Глава 18

— Вот оно! Вот мой план.Мурмаер следует глазами за моим взглядом к крупному куполу. Фиолетово-серое небо, то небо, что Париж видит каждый день с начала падения температуры, смягчает его мощь, лишая золотистого сияния, но мой интерес не становится меньше.— Пантеон? — осторожно спрашивает Мурмаер.— Знаешь, я уже здесь три месяца, и до сих пор без понятия, что это.Я запрыгиваю на зебру, ведущую к гигантскому зданию.Мурмаер пожимает плечами.— Это пантеон.Я останавливаюсь пристрелить его взглядом, и он толкает меня вперёд, чтобы я не стала жертвой синего туристического автобуса.— О, точно. Пантеон. И как я сама не догадалась?Мурмаер глядит на меня уголком глаз и улыбается.— Пантеон означает, что это место для могил — известных персон, людей, важных для страны.— И всё?Я как бы разочарована. В этом месте должны были, по крайней мере, короновать несколько королей или что-то в этом роде.Он поднимает бровь.— Я хочу сказать, что памятники и могилы можно найти по всему городу. Что особенного именно в этом здании? — Мы поднимаемся по ступеням, и полная высота приближающихся колон ошеломляет. Я никогда не подходила так близко.— Не знаю. Ничего, наверное. Немного второсортно, так или иначе.— Второсортно? Ты, должно быть, шутишь.Теперь я оскорблена. Мне нравится Пантеон. Нет, я ЛЮБЛЮ Пантеон.— Кто здесь похоронен? — требую я ответа.— Э-м. Руссо, Мария Кюри, Луи Брайль, Виктор Гюго...— «Горбун из Нотр-Дама»?— Тот самый. Вольтер. Дюма. Золя.— Ничего себе. Видишь? Нельзя утверждать, что это место не впечатляет. — Я узнаю имена, даже если не знаю, что именно сделали все эти люди.— Я не впечатлен. — Он достаёт бумажник и платит за вход. Я пытаюсь расплатиться сама — все же это я предложила придти сюда — но он настаивает.— Счастливого Дня благодарения, — говорит он, вручая мой билет. — Давай посмотрим на пару мертвецов.Нас приветствует невообразимое число куполов, колон и арок. Всё огромное и круглое. На стенах громадные фрески святых, воинов и ангелов. Мы прогуливаемся по мраморному залу в благоговейной тишине, за исключением моментов, когда Мурмаер указывает на кого-то важного как Жанна д'Арк или святая Женевьева, заступницы Парижа. По словам Мурмаера, святая Женевьева спасла город от голода. Я думаю, что она была настоящей исторической фигурой, но слишком стесняюсь, чтобы спросить. Когда я с ним, я всегда знаю, как много не знаю.С самой высокой точки центрального купола свисает качающаяся медная сфера. Ладно, тут уж от вопроса не устоять.— Что это?Мурмаер пожимает плечами и ищет табличку.Я в шоке. Я думала, ты всё знаешь.Он её находит.— Маятник Фуко. О! Конечно.Он задирает голову в восхищении.Табличка написана на французском, поэтому я жду объяснения. Его нет.— Да?Мурмаер указывает на кольцо измерений на полу.— Это демонстрация вращения земли. Видишь? Плоскость колебания маятника изменяется каждый час. Знаешь, это забавно, — говорит он, разглядывает потолок. — Фуко можно было обойтись и без такого огромного маятника, чтобы подтвердить свою точку зрения.— Так по-французски.Он улыбается.— Ладно, давай посмотрим склеп.— Склеп? — Я замираю. — Настоящий?— А где, по-твоему, ещё покоятся трупы?Я кашляю.— Точно. Конечно. Склеп. Вперёд.— Если ты не боишься.— У меня ведь не было проблем с кладбищем?Он напрягается, и я мертвею. Поверить не могу, что напомнила ему о Пер-Лашез. Отвлекающая тема. Быстро, мне нужна отвлекающая тема! Я выбалтываю первое, что приходит на ум:— Давай наперегонки!И я бегу к ближайшему входу в склеп. Топот моих ног разносится эхом по всему зданию, и к нам оборачиваются туристы.Я-умру-от-смущения.И затем — он опережает меня. Я смеюсь от удивления и набираю скорость. Мы бежим ноздря в ноздрю, и почти достигаем цели, как перед нами выпрыгивает рассерженная охрана. Я спотыкаюсь об Мурмаера, когда он пытается остановиться. Он ловит меня, а охрана ругает нас на французском. Мои щёки краснеют, но прежде чем я успеваю попытаться принести извинения, Мурмаер делает это за нас. Охрана сменяет гнев на милость и отпускает нас после минуты мягкого выговора.И снова как в Пер-Лашез. Мурмаер чуть ли не ходит гоголем.— Тебе всё сходит с рук.Он смеётся. Он не спорит, потому что знает, что это правда. Но его задор угасает в тот момент, как перед нами появляется лестница. Винтовая лестница к склепу, крутая и узкая. Моё раздражение сменяется беспокойством, когда я замечаю страх в глазах Мурмаера. Я совсем забыла о его боязни высоты.— Знаешь... мне совсем не хочется смотреть на склеп, — говорю я.Мурмаер бросает на меня убийственный взгляд, и я закрываю рот. Он решительно хватается за грубую каменную стену и медленно двигается вниз. Шаг. Шаг. Шаг. Лестница не длинная, но процесс мучителен. Наконец ступеньки кончаются, и нетерпеливые туристы точно дикое стадо расходится по всем сторонам позади нас. Я начинаю извиняться, — так глупо было вести его сюда— но он опережает меня:— Он больше, чем я думал. Я имею в виду склеп, — его голос напряжённый и уставший. Он не смотрит на меня.Отвлекающая тема. Хорошо. Я поняла его намёк.— Знаешь, — осторожно говорю я. — Я только что услышала, как кто-то сказал, что склеп тянется на весь район под зданием. Я представляла бесконечные катакомбы, украшенные костями, но всё не так уж плохо.— Никаких черепов или бёдер, по крайней мере.Фальшивый смех.На самом деле, склеп хорошо освещён. Холодновато, но чисто, просторно и бело. Не как тюрьма. Но Мурмаер сё равно взволнован и смущён. Я подхожу к статуе.— Эй, посмотри! Это Вольтер?Мы идём дальше по туннелям. Я удивлена, как всё здесь голо. Столько пустого места, комнат для будущих могил. Исследовав склеп какое-то время, Мурмаер снова расслабляется, и мы болтаем о мелочах, вроде контрольной на прошлой неделе по математике и экстравагантной кожаной куртке, в которой Чейз Хадсон ходит в последнее время. Мы так давно нормально не общались. Такое чувство, что всё стало как... прежде. И тут мы раздаётся скрипучий американский голос позади нас:— Не ходите за ним. А то застрянем здесь на весь день.Мурмаер напрягается.— Чего ему дома не сиделось, раз он боится пары пролётов.Я начинаю оборачиваться, но Мурмаер хватает меня за руку.— Не надо. Он не стоит того.Он проводит меня в следующий коридор, и я пытаюсь прочитать высеченное на стене имя, но я так сердита, что перед глазами всё расплывается. Мурмаер шёл в себя. Нужно что-то сделать.Я щурю глаза, пока имя не входит в фокус.— Эмили Золя. Всего лишь вторая женщина, которую я здесь увидела. Да что такое?Но прежде чем Мурмаер успевает ответить, раздаётся скрипучий голос:— Эмиль Золя. — Мы оборачиваемся и видим самодовольного парня в толстовке из Евро-Диснейленда. — А ещё он мужчина.Моё лицо горит. Я тянусь за рукой Мурмаера, чтобы уйти, но Мурмаер же подходит к американцу.— Эмиль Золя был мужчиной, — поправляет он. — А ты грубиян. Может, уйдёшь подобру-поздорову и оставишь её в покое!Оставишь её в покое, кое, ое!Разносится его крик эхом по всему склепу. Поражённый этой вспышкой Евро-Диснейленд пятится к своей визжащей жене. Все остальные смотрят на нас, открыв рты. Мурмаер дёргает мою руку и тянет меня к лестнице. Я так нервничаю, боюсь того, что может произойти. Адреналин проносит Мурмаера по всей спирали лестницу, но стоит его разуму понять, что только что произошло, как он резко останавливается и опасно качается.Я поддерживаю его сзади.— Я здесь.Он сжимает мои пальцы мёртвой хваткой. Я осторожно веду его наверх, пока мы вновь не оказываемся под куполами, колонами и арками, открытым пространством первого этажа. Мурмаер отпускает меня и падает на ближайшую скамейку. Он наклоняет голову, как будто его сейчас вырвет. Я жду, когда он заговорит.Он молчит.Я сажусь рядом с ним. Это мемориал Антуана де Сент-Экзюпери, который написал «Маленького принца». Он погиб при крушении самолёта, и поэтому, видимо, не осталось останков для захоронения в склепе. Я слежу, как люди снимают фрески. Наблюдаю за охраной, которая накричала на нас ранее. Я не смотрю на Мурмаера.Наконец, он поднимает голову. Его голос спокоен.— Пойдём искать индейку на ужин?Уходят часы на исследования меню, прежде чем мы находим более-менее подходящий вариант. Поиск превращается в игру, квест, в который мы уходим с головой. Мы должны забыть человека в склепе. Мы должны забыть, что мы не дома.Когда мы наконец находим ресторан с рекламой «американский ужин на день благодарения», то кричим от радости, а я выполняю танец победы. Метрдотель встревожен нашим энтузиазмом, но всё же усаживает нас за столик.— Чудесно, — говорит Мурмаер, когда прибывает главное блюдо. Он поднимает свой бокал с газированной водой и усмехается. — За удачные поиски подходящего ужина в День благодарения в Париже.Я усмехается в ответ.— За твою маму.Его усмешка колеблется мгновение, и на смену ей приходит более нежная улыбка.— За маму.Мы чокаемся.— Итак, гм, ты не должен говорить об этом, если не хочешь, но как у неё дела? — слова извергаются потоком из моего рта, прежде чем я успеваю остановить их. — Она устаёт после радиационной терапии? А хорошо питается? Я читала, что, если не наносить лосьон каждый вечер, то можно пострадать от ожогов, и вот я хотела спросить... — Я замолкаю, видя его выражение лица. Словно я отрастила клыки. — Прости. Я такая назойливая, я заткнусь...— Нет, — прерывает он меня. — Дело не в этом. Просто... ты первый человек, который знает о таких деталях. Как... откуда...?— О. Гм. Я просто волновалась и провела небольшое исследование. Понимаешь, чтобы просто... знать, — запинаюсь я.Мурмаер молчит с секунду.— Спасибо.Я смотрю на салфетку на коленях.— Это пустяки...— Нет, это что-то значит. Это многое значит. Когда я пытаюсь говорить с Кэт об этом, она ничегошеньки не... — Он осекается, как будто сболтнул лишнее. — Так или иначе. Спасибо.Я снова встречаю его пристальный взгляд, и он смотрит на меня в удивлении.— Всегда пожалуйста, — говорю я.Мы проводим оставшуюся часть ужина за разговором о его матери. И когда мы покидаем ресторан, мы продолжаем говорить о ней. Мы идём вдоль Сены. Луна полна, лампы включены, и Мурмаер говорит, пока ему не становится легче.Он останавливается.— Я не хотел...Я делаю глубокий вдох и вдыхаю приятный речной запах.— А я рада.Мы на улице, с которой можно свернуть, чтобы вернуться к общежитию. Мурмаер нерешительно смотрит вдаль и признаётся:— Давай посмотрим фильм. Я не хочу возвращаться.Он не должен спрашивать меня дважды. Мы находим театр, в котором показывают свежачок, американскую комедию про лузера, и остаёмся на двойной сеанс. Не помню, когда я в последний раз так сильно смеялась. Сидящий рядом Мурмаер смеялся ещё сильнее.Мы возвращаемся в общежитие не раньше двух ночи. За стойкой пусто, у Гриффина свет не горит.— Кажется, мы одни в здании, — говорит Мурмаер.— Тогда никто не будет возражать, когда я сделаю это!Я прыгаю на стол и прохаживаюсь по нему. Мурмаер начинает громко петь, а я танцую под его песню. Под конец я театрально кланяюсь.— Быстро! — кричит он.— Что?Я прыгаю от стола. Гриффин здесь? Он видел?Но Мурмаер бежит к лестничной клетке. Он бросает дверь открытой и кричит. Мы аж подпрыгиваем от эха, а затем начинаем кричать на пределе лёгких. Божественно. Мурмаер преследует меня до лифта, и мы поднимаемся на крышу. Мурмаер не решается подойти к краю. Ветер сильный, моя цель не поражена, и я мчусь обратно два пролёта. Наша лестница широка и устойчива, поэтому Мурмаер отстаёт всего на пару ступеней. Мы добегаем до его этажа.— Ну, — говорит он.Наш разговор впервые обрывается за несколько часов.Я смотрю мимо него.— Гм. Спокойной ночи.— Увидимся завтра? Поздний завтрак в блинной?— Было бы замечательно.— Если только... — он прикусывает язык.Если, что? Он сомневается, передумывает. Момент упущен. Я смотрю на него с вопросом, но он отворачивается.— Ладно. — Тяжело скрыть разочарование в голосе. — Увидимся утром.Я начинаю уходить, но оглядываюсь. Он смотрит на меня. Я поднимаю руку и машу. Мурмаер застыл, словно статуя. Я толкаю дверь на свой этаж и качаю головой. Не понимаю, почему с ним то всё прекрасно, то странно. Словно мы неспособны к нормальному человеческому взаимодействию. Забудь об этом, Лив.Дверь на лестничную площадку резко открывается.Моё сердце останавливается.Мурмаер выглядит возбуждённым.— Это был прекрасный день. Это был первый хороший день за долгое время. — Он медленно идёт ко мне. — Я не хочу, чтобы он заканчивался. Я не хочу оставаться один прямо сейчас.— М-м-м.Я не могу дышать.Он останавливается передо мной и изучает моё лицо.— Ты не против, если я останусь у тебя? Я не хочу доставлять тебя неудобства...— Нет! То есть... — В голове словно каша. Я едва могу думать. — Да. Да, конечно, всё хорошо.Мурмаер замирает на мгновение, а затем кивает.Я снимаю своё ожерелье и вставляю ключ в замок. Мурмаер ждёт позади. Мои руки трясутся, когда я открываю дверь.