--> 4 : В литературе...

Дышать стало непросто, а тело нагрелось до невозможности сильно. Кацуки перебирает тёмные волосы пальцами, немного оттягивает вниз кончики, тем самым заставляя мурашки бежать по хрупкой спине. Во рту Изуку чувствуется сладость от недавно съеденного торта, а у Бакугоу горечь чёрного чая. Вместе, это сочетание уносит далеко и растворяет в шуме дождя. 

Через силу оторвавшись от припухших от поцелуя губ, альфа слизывает мостик слюны и смотрит на покрасневшего Изуку. Глаза блестят и вожделенно смотрят на Кацуки, куда-то в глубину огненных глаз. 

— Ты такой красивый, — срывается с тонких губ комплимент, а следом они растягиваются в улыбке, завидев реакцию омеги. Не зная, куда деться и как спрятаться, он опустил голову и тихо проговорил:

— С-спасибо, — маленькое сердце стало биться гулко и тяжело. Почему-то захотелось плакать, или даже зарыдать, от переизбытка чувств. Он хочет ещё и от этого желания жутко смущается. Тонкие пальцы сжали горячую ладонь, боясь, что она вот-вот исчезнет. Но нет. Она всё ещё рядом. 

Мидория поднимает глаза и натыкается на внимательный взгляд альфы и вновь тонет в радужке. 

— М-можно ещё раз? — как заколдованный шепчет Изуку и тянется к манящим губам. Бакугоу искренне восхищается такому желанию. Бакугоу видит Мидорю насквозь (в плане омежьего поведения), знает, что в подобном он та ещё девственная душа и Кацуки это нравится. 

Он подаётся вперёд, вновь даруя сладость поцелуя, облачая Изуку в нежное одеяло чувств. Внутри всё горит огнём - у обоих - и не хочет утихать, а только распаляться, распаляться и греть... Не сжигать... 

В этот раз Изуку разрывает поцелуй, снова испугавшись жуткого грохота небес. Кацуки чувствует как тело напротив дрожит. Глаза зажмурены, а губы поджаты. Мидории стыдно признаться, что он до чёртиков боится грозы и прочих составляющих плохой погоды. 

— Поехали, домой тебя отвезу, — с беззлобной усмешкой говорит Бакугоу и нормально садится за руль. Трогается с места. 

Мидория сидит тихо. Кажется даже не дышит. Уши и лицо красные, а глазки смотрят в одну точку. 

"Я целовался в машине с Бакугоу. Бакугоу! Воспитателем моего сына! С таким прекрасным альфой! Я не сплю?" — думает омега, сжимая ладошки в кулаки. 

Мысль о том, что по приезду домой он останется один в четырёх стенах, ну никак не радовала. Опять сидеть под одеялом и содрогаться от любого звука? Да ну нет! 

— Б-бакугоу... — тихо позвал он блондина, который посмотрел на него, на мгновение отвлекаясь от дороги. 

— Да? 

— Не хотите зайти на чай? В-в прямом смысле ч-чай, — немного заикаясь, щебечет Мидория. Ощущает себя полным олухом и каким-то подростком. 

— Хорошо, — соглашается Бакугоу, отдалённо и неосознанно понимая, что омега не хочет оставаться один. Да и за кружкой чая, как известно, разговор или молчание втрое приятнее. Ментальное понимание друг друга вырисовывается само собой, оставляя приятное послевкусие, и заполняет душу теплотой. А Изуку... Кажется, с ним всё становится особенным. Даже простые посиделки на кухне в компании дождя и его тихого голоса. Кацуки уверен, что как только Мидория привыкнет к его присутствию, то сразу станет что-то рассказывать. Но что именно уже будет неважно. 

Машина остается на парковке в объятиях холодного дождя. Быстрыми шагами они доходят до подъезда, а затем поднимаются по лестнице на третий этаж, разламывая тишину помещения глухими шагами. 

Изуку впереди, а Кацуки следом за ним, рассматривая ровную спину, талию, поясницу, и против воли глаза падают на обтянутую синими джинсами попу: аккуратную и по-любому мягкую, альфа уверен в этом.

Щёлкает скважина замка, и дверь открывается, любезно приглашая войти.Омега пробежался по квартире, повесив на батарею верхнюю одежду.

Пока Изуку ставил чайник, Бакугоу осматривался. Детскую он видел: небольшая уютная комната с кучей игрушек.Далее гостиная-спальная с большим угловым диваном цвета мокрого асфальта; вдоль двух стен стоят шкафы, видимо новые. На полках какие-то книги, много книг, статуэтки и штук восемь фотографий на которых Изуку либо с мамой, либо с Хибики, а то и с ними обоими.Напротив дивана телевизор и журнальный столик. Белый мягкий ковер в цвет тяжёлых штор на окне.И самое главное — чистота. В квартире очень чисто.

Мидория возится на кухне и по запаху Кацуки понимает, что тот нервничает или скорее глупо волнуется. Взрослый альфа впервые в этом доме.

— Зелёный или черный? Хотя скорее всего черный, ты же заказывал его. А есть ещё каркадэ, но он на любителя, хотя мне очень нравится, но не думаю, что тебе тоже. После него вяжет во рту и сластит на языке, поэтому... — Мидория держал в руках коробки чая и вёл рассуждения, скорее, сам с собой, чем с Кацуки, который даже не сразу въехал в суть. Чтобы не мучать Изуку, альфа подходит к нему со спины и бархатно говорит на ушко:

— Чёрный. И успокойся, — он берёт коробку чая и ставит её перед омегой, а другие отодвигает в сторону, чтобы особо не напрягали. 

— Из-звини, бывает у меня такое, — нервный смех, и кружки наполняются кипятком. Запах черники теплом витает в воздухе, и кажется, Мидория успокаивается от родного и спокойного запаха. Нужно расслабиться и сильно не напрягать нервы, а то таким темпом может крыша поехать. 

Кацуки наблюдает. 

Ловит движения тонких рук, облаченных в мягкие рукава свитера. Изуку очень забавный омега: говорит себе под нос, заумно чешет затылок, анализирующе смотрит на каждый предмет. Он будто в своём мире живёт, где есть свои правила и порядки, соблюдение которых неоспоримо. Или Кацуки просто увлёкся. 

Ещё тогда, при первой встрече, Мидория оставил сладкий осадок на языке. 

Бакугоу так увлёкся своими непонятными и отстраненными мыслями, что не заметил как перед ним поставили кружку ароматного чая, следом вазочку с печеньем. Изуку сел напротив и стал греть руки. Зелёные глаза смотрели на альфу с каким-то детским восхищением. 

— Бакугоу, знаешь, — омега улыбается безобидно и скромно, — в литературе, особенно двадцатого века, да и нашего тоже... Очень много атмосферы стихам придают посиделки на кухне и безмятежные разговоры, — он смотрит в кружку, вертя её в руках, — не представляешь, как я хотел ощутить подобное на собственной шкурке. Правда не с кем было, — глубоко вздохнул, заправляя прядь тёмных волос за ухо, — и сейчас.. Не знаю как у тебя, но это призрачное дыхание жизни прямо-таки везде. Просто сижу и трясёт от понимания, что есть человек, с которым я смог посидеть на кухне, выпить чай и поговорить, — голос заметно начинает дрожать, но Кацуки внимательно слушает, не мешает, — просто поговорить. Не доказывать то, что я не шлюха... Что иметь ребёнка и воспитывать его одному не так позорно... Я.. Порой просто хочу, чтобы рядом было тепло и меня послушали. Не ученики, которые просто вынуждены меня слушать... Бакугоу, я... Боюсь остаться один, — Изуку поднимает на него глаза, полные слёз, — ведь Хибики вырастет и у него появится своя жизнь... Мама не вечна, а.. Извини. Извини меня, Бакугоу. Я-я не хотел портить вечер своими росказнями и... 

Кацуки поднимается со своего места и подходит к Мидории, тянет к себе и обнимает. Лицо омеги утыкается в грудь альфы. Его руки гладят спинку и волосы, понимающе и молча. Кацуки не нужно что-либо говорить. Он просто рядом. Да, не очень любит успокаивать. На других бы давно гавкнул и попросил не ныть, но тут не может.Не может грубить. Изуку очень нежный и невинный. Он хорошая мать. И хороший омега. 

Хороший. 

— Как бы громко не прозвучало, но прошу тебя, отпусти своё прошлое, — хриплый голос возле уха как глоток воздуха. — не забывай, а просто оставь его. Было и было. Чёрт с ним, — подняв личико к себе, альфа смотрит в глаза с мягким упреком. 

— Тебе правда нужен тако... 

— Нужен. И Хибики тоже. Вы оба ни в чем не виноваты. Просто жертвы обстоятельств. Но опять-таки, забудь, понял? Живи сейчас, дурень. 

Изуку улыбается, Кацуки так старается, что просто невозможно ему не верить. Слёзы всё ещё текут, орошая веснушки на лице солеными дорожками. Руки крепко сжимают кофту Бакугоу в кулаках и Мидория, встав на носочки, сам целует горячие и сухие губы. В них есть надежда и утешение. В крепких руках забота и сила. А в глазах нет презрения. 

Кацуки отвечает на поцелуй, обвивая хрупкую талию. В голове уже нет мыслей, одна лишь пустота. Затишье после бури. Прекрасно. 

Как солнце выглядывает из-за туч после грозы, так и душа выходит из бездны на свет. Несмело ступает по ступенькам, потихоньку поднимаясь выше. 

— Останься сегодня со мной. 

— Хорошо.