глава 17

Улыбка на лице Охико растаяла почти мгновенно. Словно кто-то дунул холодом по её щекам — и тепло, внезапно взметнувшееся в груди, исчезло.

Гёмэй, величественный и тяжеловесный, опустил ладони на колени и произнёс тихо, с печалью, но твёрдо:— Ох… хоть это и просит сам Ояката-сам, я не могу дать своего согласия.

Его голос был как колокол над морем — медленный, глубокий. Он не желал звучать жестоко, но и не мог поступиться тем, чему верил. В его словах была не только норма, но и сострадание к тем, кто, по его мнению, пострадал бы от ошибки.

Тенген Узуй разразился громче: его слова были как раскат барабанного боя.— Я тоже ярко против этого. — Он говорил живо, с характерной театральностью, почти как объявление на площади. — Никогда не смогу принять охотника, путешествующего с демоном.

В голосе Узуя слышалось не только презрение, но и уверенность: для него устав был священен, а отступления недопустимы. Его убеждённость была заразительна; многие из собравшихся поглядели на Танджиро с новыми, более суровыми глазами.

Мицури, единственная из столпов, ткнулась в сердце этого спора другим оттенком. Её голос, как розовый шелк, прозвучал почти по-домашнему:— Я согласна.

В её словах было и сочувствие, и какая-то мягкая, почти наивная вера в то, что добро может победить подозрение. Это согласие шло оттуда, где чувствуют сердцем, а не уставом.

Токито Муичиро, юный и отстранённый, коротко пожал плечами:— Мне всё равно. Я всё равно забуду.

Его равнодушие было не грубым, а каким-то отрешённым; он казался человеком, который оставляет решения за кем-то другим, не потому что не может выбрать, а потому что мир для него — иная, временная вещь.

Томиока и Шинобу молчали — их лица оставались бесстрастными, как будто выученные позиции мирно не давали им вмешиваться в сиюминутную бурю. Томиока — холодный, сосредоточенный, Шинобу — с улыбкой, столь же опасной, как яд в чашке — ни один не выдал своего мнения вслух, и это молчание было весомо.

Обанай, Рэнгоку и Санеми, напротив, открыто голосовали против. Их позиции были прямыми, без компромисса: нельзя принимать того, кто идёт в одну упряжку с демоном. В их словах слышалась тревога за народ, за устав и за ту систему, которую они клялись хранить.

Охико зажмурилась на секунду, и в мыслях её вспыхнул раздражённый фейерверк: Да вы что, обложки?! Быстро согласились! — и обида, и удивление смешались в колкой искре на языке. Она чувствовала, как в животе поднимается горячая волна — от защиты, от злости, от бессилия. Но до тех пор, пока не была услышана воля сверху, протест казался пустой тратой голоса.

Ояката-сам повернулся к дочери. В этом движении была вся его власть: спокойная, естественная, не навязывающая, но достаточная, чтобы требование его прозвучало как закон.— Тогда… письмо, — произнёс он.

Дочь послушно отозвалась: «Слушаюсь», — и, вынув из пазухи свиток, подала его голосом, каким читают старые тексты. Она открыла и, тихим, ровным тоном, принялась читать отдельные предложения, каждое как гвоздь в крышку сомнений.:

«Прошу простить Танджиро за то, что он путешествует с демоном. У Незуко несгибаемая воля около двух лет к тому, что, несмотря на то что она голодна, она не ест людей. Понимаю, вам в это будет сложно поверить, но это чистейшая правда. Если так случится, что Незуко нападёт на человека, то я, Урокодаки, Томиока и Танджиро вспорим себе животы в знак извинения.»

Слова падали в сад, словно тяжёлые капли. От них разбегались мурашки по коже; от них ломалась та скальная уверенность, что собралась в плоти столпов. Охико почувствовала, как воздух на мгновение занервно застыл.

Шок пришёл одновременно и остро, и тупо. Мысль: Танджиро может вспороть себе живот… будто упала внутрь неё тяжёлым камнем. Она представила образ — мальчик с распахнутой грудью, готовый пойти на самую крайнюю жертву ради доказательства; и это зрелище лишало покоя. Сердце в горле застучало, дыхание стало прерывистым.

Танджиро, который до этого молча сидел, поднял голову. В его взгляде стояла необузданная боль, в глазах блестели слёзы — не от слабости, а от того, что выбора, кажется, не оставалось. Он повернулся к Томиоке, и в его лице было всё: и мольба, и конец детской веры в справедливость, и готовность идти до предела ради сестры. Таёт в нём тихая сталь — готовность не только просить, но и платить самую жуткую цену, лишь бы тот, кого он любит, был свободен от ярлыка монстра.

Среди выстроившихся в полукруге столпов тишина повисла ненадолго — едва дочка Ояката-сама закончила чтение письма, как в этой хрупкой тишине хрипловато, но звонко, как металлический скрежет, прорезался голос Санеми.

— Что ж, — сказал он, чуть усмехнувшись, словно всё происходящее его раздражало, но и забавляло одновременно. — Что могу сказать… Если они хотят устроить себе самоубийство, хотят гнить — пусть делают. Это не даёт нам никаких гарантий.

Он говорил громко, вызывающе, глядя на Танджиро снизу вверх, словно намеренно бросая вызов. На губах Санеми мелькнула тень ухмылки, в которой не было ни капли сочувствия. Его взгляд скользнул по Охико, по Томиоке, по Шинобу — и задержался лишь на мгновение, но в этом мгновении чувствовалась открытая неприязнь, уверенность, будто только он один здесь здравомыслящий.

Его слова, как искра в сухой траве, подхватил Ренгоку — энергично, громко, словно удар молота.— Шинадзугава прав! — его голос, раскатистый и пламенный, звучал с такой решимостью, что, казалось, колеблющиеся души вокруг могли воспламениться от одного тембра. — Если она съест человека, то время уже не вернуть вспять! Убитые никогда не возродятся!

Он говорил от сердца, честно, но в этих словах, несмотря на пыл, чувствовалась не жестокость, а страх перед возможной трагедией.

Ояката-сама, сидящий в тени веранды, слушал всё это, как отец слушает шумных детей. Ни одна эмоция не промелькнула на его лице; только лёгкий кивок головы, только тень понимания. Когда он заговорил, его голос был спокоен, как тихий ручей среди грома — настолько ровный, что все вокруг сами невольно стихли.

— Вы правы, — сказал он мягко, но слова его падали с такой тяжестью, что даже ветер, казалось, притих. — Они действительно не могут доказать, что Незуко не съест человека.

Кто-то из столпов приподнял брови, кто-то уже готов был облегчённо кивнуть, но следующая фраза прозвучала, как поворот лезвия:

— Но и вы, — продолжил он, глядя прямо перед собой, — не можете доказать, что Незуко атакует людей.

Тишина стала вязкой. На лицах столпов отразилось нечто похожее на растерянность. У кого-то из них дрогнули губы — будто хотелось возразить, но слова не приходили. Даже Санеми, ещё секунду назад готовый рвать воздух, слегка прищурился и сжал кулаки, будто пытаясь найти аргумент — и не находя.

Да! Да! Туда их! — мысленно вскрикнула Охико, с трудом удерживаясь, чтобы не выдать себя выражением лица. Я вижу этого человека впервые, но он мне за пару минут понравился!

Её внутренний восторг был искренним и вспыхнул, как луч света сквозь облака. Всё это время, пока столпы спорили, она сжимала кулаки, сдерживая себя, чтобы не вступиться за Танджиро открыто. А теперь казалось, что за них вступился сам разум.

Ояката-сама, всё так же ровно, продолжил:— Правда в том, что Незуко на протяжении двух лет не ела людей, — в его голосе не было пафоса, только твёрдая уверенность, как будто он произносил не мнение, а факт. — А также за неё заступаются четыре человека. Так что, чтобы препятствовать моему решению, противники должны дать более весомый аргумент.

Он говорил негромко, но в каждой фразе звучала сила — не физическая, а моральная, такая, перед которой даже сильнейшие мечники опускали головы. Его слова не требовали возражений; они будто ставили печать на решении, и всё, что оставалось — либо смириться, либо идти против воли того, кому доверяют жизнь.

Среди столпов вновь поднялось едва заметное шевеление — дыхание раздражения, тяжёлые взгляды, еле слышные вздохи. Особенно заметно напряжение исходило от Санеми: его брови сдвинулись, ноздри чуть дрогнули, а рука, сжимавшая рукоять меча, побелела от силы.

Он всегда такой? — подумала Охико, взглянув на него из-под ресниц. Как будто в него каждый день вместо завтрака льют уксус. Ни одного спокойного взгляда.

Но прежде чем кто-то успел возразить, голос Ояката-сама вновь нарушил повисшую тишину:— Тем более, — произнёс он, и даже птицы за оградой будто умолкли, — Танджиро встречал Кибуцуджи Мудзана.

Эти слова ударили, как гром.

Все столпы мгновенно встрепенулись, будто натянутая струна сорвалась под пальцем. Их взгляды обрушились на Танджиро.

— Что ты сказал?! — выкрикнул Ренгоку.— Видел самого Мудзана?! — резко подался вперёд Узуй.— Когда? Где? — рванулся Обанай, глаза его змеились подозрением.— Это правда?! — даже Муичиро перестал смотреть на небо, будто впервые заинтересовался происходящим.

Словно волна, все вопросы разом нахлынули на растерянного Танджиро. Он моргнул, ошарашенный, глядя на толпу лиц, кричащих ему в ответ, и не знал, кому ответить первым. Сердце билось так громко, что, казалось, заглушало голоса. Он только успел приподнять голову, открывая рот, но...

Ояката-сама спокойно приложил палец к губам.

И словно одним взмахом ветра шум стих.

Мгновение — и вся площадь наполнилась тишиной. Даже стрекозы в воздухе будто замерли.

Ничего себе они дрессированные, — подумала Охико, округлив глаза. Один палец — и всё, как по команде. Вот бы так с Иноске…

Тишина, наступившая после этого, была почти торжественной — в ней чувствовалась не угроза, а дисциплина. И где-то внутри Охико впервые по-настоящему поняла, почему все склоняются перед этим человеком.

(Дальше тут про погоню за Танджиро и т.д., мне лень расписывать),

— Понимайте? — произнёс он тихо, но достаточно ясно, чтобы все присутствующие услышали.

Однако первым заговорил Санеми, и голос его, грубый и резкий, пронзил воздух:

— Нет, я не понимаю вас. — Его глаза сверкнули опасным светом. — Мы можем оставить в живых людей… но не демонов.

Он повернулся ко мне. Его взгляд был таким острым, что, казалось, им можно было бы разрубить камень. Я уже знала, что задумал этот безумец, и инстинктивно шагнула назад, прижимая коробку с Незуко к себе, будто защищая самое дорогое.

— Не смей… — пробормотала я, но Санеми уже схватил лямку. Его хватка была как железо — я потянула в ответ, но у него, конечно, сил было больше. Стиснув зубы, я попыталась удержать коробку, но бесполезно — ремень выскользнул из моих пальцев.

— Тварь, — тихо прошипела я, злясь не только на него, но и на собственное бессилие.

Он даже не обернулся. Не удостоил меня ни взглядом, ни словом, будто я — просто пустое место.

Санеми развернулся к веранде, где всё так же стоял Ояката-сама, и громко произнёс, держа коробку перед собой:

— Ояката-сама! Позвольте показать вам настоящую, уродливую сущность тех, кого мы называем демонами!

— Что поделать, больной на голову, — пробурчала я, глядя ему вслед, но тут мой взгляд случайно пересёкся с глазами Обаная. Тот смотрел хмуро, его глаза мерцали недовольством. Я неловко отвела взгляд и едва слышно пробормотала:

— Ой.

Санеми, не обращая внимания на чужие взгляды, вытащил клинок и без тени сомнений провёл им по собственной руке. Кровь хлынула густыми алыми каплями и закапала прямо на крышку коробки.

— Ну же, демон! — выкрикнул он с безумной ухмылкой. — Еда подана!

Я ощутила, как Танджиро, всё это время стоявший на коленях, напрягся. Его плечи дрожали, глаза — расширены от ужаса и гнева.

— Шинадзугава! — вмешался Обанай, холодно и сдержанно. — На свету ничего не получится. Демон не выйдет, пока ты не окажешься в тени.

Санеми коротко, почти с насмешкой, кивнул:

— Ояката-сама, прошу простить мою грубость, — произнёс он.

И прежде чем кто-то успел его остановить, одним мощным прыжком оказался на веранде, скрывшись в тени.

— Незуко! — закричал Танджиро, сорвавшись с места.

В тот же миг раздался глухой удар — Санеми бросил коробку на пол и резко всадил в неё клинок.

— Прекрати-и-и! — закричал Танджиро, но я, опередив его, схватила его за плечо, удерживая.

— Танджиро, — шепнула я быстро, с трудом сдерживая тревогу, — успокойся. Всё получится… доверься ей.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.И тут — крышка коробки медленно открылась.

Из тени вышла Незуко. Её глаза вспыхнули алым, зрачки сжались до узких щелей. Она шагнула вперёд — на свет, туда, где стоял Санеми. Его рука всё ещё кровоточила, он протянул её демонстративно, словно дразнил:

— Ну же, покажи, кто ты есть, демон! — хрипло бросил он.

Но секунды шли.Одна, другая, третья…А она не шевелилась. Только смотрела. Потом медленно, почти неуловимо отвела взгляд — и повернулась в сторону, словно отказываясь от крови.

Тишина повисла тяжёлым покровом.Никто не произнёс ни слова.

— Что произошло? — тихо спросил Ояката-сама, не повышая голоса.

Его дочь сделала шаг вперёд, поклонилась и сказала:

— Несмотря на то, что Шинадзугава ранил Незуко клинком, она отвернулась от крови.

Я облегчённо выдохнула, а затем, пользуясь замешательством, быстро развязала Танджиро руки. Тот поднял глаза на Незуко — слёзы стояли у него в глазах, но теперь в них было что-то другое: гордость.

Ояката-сама медленно кивнул.

— И это, — произнёс он спокойно, — доказательство того, что Незуко не нападёт на людей.

Я едва удержалась, чтобы не улыбнуться вслух.Внутри всё кипело от восторга и облегчения.Вот она, победа.Хоть крошечная, но победа над теми, кто так долго видел в этой девочке только монстра.

Ояката-сама, всё с той же мягкой улыбкой, медленно поднялся. Его слова, как и прежде, звучали спокойно, но в них чувствовалась глубина, от которой даже самые упрямые склоняли головы.

— Камадо Танджиро, — произнёс он ровно, глядя на юношу, — теперь, когда всё прояснилось, я прошу тебя запомнить одно. Не все сразу смогут принять Незуко. Многим понадобится время, чтобы поверить в неё. И потому… будь терпелив. Покажи поступками, что ты и твоя сестра заслуживаете доверия.

Танджиро молча кивнул, склонив голову, но его взгляд оставался прямым и честным.

— И ещё, — продолжил Ояката-сама, переводя взгляд на столпов. — Уважение к товарищам и старшим — основа, на которой держится Корпус охотников. — Его взгляд вдруг стал мягче, теплее, и, что удивительно, обратился к Охико. — Охико, мне Шинобу рассказывала, что от тебя никогда не бывает покоя.

Все взгляды тут же устремились на неё. Кто-то едва заметно усмехнулся, кто-то хмыкнул.

— И прошу, — с тем же добродушным спокойствием добавил он, — не называй больше никого из столпов тварью.

Охико нахмурилась, опустила голову, и с притворным смирением пробормотала:

— Угу… постараюсь.

Но стоило тишине чуть затянуться, как она тихо, почти себе под нос, добавила:

— Хотя некоторым это всё-таки идёт…

Кто-то из столпов сдавленно кашлянул, сдерживая смешок, а Мицури прикрыла рот рукой, не в силах сдержать улыбку. Шинобу, стоявшая неподалёку, мягко вздохнула, будто заранее ожидала подобного.

Ояката-сама только слегка улыбнулся, и, кажется, даже уголки его глаз потеплели.

— Что ж, — сказал он, — на этом суд закончен. Камадо Танджиро, можешь ступать. А теперь начнём собрание столпов.

Шинобу сделала лёгкий шаг вперёд, изящно поклонившись.

— Что ж, тогда позвольте нам позаботиться о Камадо-куне, — произнесла она своим ровным, певучим голосом. — Заберите его, пожалуйста… вместе с Охико.

Пара какуши тут же вбежала, спотыкаясь на бегу и торопливо кланяясь:

— Простите! Простите, Ояката-сама! Простите, господа столпы! — повторяли они, пытаясь аккуратно подхватить Танджиро, который, однако, сопротивлялся изо всех сил.

— Подождите! — закричал он, вырываясь. — Я хочу ударить лбом того парня со шрамами! Я серьёзно! Это ведь не нарушение устава?!

Не успел он договорить, как в его сторону молниеносно полетели три камня. Токито, сидевший неподалёку, даже не шелохнулся, просто произнёс с безэмоциональным лицом:

— Не смей перебивать Ояката-саму. Быстрее убирайтесь.

Какуши в панике, краснея, едва не волоком потащили Танджиро и Охико.

И когда они скрылись за поворотом веранды, Ояката-сама негромко усмехнулся, посмотрев на Шинобу:

— Твоя ученица чудная.

Шинобу, мягко улыбнувшись, поклонила голову.

— Я бы сказала… особенная, — ответила она тихо, но с оттенком усталой нежности.

__________________________________________