Глава 43

Конец недели выдаётся спокойным. Я отправляю подарок Бекки посылкой, возвращаюсь к друзьям за общий стол и завершаю продлёнку. С Мурмаером ы так и не говорим. Ну, немножечко всё-таки говорим, но ни о чём важном. Чаще всего мы просто сидим рядом и нервничаем, что нелепо: разве к этому мы шли?Но сломать старые привычки нелегко.На продлёнке мы сидим через ряд. Я чувствую, как он смотрит на меня целый час, всю неделю. Я тоже на него смотрю. Но мы не возвращаемся вместе в общежитие: Мурмаер собирается так медленно, что мне приходится уходить первой. Думаю, мы пришли к одному выводу. Даже если мы начнём встречаться, у нас нет надежды. Школа почти закончилась. На следующий год я уеду в Государственный университет Сан-Франциско, изучать теорию кино и критику, а вот куда поступил Мурмаер, он мне до сих пор не сказал. Я прямо спрашиваю его об этом после пятничной продлёнки, но он бурчит, что не хочет об этом говорить.По крайней мере я не единственная, кто понимает, что меняться тяжело.В субботу, в кинотеатре «мамули и дедули бассет-хаунда» крутят мой любимый фильм Софии Копполы «Трудности перевода». Здороваюсь с величавым мужчиной и Пусой и проскальзываю на привычное место. Я впервые смотрю этот фильм в этом кинотеатре. Сходство истории с моей жизнью не ускользает от моего внимания.Сюжет крутится вокруг двух американцев, мужчины средних лет и юной девушки, которые затерялись в Токио. Они изо всех сил пытаются понять страну, в которой оказались, и разобраться в личных отношениях, которые, кажутся, разваливаются на куски. А затем они встречаются, и зарождается новая дилемма — их всё сильнее и сильнее влечёт друг к другу, хотя они прекрасно понимают, что их чувства невозможны.Это история об изоляции и одиночестве, а ещё о дружбе. О том, как стать именно тем, в ком нуждается другой человек. В одной сцене девушка спрашивает: «Легче станет?». Сначала мужчина отвечает «нет», а затем «да» и «конечно, станет». А затем он добавляет: «Чем больше ты понимаешь, кто ты есть и чего хочешь, тем меньше расстраиваешься».И тут я понимаю... что всё нормально. Нормально, что мы с Мурмаером никогда не станем больше чем друзья. Одна дружба с ним сделала меня сильнее, чем что-либо. Он вытащил меня из комнаты и научил независимости. Иными словами, он был именно тем, в ком я нуждалась. Я не забуду это. И точно не хочу это терять.Когда фильм подходит к концу, я разглядываю своё отражение в туалете кинотеатра. Я не перекрашивала прядку с самого Рождества. Другое дело, нужно узнать, как красится самой. Точнее я хочу узнать, как краситься самой. Заглядываю в ближайший «Монопри» – разновидности мини «Супертаргета» – чтобы купить краску, выхожу изамечаю знакомого на другой стороне улицы.Не могу поверить. Мурмаер.Спрятав руки в карманы, он озирается по сторонам, словно кого-то ждёт. Моёсердце ухает. Он знает, что София — мой любимый режиссёр. Он знает, что я пройду этой улицей и ждёт меня. Пришло время поговорить. Просто лечу к нему по пешеходному переходу. Много лет я не чувствовала такого счастья. Я уже хочу окликнуть его по имени, как вдруг понимаю, что он не один.С ним немолодой джентльмен. Мужчина красивый, и стоит он в до боли знакомой манере. Мурмаер оворит на французском. Я его не слышу, но когда он говорит на французском, у него совершенно по-другому двигаются губы. Жесты и язык тела меняются, становятся более текучими. Мимо проходит группа джентльменов, и Мурмаер временно скрывается из вида.Постойте. Мужчина такого же роста, как и сам Мурмаер.Встаю как вкопанная, так как до меня доходит, что я смотрю на отца Мурмаера. Присматриваюсь. Одет он с иголочки, очень по-парижски. Волосы того же оттенка, но с серебряными прядками и короче, опрятнее. И от него исходит схожая аура уверенности, хотя Мурмаер выглядит нерешительно.Мне стыдно. Я снова повторила эту ошибку. Мир не крутится вокруг меня. Ныряю под знак метро, но я невольно оказалась в пределах слышимости. Меня снова терзает чувство вины. Мне стоит уйти... но это величайшая загадка Мурмаера. Прямо сейчас.— Почему ты не подал заявку? — спрашивает его отец. — Прошло три недели. Мне будет трудно убедить администрацию принять тебя.— Я не хочу здесь оставаться, — отвечает Мурмаер. — Хочу вернуться в Америку, в Калифорнию.— Ты ненавидишь Калифорнию. — Я хочу поступить в Берклей!— Ты не знаешь, чего хочешь! Ты такой же, как она. Ленивый и эгоцентричный. Ты не знаешь, как принимать решения. Тебе нужен кто-то, кто будет принимать их за тебя, и я говорю тебе остаться во Франции.— Я не останусь в чёртовой Франции, понял? — Мурмаер переходит на английский. — Я не останусь с тобой! Ты всё время дышишь мне в затылок!И тут до меня доходит. Я подслушала весь их разговор. На французском.О. Господи.— Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? — Его отец в ярости. — В общественном месте! Тебе нужно вбить в голову...Мурмаер переходит на французский.— Ну же, попробуй. Здесь, на глазах у всех. — Он указывает на свою щёку. — Почему бы не попробовать, папа? — Почему ты...— Месье Мурмаер! — С другого конца улицы кричит дружелюбная женщина в платье с низким декольте. Мурмаер и его отец оборачиваются в удивлении.Месье Мурмаер. Она говорит с его папой. Это так странно.Она не спеша подходит и целует его отца в обе щёки. Его отец возвращает лес бизес с изящной улыбкой. Всё его поведение совершенно меняется, когда он представляет сына. Незнакомка удивлена слышать о его сыне, и Мурмаер – Пэйтон – хмурится. Отец и женщина болтают, Мурмаер – забыт. Он скрещивает руки на груди. Убирает. Стучит ботинками. Прячет руки в карманы, достаёт...У меня ком подкатывает к горлу.Его отец продолжает флиртовать с той женщиной. Она трогает его плечо, поддаётся вперёд. Он одаривает её обаятельной, ослепительной улыбкой — улыбкой Мурмаера – и это странно, видеть лицо другого человека. И тут я понимаю, что рассказы Авани и Джоша — правда. Его отец просто душка. Он обладает естественным обаянием, как и его сын. Женщина продолжает флиртовать, и Мурмаер уходит. Они не замечают. Он плачет? Накланяюсь вперёд, чтобы лучше рассмотреть, и обнаруживаю, что он смотрит прямо на меня.О нет. О нет, нет, НЕТ.Он останавливается.— Лив?— Эм. Привет. — Моё лицо горит. Я хочу перемотать катушку, выключить,уничтожить...Выражение его лица сменяется со смущения до злости.— Ты всё слышала?— Прости...— Не могу поверить, что ты подслушивала!— Случайно. Я просто проходила мимо и... увидела тебя. Я столько слышала отвоём отце, что мне стало любопытно. Прости.— Ну, надеюсь, я оправдал твои самые большие ожидания. — Он проходит мимо, но я хватаю его за руку.— Подожди! Я же не говорю по-французски, забыл?— Можешь пообещать, — медленно произносит он, — что ты не поняла ни единого слова из нашего разговора? Отпускаю его.— Нет. Я слышала тебя. Я всё слышала.Мурмаер не шевелится. Он смотрит на тротуар, но он не зол. Он смущён.— Эй! — Я касаюсь его ладони. — Всё нормально.— Оливия, в этом ситуации нет ничего «нормального».Он кивает в сторону отца, который всё ещё флиртует с той женщиной. Он даже незаметил, что его сын исчез.— Нет, — отвечаю я, быстро шевеля шестерёнками, — но ты как-то сказал мне, чтосемью не выбирают. Эта правда распространяется и на тебя, ты ведь понимаешь.Он смотрит на меня так пристально, что я боюсь, что перестану дышать. Набираюсь храбрости и беру его под руку. Я увожу его. Мы проходим квартал, и я усаживаю его на скамейку возле кафе с бело-зелёными ставнями. Маленький мальчик отдёргивает шторы и смотрит на нас.— Расскажи мне о своём отце.Он застывает.— Расскажи мне о своём отце, — повторяю я.— Я ненавижу его, — тихо произносит он. — Ненавижу его всеми фибрами своей души. Ненавижу, как он ведёт себя с моей матерью и со мной. Ненавижу каждую нашу встречу, видеть с другими женщинами, а ещё я ненавижу, что он считает себя замечательным, очаровательным малым, хотя на самом деле он развратный ублюдок, который скорее унизит меня, чем спокойно обсудит моё образование.— Он выбрал вуз за тебя. Вот почему ты не хочешь об этом говорить.— Он не хочет, чтобы я был рядом с ней. Он хочет разлучить нас, потому что вместе мы сильнее, чем он. Я наклоняюсь и сжимаю его ладонь. — Мурмаер, ты сильнее, чем он.— Ты не понимаешь. — Он вырывает ладонь. — Мы с мамой зависим от него. Во всём! У него все деньги, и если мы расстроим его, мама окажется на улице.Я сбита с толку.— А как же её картины?Мурмаер фыркает.— Они не приносят дохода. Те небольшие деньги, что с них были, под контролем отца.Я молчу с секунду. Я видела большинство наших проблем в его нежелании говорить, но это нечестно. Правда ведь так ужасна. Отец издевался над ним всю его жизнь.— Ты должен дать ему отпор, — говорю я.— Легко тебе говорить...— Нет, мне не легко говорить! Мне нелегко видеть тебя в таком состоянии. Но тыне можешь дать ему выиграть. Ты должен быть умнее его, ты должен побить его в его жеигре.— Его игре? — Он неприятно смеётся. — Нет, спасибо. Я не буду играть по его правилам.Мой мозг работает на сверхновой.— Послушай меня, в секунду, как появилась та женщина, его личность совершенно изменилась...— О, ты заметила?— Заткнись и послушай меня, Мурмаер. Вот что ты должен делать. Прямо сейчас ты возвращаешься к ним, и если это женщина всё ещё там, ты говоришь ей, как ты счастлив, что отец отправляет тебя в Берклей.Он пытается прервать меня, но я не даю.— А затем ты идёшь в его арт-галерею и говоришь всем, кто там работает, как ты счастлив, что отец отправляет тебе в Берклей. Затем ты звонишь своим дедушке и бабушке и говоришь о том, как ты счастлив, что отец отправляет тебя в Берклей. А затем ты говоришь это его соседям, бакалейщику, мужику, который продаёт ему сигареты, ВСЕМ в его жизни, что ты счастлив, что отец отправляет тебя в Берклей.Он покусывает ноготь на большом пальце.— Он будет чертовски зол, — продолжаю я, — и я бы не хотела ни на секунду поменяться с тобою местами. Но ясно, что он человек, который больше всего волнуется о фасаде. И как он поступит? Отправит тебя в Берклей, чтобы сохранить лицо.Мурмаер обдумывает мой план.— Это безумие, но... только такое безумие может и сработать.— Знаешь, ты не должен всегда решать проблемы в одиночку. Для этого и существуют друзья. — Я улыбаюсь и расширяю глаза для эффекта.Он трясёт головой, пытаясь заговорить.— ИДИ! — кричу я. — Быстрее, пока она ещё там! Мурмаер нова колеблется, и я толкаю его вперёд.— Иди. Иди, иди, иди!Он чешет затылок.— Спасибо.— Иди.И он наконец-то уходит.