Глава 20

Не в плане ПЕРЕСПАЛА. Буквально. А спали вместе.Я спала с мальчиком! Я уползаю обратно под одеяло и смеюсь. НЕ МОГУ дождаться, чтобы рассказать всё Бекки. Только... а вдруг она всё выдаст Алексу? И я не могу рассказать Авани, потому что она будет ревновать, а значит, я не могу проболтаться ни Нессе, ни Джошу. До меня доходит, что нет никого, с кем можно поделиться тайной. Неужели я совершила плохой поступок?Я остаюсь в постели как можно дольше, но в конечном счёте мочевой пузырь одерживает победу. Когда я возвращаюсь из ванной, Мурмаер смотрит в моё окно. Он оборачивается и смеётся.— Твои волосы. Они торчат во все стороны. — Мурмаер роизносит последнее слово как «фстороны», и иллюстрирует своё заявление, тыкая пальцами вокруг головы, словно у меня выросли рога.— Уж кто бы говорил.— Ах, но я делаю так специально. У меня ушли годы на осознание, что такой неряшливый стиль получается, только если совершенно игнорировать свою внешность.— Хочешь сказать, я выгляжу как чучело?Я смотрюсь в зеркале, и, к своему страху, обнаруживаю, что действительно похожа на рогатое животное.— Нет. Мне нравится. — Он усмехается и поднимает ремень с пола. — Завтрак?Я передаю ему ботинки.— Уже полдень.— Спасибо. Обед?— Не-а, сначала в душ.Мы расходимся на час и встречаемся в его комнате. Дверь распахнута настежь, в коридоре раздаётся французский панк-рок. Я потрясена, когда захожу внутрь и нахожу, что он привёл комнату в порядок. Кучи одежды и полотенец отсортированы для прачечной, пустые бутылки и пакетики из-под чипсов выброшены.Он смотрит на меня с надеждой.— Это только начало.— Выглядит замечательно.Комната действительно выглядит лучше. Я улыбаюсь.Мы снова проводим день в городе. Попадаем на часть кинофестиваля Дэнни Бойла и снова гуляем вдоль Сены. Я учу Мурмаера, как правильно бросать камушки: не могу поверить, что он не знает, как это делать. Начинает моросить, и мы забегаем в книжный магазин напротив Нотр-Дама. Жёлто-зелёная вывеска гласит: «Шекспир и компания».Мы поражены царившим в магазине хаосом. Орда клиентов топчется у стола, и куда ни глянь везде книги, книги и книги. Но не как в магазинах, где всё аккуратно организовано на полках, столах и торцовых рекламных стендах. Здесь книги валяются на шатких полках, падают со стульев и летают с провисших полок. Здесь картонные коробки, переполненные книгами, а около стопки на лестнице дремлет чёрная кошка. Но самая удивительная вещь в том, что все эти книги на английском.Мурмаер замечает моё испуганное лицо.— Ты никогда не была здесь прежде?Я качаю головой, и он удивлён.— Это место довольно известно. Эй, посмотри... — Он держит копию «Бальзака и портнихи-китаяночки». — Знакомо, а?Я блуждаю в изумлении, наполовину волнении, что оказалась в окружении родного языка, наполовину испуге, боясь нарушить атмосферу. Одно неправильное прикосновение может уничтожить весь магазин. Он рухнет, и мы будем погребены в лавине пожелтевших страниц.Дождь барабанит в окна. Я протискиваюсь сквозь группу туристов и исследую секцию беллетристики. Не знаю, почему я ищу его, но ничего не могу с собой поделать. Я проверю с конца. Кристи, Кэсер, Колдуэлл, Берроуз, Бронте, Берри, Болдуин, Остёр, Остин. Эшли. Джеймс Эшли.Стопка книг моего отца. Шесть из них. Я тяну копию «Инцидента» в твёрдом переплёте и съёживаюсь от знакомого заката на обложке.— Что это? — интересуется Мурмаер. Я замираю в шоке. Я даже не осознавала, что он стоял около меня.Он берёт у меня роман, и его глаза расширяются от узнавания. Мурмаер переворачивает книгу, и автор усмехается нам с фото. Мой отец чрезмерно загорелый, а его зубы сияют фальшивой белизной. На нём лавандовая рубашка-поло, а волосы слегка развеваются на ветру.Мурмаер поднимает брови.— Я не замечаю сходства. Он чересчур красивый.Я бормочу что-то от нервозности, и Мурмаер сжимает мою руку с книгой.— Всё хуже, чем я думал. — Он смеётся. — Он всегда такой?— Да.Он открывает книгу и читает аннотацию. Я наблюдаю за его лицом с тревогой. Его выражение становится озадаченным. Я вижу, что он останавливается и что-то снова перечитывает. Мурмаер поднимает глаза на меня.— Она о раке, — говорит он.О. Мой. Бог.— У этой женщины рак. Что с нею происходит?Я не могу сглотнуть.— Мой отец — идиот. Я же говорила тебе, что он полный придурок.Мучительная пауза.— И эти книги расходятся большим тиражом?Я киваю.— И люди наслаждаются этим? Они находят их увлекательными?— Прости, Мурмаер.Из глаз брызжут слёзы. Я никогда так сильно ненавидела своего отца, как сейчас. Как он мог? Как он смеет делать деньги на чём-то настолько ужасном? Мурмаер закрывает книгу и заталкивает обратно на полку. Берёт другою. «Вход». Роман о лейкемии. Мой отец в классической рубашке, первые несколько пуговиц небрежно расстёгнуты. Руки скрещены, но на лице та же нелепая усмешка.— Он фрик, — говорю я. — Совершенный... эксцентричный фрик.Мурмаер фыркает, открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут замечает, что я плачу.— Нет, Лив. Лив, прости.— Извини. Ты не должен был это увидеть.Я выхватываю книгу и убираю на полку. Другая стопка книг падает и приземляется на пол между нами. Мы опускаемся поднять их и ударяемся головой.— Ой! — вскрикиваю я.Мурмаер потирает голову.— Ты как?Я вырываю книги из его рук.— Я нормально. Всё в порядке.Я заталкиваю их обратно в шкаф и ухожу в дальний конец магазина, подальше от Мурмаера, максимально подальше от моего отца. Но несколько минут спустя Мурмаер уже снова был рядом со мной.— Это не твоя вина, — спокойно говорит он. — Родителей не выбирают. Я знаю это как никто другой, Лив.— Я не хочу это обсуждать.— Тогда закрываем тему. — Он держит сборник поэзии. Пабло Неруда. — Ты его читала?Я качаю головой.— Хорошо. Поскольку я только что купил его для тебя.— Что?— Он включён в нашу программу на следующий семестр. Тебе и так бы пришлось купить его. Открой.Сбитая с толку, я подчиняюсь. На первой странице печать. «Шекспир и компания, нулевой километр Парижа».Я моргаю.— Нулевой километр? Это тоже самое, что и нулевая точка?Я думаю о нашей первой совместной прогулке по городу.— Как в старые добрые времена, — улыбается Мурмаер. — Ладно, дождь прекратился. Пошли ещё куда-нибудь.Я всё ещё молчу на улице. Мы пересекаем тот же мост, как и в первую нашу прогулку — я снова по внешней стороне, Мурмаер по внутренней — и он продолжает говорить за нас обоих.— Я когда-нибудь упоминал, что ходил в школу в Америке?— Что? Нет.— Правда, в течение года. В восьмом классе. Это было ужасно.— Восьмой класс ужасен для всех, — отвечаю я.— Ну, для меня всё было ещё хуже. Мои родители только что разошлись, и мама вернулась в Северную Каролину. Я не был там с раннего детства, но я поехал с нею и попал в ужасную государственную школу...— О, нет. Государственная школа.Он толкает меня плечом.— Другие дети были безжалостны. Они высмеяли во мне всё: мой рост, акцент, манеру одеваться. Я поклялся, что никогда больше туда не вернусь.— Но американским девчонкам нравится английский акцент, — выбалтываю я не думая и молю, чтобы он не заметил мой румянец.Мурмаер берёт гальку и бросает в реку.— Не в средней школе. Особенно, когда парень ростом по их коленную чашечку.Я смеюсь.— Так вот, когда год закончился, мои родители нашли мне новую школу. Я хотел вернуться в Лондон, к приятелям, но отец настоял на Париже, чтобы приглядывать за мной. И вот так я попал в американскую школу.— Как часто ты возвращаешься? В Лондон?— Не так часто, как хотелось бы. У меня всё ещё есть друзья в Англии, и мои бабушка и дедушка — родители моего отца — живут там, так что раньше я делил каникулы между Лондоном и Шар....— Твои бабушка и дедушка — англичане?— Дедушка, но гранмэр француженка. А мамины родители, само собой, американцы.— Ничего себе. Ты действительно человек мира.Мурмаер улыбается.— Говорят, что я больше всего похож на дедушку-англичанина, но это только из-за акцента.— Не знаю. Я думаю о тебе больше как об англичанине. И ты не только говоришь, как англичане, ты внешне на них похож.— Правда?Он удивлён.Я улыбаюсь.— Дело в... нездоровом цвете лица. Я в хорошем смысле, — добавляю я, увидев его встревоженное лицо. — Честно.— Ага, — искоса смотрит на меня Мурмаер. — В общем. Прошлым летом я был не в силах видеть отца и впервые провёл всё лето с мамой.— И как всё прошло? Уверена, девочки больше не дразнили тебя за акцент.Он смеётся.— Нет, не дразнили. Ещё я вырос и перестал быть коротышкой.— А я всегда буду чокнутой, как мой папа. Все говорят мне, что я пошла в него. Он такой же... чистоплотный, как я.Он, кажется, действительно удивлён.— А что плохого в чистоплотности? Я вот жалею, что плохо организован. И, Лив, я никогда не встречал твоего отца, но я гарантирую тебе, что ты на него совсем непохожа.— Откуда ты знаешь?— Ну, начнём с того, что он похож на куклу Кена. А ты красавица.Я спотыкаюсь и падаю на тротуар.— Ты цела? — Его глаза полны беспокойства.Я отвожу взгляд, поскольку он берёт меня за руку и помогает мне встать.— Всё хорошо. Отлично! — отвечаю я, стряхивая песок с ладоней. Боже, я чокнутая.— Ты ведь замечала, как на тебя смотрят парни? — продолжает Мурмаер.— Они смотрят только потому, что я всё время выставляю себя дурочкой.Я поднимаю оцарапанные ладони.— Вон тот парень смотрит на тебя прямо сейчас.— Что?.. — Я поворачиваюсь и вижу, как на меня смотрит молодой человек с длинными тёмными волосами. — Почему он на меня смотрит?— Думаю, ему нравится то, что он видит.Я краснею, и Мурмаер продолжает объяснять.— В Париже распространено признавать кого-то привлекательным. Французы не отводят глаза, как представители других культур. Разве ты не замечала?Мурмаер думает, что я привлекательна. Он назвал меня красавицей.— Гм, нет, — отвечаю я. — Я не замечала.— Хорошо. Открой глаза.Но я смотрю только на голые ветки, детей с воздушными шарами и группу японских туристов. Где угодно, но смотрят только на Мурмаера.Мы снова останавливаемся перед Нотр-Дамом. Я указываю на знакомую звезду и откашливаюсь:— Загадаешь желание?— Ты первая.Он озадаченно наблюдает за мной, словно пытается что-то понять. Он кусает ноготь большего пальца.На этот раз я не могу ничего с собой поделать. Я думала об этом целый день. О нём. О нашей тайне.Я желаю, чтобы Мурмаер снова провёл со мной ночь.Он встаёт на красновато-жёлтую бронзовую звезду после меня и закрывает глаза. Я понимаю, что он должен пожелать здоровья своей матери, и чувствую себя виноватой, что сама не подумала об этом желании. Мои мысли только о Мурмаере.Почему он занят? Сложилось бы всё по-другому, если бы я встретила его раньше Кэтрин? Сложилось бы всё по-другому, если бы его мама не была больна?Он сказал, что я красивая, но я не знаю, был ли это комплимент кокетливого, дружелюбного ко всем Мурмаера, или личное признание. Я вижу того же самого Мурмаера, как и все остальные? Нет. Я так не думаю. Но я могла по ошибке принимать нашу дружбу за что-то большее, потому что я хочу, чтобы наша дружба была чем-то большим.

                                        * * *За ужином волнение постепенно угасает. Уютный ресторанчик, заросший плющом, и с дровяным камином. После ужина мы прогуливаемся с набитыми животами в приятном трансе от шоколадного мусса.— Давай вернёмся домой, — говорит он, и моё сердце отбивает барабанную дробь.Дом. Мой дом и его дом тоже.На вахте всё ещё никого нет, но Нейт в своей комнате.— Оливия! Пэйтон! — высовывается он из двери.— Привет, Гриф, — дружно отвечаем мы.— День благодарения прошёл как надо?— Да. Спасибо, Гриф, — говорим мы.— Мне проверить вас позже, ребят? Правила вы знаете. Спать в комнатах представителей противоположного пола запрещено.Моё лицо пылает, а щеки Мурмаера окрываются пятнами. Верно. Это правило. Его-то мой мозг — мой любящий правила, законопослушный мозг — удобно «забыл» вчера вечером. Но всем известно, что это правило постоянно нарушают.— Нет, Гриффин, — говорим мы.Он качает своей головой и возвращается в комнату. Но дверь снова быстро открывается, и в нас летит горстка чего-то, прежде чем дверь захлопывается.Презервативы. Боже, как унизительно.С ярко-алым лицом Мурмаер подбирает крохотные серебряные квадратики с пола и засовывает в карманы пальто. Мы не говорим, даже не смотрим друг на друга, пока поднимаемся по лестнице на мой этаж. Мой пульс ускоряется с каждым шагом. Мурмаер пройдёт за мной в мою комнату, или Гриффин разрушил всякий шанс на это?Мы доходим до «места посадки», и Мурмаер чешет голову.— Э-м...— Так...— Я переоденусь в спальное. Всё нормально? — серьёзно спрашивает он и тщательно изучает мое лицо.— Да. Я тоже. Я... приготовлюсь ко сну.— Увидимся через минуту?Я перекатываюсь на стопах от облегчения.— В твоей или моей?— Поверь мне, ты не захочешь спать в моей кровати.Он смеётся, и мне приходится отвернуться, потому что я хочу, чёрт возьми, хочу спать в его кровати. Но я понимаю, что он имеет в виду. Верно, моя кровать более чистая. Я спешу в свою комнату и переодеваюсь в земляничные штаны и футболку с атлантского кинофестиваля. В таком не возникнет мыслей, что я хочу его соблазнить.Словно я знаю, как это делать.Мурмаер стучит в дверь несколько минут спустя. На нём снова белые штаны в синею полоску и чёрная футболка с эмблемой, в которой я узнаю логотип французской группы, которую он слушал ранее. У меня начинаются проблемы с дыханием.— Обслуживание номеров, — говорит он.Мой ум... девственно чист.— Ха-ха, — слабо смеюсь я.Он улыбается и выключает свет. Мы забираемся в кровать. Ситуация абсолютно всецело полностью неловкая. Как обычно. Я переворачиваюсь к своему краю кровати. Мы оба напряжёны и выпрямлены, стараемся не задеть друг друга. Я, должно быть, мазохистка, раз продолжаю создавать себе такие ситуации. Мне нужна помощь. Меня нужно записать к психоаналитику или запереть в обитой войлоком палате или смирительной рубашке... Хоть что-нибудь!После целой вечности Мурмаер громко выдыхает и ворочается. Его нога врезается в мою, и я вздрагиваю.— Извини.— Всё нормально.Тишина.Тишина— Лив?— Да?— Спасибо, что разрешила ещё раз поспать у тебя. Прошлая ночь...Давление в моей груди мучительно.Что? Что, что, что?— Я спал как младенец.Комната тиха. Через секунду я перекатываюсь назад. Медленно, медленно вытягиваю ногу, пока не касаюсь лодыжки Мурмаера. Он резко выдыхает. И затем я улыбаюсь, потому что знаю: он не видит моё лицо в темноте.