да, себя, в короне и мантии.

- А кто сделал эту фигурку? - спросил Карл, утомленный этой комедией. - Разумеется, король Наваррский?

- Ничего подобного, государь.

- Ничего подобного?.. Тогда я вас не понимаю.

- Я говорю «нет», - возразила Екатерина, - так как вы, ваше величество, могли бы подумать, что он сделал ее сам. Я сказала бы «да», если бы вы, ваше величество, задали мне вопрос по-другому.

Карл не ответил. Он пытался проникнуть во все тайники этой темной души, которая все время закрывалась перед ним в то самое мгновение, когда он полагал, что уже готов прочитать ее.

- Государь! - продолжала Екатерина. - Стараниями вашего генерального прокурора Лагеля эта статуэтка была найдена на квартире человека, который во время соколиной охоты держал наготове запасную лошадь для короля Наваррского.

- У де Ла Моля? - спросил Карл.

- Да, у него! Взгляните, пожалуйста, еще раз на стальную иглу, которая пронзает сердце, и вы увидите, какая буква написана на вставленной в ушко бумажке.

- Я вижу букву «М», - ответил Карл.

- Это значит смерть - такова магическая формула, государь. Злоумышленник пишет, чего он желает, когда наносит эту самую ранку. Если бы он хотел поразить вас безумием, как это сделал герцог Бретонский с Карлом Шестым, он вонзил бы иголку в голову и вместо «М» написал «F» [77] .

- Итак, - сказал Карл IX, - вы полагаете, матушка, что на мою жизнь покусился Ла Моль?

- Да... постольку, поскольку покушается на чье-либо сердце кинжал, но ведь кинжал держит чья-то рука, которая его и направляет.

- Так это и есть причина моей болезни? Значит, как только чары будут уничтожены, мой недуг пройдет? Но каким образом этого достичь? - спрашивал Карл. - Вы-то, конечно, это знаете, моя добрая матушка, - ведь вы занимаетесь этим всю жизнь, а я в отличие от вас полный невежда и в кабалистике, и в магии.

- Смерть злоумышленника разрушает чары. В тот день, когда чары будут разрушены, пройдет и болезнь. Все это очень просто, - отвечала Екатерина.

- Вот как? - удивленно спросил Карл.

- Неужели вы этого не знаете?

- Разумеется, нет! Я не колдун, - сказал король.

- Но теперь-то вы убедились в этом, ваше величество? - спросила Екатерина.

- Конечно.

- Эта убежденность победит вашу тревогу?

- Победит окончательно.

- Вы это говорите из любезности?

- Нет, матушка, от души. Лицо Екатерины разгладилось.

- Слава Богу! - воскликнула она; можно было подумать, что она верит в Бога.

- Да, слава Богу! - насмешливо повторил Карл. - Теперь я знаю, кто виновник моего недуга и, следовательно, кого надо наказать.

- И мы накажем...

- Господина де Ла Моля: ведь вы сказали, что виновник - он?

- Я сказала, что он был орудием.

- Хорошо, сначала Ла Моля - это самое главное, - ответил Карл. - Приступы, которым я подвержен, могут вызвать в нашем окружении опасные подозрения. Чтобы открыть истину, необходимо срочно все осветить.

- Итак, господин де Ла Моль?..

- ..прекрасно подходит мне как виновник, я согласен. Начнем с него, а если у него есть сообщник, он его выдаст.

- Да, - прошептала Екатерина, - а если он не выдаст, то его заставят это сделать. У нас есть для этого средства, которые действуют безотказно.

Затем она встала и громко спросила Карла:

- Итак, государь, вы позволяете начать следствие?

- Чем раньше, тем лучше, матушка, - ответил Карл, - такова моя воля.

Екатерина пожала руку сыну, не поняв, почему нервно вздрогнула его рука, пожимавшая ей руку, и вышла, не услышав язвительного смеха короля, а за ним глухого, страшного проклятия.

! Король спросил себя: не опасно ли предоставлять свободу действий этой женщине, которая в несколько часов может натворить таких дел, которых уже не поправишь?

Но в ту минуту, когда он смотрел на портьеру, опускавшуюся за Екатериной, он услыхал подле себя легкий шорох и, обернувшись, увидел Маргариту - она приподняла стенной ковер, закрывавший коридор, который вел в комнату кормилицы.

Бледность Маргариты, ее блуждающий взгляд, ее тяжело дышавшая грудь выдавали страшное волнение.

- Государь, государь! - воскликнула Маргарита, бросаясь к постели брата. - Вы же знаете, что она лжет!

- Кто «она»? - спросил Карл.

- Слушайте, Карл! Это, разумеется, ужасно - обвинять родную мать! Но я подумала, что она осталась у вас затем, чтобы погубить их окончательно. Клянусь вам жизнью, моей и вашей, клянусь душой нас обоих, что она лжет!

- Погубить?! Кого она хочет погубить?.. Оба инстинктивно говорили шепотом; можно было подумать, что они боятся услыхать самих себя.

- Прежде всего Анрио, вашего Анрио, который вас любит и который предан вам, как никто в мире.

- Ты так думаешь, Марго? - спросил Карл.

- Государь! Я в этом уверена!

- Я тоже, - отозвался Карл.

- Но если вы в этом уверены, брат мой, - с удивлением сказала Маргарита, - почему же вы приказали его арестовать и посадить в Венсенн?

- Потому что он сам просил меня об этом.

- Он сам вас просил, государь?

- Да, Анрио человек своеобразный. Быть может, он ошибается, но, быть может, он и прав: одно из его соображений заключается в том, что ему безопаснее быть у меня в немилости, чем в милости, дальше от меня, чем ближе, в Венсенне, чем в Лувре.

- Ах, вот как! Понимаю, - сказала Маргарита. - Так он там в безопасности?

- Еще бы! Что может быть безопаснее для человека, за жизнь которого Болье отвечает мне головой?

- Спасибо, брат мой, спасибо за Генриха! Но...

- Но что?

- Но там есть и другой человек, государь... Быть может, я виновата, что он мне небезразличен, но он мне небезразличен, вот и все.

- Кто же этот человек?

- Государь! Пощадите меня... Я едва ли посмела бы назвать его имя моему брату... и не посмею назвать его королю.

- Это де Ла Моль? - спросил Карл.

- Да! - ответила Маргарита. - Однажды вы хотели убить его, государь, и только чудом он избежал вашей королевской мести.

- А ведь это было, Маргарита, когда он был виновен только в одном преступлении, но теперь, когда он совершил два...

- Государь! Во втором он не виновен.

- Бедная Марго! Разве ты не слышала, что говорила наша добрая матушка? - спросил Карл.

- Карл! Я же сказала вам, что она лжет, - понизив голос, ответила Маргарита.

- Вам, может быть, не известно о существовании некоей восковой фигурки, изъятой у де Ла Моля?

- Конечно, известно, брат мой.

- И то, что эта фигурка проколота иглой в сердце, и то, что к этой иголке прикреплен флажок с буквой «М»?

- И это я знаю.

- И то, что у этой фигурки на плечах королевская мантия, а на голове королевская корона?

- Все знаю.

- Что же вы на это скажете?

- Скажу, что эта фигурка с королевской мантией на плечах и с королевской короной на голове изображает женщину, а не мужчину.

- Вот что! - сказал Карл. - А игла, пронзающая сердце?

- Это чародейство, которое должно пробудить любовь женщины, а не колдовство, которое должно убить мужчину.

- А буква «М»?

- Она означает вовсе не смерть, как говорила вам королева-мать.

- Что же она означает? - спросил Карл.

- Она означает... означает имя женщины, которую любил де Ла Моль.

- А как зовут эту женщину?

- Эту женщину зовут Маргарита, брат мой, - сказала королева Наваррская, падая на колени перед постелью короля; она взяла его руку в свои и прижала к этой руке залитое слезами лицо.

- Тише, сестра! - произнес Карл, оглядевшись вокруг сверкавшими из-под сдвинутых бровей глазами. - Ведь если слышали вы, то и вас могут услышать!

- Мне все равно! - ; поднимая голову, воскликнула Маргарита. - Пусть меня слышит хоть весь свет! Я всему свету скажу, что подло, воспользовавшись любовью дворянина, марать его честное имя подозрением в убийстве!

- Марго! А если я скажу тебе: я знаю так же хорошо, как ты, что правда и что неправда?

- Брат!

- Если я скажу тебе, что де Ла Моль невиновен? , - Так вы это знаете?

- Если я скажу тебе, что знаю настоящего виновника?

- Настоящего виновника? - воскликнула Маргарита. - Так, значит, преступление все же совершено?

- Да. Вольно или невольно, но преступление совершено.

- Против вас?

- Против меня.

- Не может быть!

- Не может быть?.. Посмотри на меня, Марго. Молодая женщина вгляделась в брата и вздрогнула, увидев, как он бледен.

- Марго! Мне не прожить и трех месяцев, - сказал Карл.

- Вам, брат мой? Тебе, мой Карл? - воскликнула сестра.

- Марго! Меня отравили. Маргарита вскрикнула.

- Молчи, - сказал Карл, - необходимо, чтобы все думали, будто я умираю от колдовства.

- - Но ведь вы знаете виновника?

- Знаю.

- Вы сказали, что это - не Ла Моль?

- Нет, не он.

- Конечно, это и не Генрих!.. Боже правый! Неужели это...

- Кто?

- Мой брат... Алансон?.. - прошептала Маргарита.

- Возможно.

- Или же, или же... - Маргарита понизила голос, словно испугавшись того, что сейчас скажет, - или же... наша мать?

Карл промолчал.

Маргарита посмотрела на него, прочла в его взгляде ответ, которого ожидала, и снова упала на колени, едва не опрокинув кресла.

- Боже мой! Боже мой! - шептала она. - Это немыслимо!

- Немыслимо! - с визгливым смехом сказал Карл. - Жаль, что здесь нет Рене, - он рассказал бы тебе целую историю.

- Кто? Рене?

- Да. Он рассказал бы тебе, например, как одна женщина, которой он ни в чем не смеет отказать, попросила у него книгу об охоте из его библиотеки; как каждую страницу этой книги пропитала сильным ядом; как этот яд, предназначенный, не знаю для кого, проник, игрой случая или небесной карой, в другого человека, а не в того, кому предназначался... Но так как Рене здесь нет, то если хочешь взглянуть на эту книгу, так она там, в моей Оружейной, и надпись, сделанная рукою флорентийца на этой книге, на страницах которой осталось достаточно яду, чтобы уморить еще двадцать человек, скажет тебе, что книга была отдана его соотечественнице из рук в руки.

- Тише, Карл, теперь ты говори тише! - сказала Маргарита.

- Ты сама видишь, как важно, чтобы все думали, будто я умираю от колдовства.

- Но это же несправедливо, это ужасно! Пощадите! Пощадите! Вы же знаете, что он невиновен!

- Да, знаю, но надо, чтобы люди думали, будто он виновен. Переживи смерть своего возлюбленного - это так мало для спасения чести французского королевского дома! Ведь я переживаю свой конец безмолвно, чтобы со мной умерла и тайна.

Маргарита поникла головой, поняв, что от короля нельзя ждать спасения Ла Моля, и вышла вся в слезах, не возлагая больше надежды ни на кого, кроме себя самой.

А тем временем, как и предвидел Карл, Екатерина не потеряла ни минуты; она написала главному королевскому Прокурору Лагелю письмо, которое история сохранила все до последнего слова и которое бросает на это дело кровавый свет:

«Господин прокурор! Сегодня вечером мне передали за верное, что Ла Моль совершил святотатство. В его парижской квартире найдено много предосудительных бумаг и книг. Прошу Вас вызвать председателя суда и как можно скорее дать ему все необходимые сведения по делу о восковой фигурке, пронзенной в сердце, - о преступлении против короля. [78]

Екатерина».