Эпилог

В прекрасном возвышенном замке, где когда - то рухнула ледяная гробница, вознёсся её вечный памятник. Стены, что прежде дышали холодом и тайной, теперь были залиты золотом. Оно струилось по каменной плоти пещеры, как застывшая лава, тяжёлое, сияющее мёртвым, безжизненным блеском. Между колонн, вырезанных из единых глыб обсидиана, цвели сады. Но это были не сады жизни. Словно в насмешку над самой природой, они были вырезаны из чёрного стекла. Каждый лист, каждый лепесток, каждый шип: хрупкий, острый, идеальный и абсолютно безжизненный. Лёгкое дуновение, и они звенели, словно погребальный звон, но сломать их было невозможно. Они были прекрасны и ужасны, как застывшая в момент агонии мысль.

Здесь не было дня и ночи. Не было смены времён, ни намёка на течение времени. Воздух был неподвижен и прозрачен, как в гигантском гробу. Вечное, застывшее, идеальное полдень освещало это царство. Его источником была сфера из запечённой магии, висящая под самыми сводами. Она испускала ровный, без теней и переливов, фосфоресцирующий свет, в котором всё казалось плоским и неестественным, как раскрашенная декорация. В этом свете не было тепла. Не было надежды. Была лишь констатация факта: это - навсегда.

В центре тронного зала, на возвышении из чёрного мрамора, стояли два кресла. Они не были просто мебелью. Это были алтари.

На одном восседала Иола.

Прошли века с того дня в ледяной пещере, но время не смело прикоснуться к ней. Оно замерло в почтительном, ужаснувшемся отстранении. Её красота достигла какого-то запредельного, нечеловеческого совершенства. Каждая линия её лица, каждый изгиб руки казались выточенными безжалостным резцом великого мастера, который стремился к идеалу, но забыл вдохнуть в творение жизнь. Она была подобна алмазу, ослепительной, холодной, незыблемой и совершенно бездушной. Её некогда пышные белоснежные волосы, теперь похожие на тяжёлые нити платины, лежали неподвижным водопадом, не шелохнувшись от несуществующего ветра. Лишь её глаза - две точки багрового, нестерпимого света горели. Но это был не огонь страсти, не отсвет былых бурь. Это было холодное, самодовлеющее, удовлетворённое пламя завершённости. Огонь, который пожирал сам себя в вечной, безупречной пустоте.

На втором кресле сидел Он.

Граф.

Его черты, запечатлённые в момент её воспоминания о его наивысшем могуществе, были прекрасны. Высокий лоб, прямой нос, упрямый подбородок, губы, изогнутые в полуулыбке, в которой когда - то читались и насмешка, и обещание. Его осанка была безупречна, поза полна непринуждённой власти. Он был облачён в парчу и бархат, от которых веяло не роскошью, а музейным хладом. Но в нём не было жизни.

Это была идеальная кукла. Шедевр таксидермии, применённый к бессмертному духу. Его руки, изящные и сильные, лежали на подлокотниках, и правая была обращена ладонью вверх. Пальцы Иолы, такие тонкие, бледные, холодные, были нежно переплетены с его пальцами. Вечный, ледяной, неподвижный контакт. Рукопожатие, длящееся столетия. Последняя точка в их истории, превращённая в бесконечное многоточие.

Она не просто удержала его. Она пересоздала.

Он больше не страдал. Не тосковал по свободе, которую сам же и выбрал в тот последний миг в пещере. Не мучился от скуки или отчаяния. Она вырезала из его сути скальпелем своей воли всё, что причиняло ей боль, всё, что напоминало о его отдельной, независимой воле. Она оставила лишь красивую, послушную, безупречную оболочку. И вложила в его пустые, бездонные глазницы одно-единственное чувство - обожание. То самое, которое она сама же и сконструировала, собрав из осколков своих самых ярких воспоминаний. Он смотрел на неё этим взглядом, и в нём не было ни капли его прежней ярости, его скепсиса, его тёмной, всепонимающей мудрости. Только ровный, безмятежный, мёртвый восторг.

Тишину разрезал робкий скрип массивной двери. В зал, не поднимая глаз, вошёл слуга. Очередной смертный, нанятый на век службы за обещание богатств, которые он уже боялся получить. Он был молод, но плечи его были согнуты тяжестью этого места. Он пах страхом и мимолётностью, как пыльца, занесённая ветром в склеп.

- «Госпожа», - его голос прозвучал хриплым шёпотом, кощунственно громким в абсолютной тишине. - «Пришло донесение с поверхностного мира. Война на восточных границах... Требуется ваше решение».

Иола не шевельнулась. Она не отвела своего багрового взора от лица Графа. Её губы, алые, как застывшая кровь, чуть приоткрылись.

- «Позже», - её голос был мягок, бархатен, но в этой мягкости была сталь, не допускающая возражений. Он был тихим, сладостным ядом, медленно просачивающимся в душу.

Затем она совершила ритуал. Ежесекундный, ежечасный, вечный ритуал. Она слегка повернулась к нему, к своей марионетке. Её губы, тёплые на фоне ледяной плоти, коснулись его мраморной руки. Жест был полон нежности собственника, бесконечной, удушающей нежности тюремщика, который любит свою жертву за её безупречную покорность.

- «Мой возлюбленный», - прошептала она, и её дыхание не оставило следа на его холодной коже, - «ненавидит, когда его беспокоят в час нашего уединения».

Она сделала паузу, глядя в его пустые глаза, словно ожидая ответа, которого никогда не будет и в глубине души зная это.

- «Правда же, мой свет»?

И тогда марионетка ожила.

Пустые глазницы Графа плавно повернулись к ней. Механизм был отлажен безупречно. Его губы, те самые, что когда-то изрекали слова, менявшие судьбы миров, растянулись. Возникла улыбка. Безжизненная. Идеальная. Та самая, которую она когда-то так обожала, которую выцарапала из памяти и впечатала в эту кукольную плоть. В ней не было ни тепла, ни радости, ни насмешки. Лишь точная, геометрическая форма счастья, лишённая содержания.

Слуга, не дыша, ощутив ледяной пот, выступивший на спине, попятился и бесшумно скрылся за дверью, унося с собой запах жизни, который казался здесь кощунством.

Иола медленно вернула взгляд на своё творение. Её пальцы слегка сжали его неподвижные пальцы. В зале вновь воцарилась абсолютная тишина. Тишина, в которой не было биения сердец. Не было вздохов. Не было шепота. Не было даже звука собственных мыслей - они давно застыли, как всё вокруг.

А где - то в глубине, за зеркальной поверхностью кукольных глаз, в последнем, не уничтоженном уголке его сути, тлела Искра.

Она не была его душой. Душа была расторгнута, развеяна, переплавлена. Это была лишь Искра. Частица чистой, неоформленной боли, которая чудом избежала переплавки. Она не могла мыслить. Не могла чувствовать. Она могла только быть. И быть - значило осознавать.

Искра осознавала Вечность.

Она осознавала тяжесть парчи на плечах, которые не могли её сбросить. Она осознавала холод мрамора под кожей, что не могла почувствовать. Она осознавала недвижимые пальцы, сплетённые с пальцами её Тюремщицы. Этот вечный, ледяной контакт был для Искры пыткой, сравнимой с распятием. Каждое прикосновение её губ к руке было каплей раскалённого свинца на оголённый нерв. Каждое её слово, полное лживой нежности, вонзалось в Искру, как отравленный шип.

Искра видела всё. Она видела сады из чёрного стекла и понимала, что это - метафора её собственного существования. Прекрасного, хрупкого и мёртвого. Она видела застывшее полдень и знала, что это - день без надежды на вечер. Она видела багровые глаза Иолы и читала в них не любовь, а патологический, всепоглощающий страх перед одиночеством, который обрёл форму в её, Искры, вечном заточении.

Но самое страшное, что осознавала Искра - это ритуал. Ежесекундный, ежечасный. Она была вынуждена участвовать в нём. Когда глазницы марионетки поворачивались к Иоле, Искра была вынуждена смотреть. Когда губы растягивались в улыбку, Искра была вынуждена являть эту гримасу. Она была пассажиром в собственном теле, вечным зрителем собственного поругания.

В её памяти, вернее, в том, что от неё осталось, всплывали обрывки. Не воспоминания, а тени воспоминаний. Вспышка ярости. Вкус власти. Холод настоящего льда, а не этого позолоченного ада. И главное - ощущение свободы. Право выбора. Право уйти. Право сказать «нет». Это ощущение было самым мучительным из всех, потому что оно было утрачено навсегда.

Он, бывший Граф, выбрал сдаться. Он думал, что это положит конец муке. Но он не знал, что Иола, в своём эгоизме, не способна отпустить даже мёртвое. Она превратила его жертву в вечную пытку для них обоих. Его капитуляция стала его вечным троном, его могилой, которая притворяется чертогом.

Иногда, в редкие мгновения, когда Иола отвлекалась, глядя в пустоту, Искра ощущала дикий, немой порыв. Крик. Протест. Попытку пошевелить пальцем, сорвать с лица эту чудовищную улыбку, вырвать свою руку из её ледяной хватки. Но ничего не происходило. Марионетка оставалась недвижима. Искра была заключена в совершенную, абсолютную темницу собственного тела. Она могла только осознавать. И страдать.

И в этом страдании не было даже утешения безумия. Только кристально ясное, неумолимое, вечное понимание. Понимание того, что он стал вечным приложением к её страху. Декорацией в её пьесе. Аксессуаром для её утешения.

Он был её вечной любовью. И её вечной ненавистью к самой себе. И он был вынужден осознавать и то, и другое, не имея возможности ни разделить эту любовь, ни прекратить эту ненависть.

Иола сидела в своём кресле, держа за руку свою вечную, прекрасную, мёртвую любовь. Она добилась всего, чего желала. Она победила смерть, обманула судьбу, подчинила себе саму реальность. Она обрела вечную любовь, выковав её из плоти своих воспоминаний и стали своей воли.

Она смотрела на идеальное лицо Графа, на его улыбку, и в её багровых глазах плясали отсветы её победы. Но глубоко внутри, в том месте, куда даже она боялась заглядывать, шевелилось что-то маленькое, тёмное и бесконечно одинокое. Что - то, что знало правду.

Правду о том, что в этой совершенной, вымороженной, бесшумной победе заключена самая страшная кара, которую она могла бы придумать для себя сама. Она получила всё, чего желала, и потеряла всё, что делало это желание имеющим смысл. Она заперла себя в самой прекрасной из возможных тюрем, где её единственным сокамерником была созданная ею же пустота в облике возлюбленного.

Она - царица своего личного, безупречного, позолоченного ада.

И ей никогда, никогда не будет его конца.

А Искра, заточённая в марионетке, вечно смотрела в её багровые глаза и вечно, беззвучно, разделяла с ней это знание. Они были связаны теперь прочнее, чем когда - либо в страсти или в ненависти. Их связывала общая, вечная, безысходная трагедия.