Глава 3: Первые шаги в клетке

Алисия чувствовала, как её тело начало дрожать, словно от холода, но это был страх, пронизывающий её до самого сердца. Никогда раньше никто не обращался с ней так. Даже её отец, потерявший жену и утонувший в собственном горе, никогда не позволял себе такой жестокости. Он был резок, но его действия всегда окрашены отчаянием, а не холодной яростью, какой сейчас излучал Густаво.

Её взгляд не отрывался от его серых глаз, полных презрения и гнева. Она видела, как он кипел от ярости, вызванной её непокорностью. Она знала, что он не прощает сопротивления. Он был тем, кто привык управлять, и любое отступление от его воли воспринимал как личное оскорбление. Густаво резко охватил её за талию одной рукой, его прикосновение было грубым и холодным, от чего её тело вздрогнуло. Она не могла заставить себя отстраниться, страх сковал её.

Когда его губы коснулись её, Алисия не сопротивлялась. Она знала, что это бесполезно. Страх, словно туман, обволакивал её разум, подавляя любые мысли о сопротивлении. — Я тебе покажу, что значит быть моей женой, и что будет за непослушание — прошептал он ей в ухо с насмешкой. От этих слов её сердце болезненно сжалось, словно они пыталось сбежать из её груди. Ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, убежать от этого кошмара.

В отчаянии она выпалила — Я тебя не боюсь! — её голос дрожал, но она старалась казаться смелой. Густаво ухмыльнулся, его глаза сверкнули. — А должна бы — прошипел он, и в следующее мгновение, словно в приступе ярости, он бросил её на кровать. Алисия почувствовала, как ткань платья разрывается под его грубыми руками. Он был словно дикий зверь, лишенный понимания нежности и заботы, хищник, который увидел в ней добычу.

Он смотрел на её обнаженное тело с жадностью, его глаза потемнели от похоти, и Алисия почувствовала на себе этот взгляд, словно ожог. Она закрыла глаза, пытаясь отгородится от происходящего, сдерживая слезы, но тело предавало её — от страха и боли она чувствовала, как внутри всё сжимается. Она слышала, как Густаво расстегнул брюки, и чувство ужаса вновь захватило её.

Огонь стыда и ужаса разгорелся внизу живота, и на этот раз слезы прорвались наружу. Они текли по её щекам, капая на постель, как тихие, но неостановимые свидетели её отчаяния. Она знала, что никто не придет на помощь. В этом темном, бездушном особняке, полном власти и страха, она осталась один на один с человеком, для которого она была всего лишь игрушкой.

Слёзы Алисии становились всё более частыми и горячими, как будто её тело наконец-то дало волю чувствам, которых она пыталась избежать. Она закрыла глаза, в надежде, что это хоть как-то ослабит её боль и страх, но темнота за веками только усиливала ужас происходящего.

Густаво был безжалостен. Его движения были резкими и грубыми, как у человека, лишённого всякого сочувствия. Он больше не говорил, только тяжело дышал, его пальцы жёстко касались её кожи, как если бы она была вещью, а не живым существом. Алисия чувствовала, как её страх превращался в нечто большее — в отчаяние, в бессилие, в омертвение души. Её внутренний мир медленно погружался в мрак, и каждое его прикосновение лишь усиливало эту пропасть.

Внезапно её мысли перенеслись к матери. Она вспомнила её тёплый голос, нежные прикосновения, тот мир, который казался таким далеким и почти нереальным в этот момент. Алисия почувствовала, как внутри неё зародилась маленькая искорка сопротивления — слабая, почти незаметная, но она была там. Мать не хотела бы видеть её такой сломленной. Мать всегда говорила ей быть сильной, даже в самые тёмные моменты.

Но как быть сильной, когда всё вокруг рушится? Когда ты беспомощна перед грубой силой, когда тебя не воспринимают как человека? Густаво продолжал, не замечая её боли, его движения были механическими и жестокими. В этот момент Алисия поняла, что единственное, что у неё осталось, — это её разум. Он мог контролировать её тело, но её мысли и чувства принадлежали только ей.

Она глубоко вдохнула, её тело всё ещё дрожало, но теперь она пыталась сдержать страх, запереть его где-то глубоко внутри. Пусть её тело принадлежит этому чудовищу сейчас, но её дух — нет. Пусть её разум остаётся свободным, даже если всё остальное будет разрушено. Густаво никогда не сможет забрать у неё это.

Его тяжёлое дыхание наполнило комнату, и она знала, что всё скоро закончится. В этот момент её охватило странное чувство пустоты — как будто она вышла за пределы своего тела, наблюдая за происходящим со стороны. Это было её спасение, её способ уйти хотя бы мысленно. Она позволила своим мыслям уноситься прочь — к лесам за окном, к ветру, который шептал что-то на улице, к далёким воспоминаниям о свободе и спокойствии.

Когда всё наконец прекратилось, Алисия всё ещё лежала неподвижно. Её сердце бешено колотилось, а дыхание было прерывистым, но внутри она сохраняла эту крошечную искру жизни. Густаво, не удостоив её взглядом, поднялся, оделся и медленно вышел из комнаты, будто то, что произошло, не имело для него никакого значения.

Оставшись одна, Алисия медленно открыла глаза. Она почувствовала, как слёзы пересохли на её щеках, оставив солёные дорожки. Её тело болело, и страх по-прежнему жил где-то глубоко внутри, но вместе с этим она осознала, что пережила этот ужас. Она была ещё здесь, и хотя её мир был разрушен, она всё равно была жива.

Она с трудом поднялась с кровати, её ноги были как ватные, но она заставила себя встать. Её взгляд упал на зеркало напротив, и то, что она увидела, было почти чужим. В зеркале стояла девушка с растрёпанными волосами, с покрасневшими глазами и бледным лицом, но в этих глазах теперь появилось нечто новое — не страх, а тихая решимость.

Алисия знала, что теперь её жизнь никогда не будет прежней. Густаво отнял у неё многое, но не всё. Он не сломал её до конца, и в этом заключалась её маленькая победа.

Алисия долго стояла перед зеркалом, не сводя глаз с отражения. Она чувствовала боль в каждом сантиметре своего тела, но эта боль уже не парализовала её. Теперь она была напоминанием о том, что с ней произошло, и о том, что она всё ещё жива. Казалось, что прошла вечность с тех пор, как она вошла в эту комнату, но что-то изменилось в её восприятии времени. Теперь оно текло медленно, будто издеваясь над ней, позволяя заново переживать каждый момент.

Она провела рукой по волосам, ощущая, как её пальцы дрожат. Одна прядь запуталась в тонком ожерелье на шее — подарок матери, последнее, что связывало её с той жизнью, которую она потеряла. Алисия взяла цепочку в руку, сжала её, словно это могло вернуть её силу, её волю. Она должна была выбраться отсюда. В этом не было сомнений.

Шаги за дверью заставили её вздрогнуть. Сердце тут же замерло, а затем забилось в бешеном ритме, но когда дверь приоткрылась, это был не Густаво. В комнату осторожно вошла служанка, молодая девушка, лет на несколько старше самой Алисии.

Служанка вошла в комнату бесшумно, словно боялась потревожить напряжённую тишину, окутавшую Алисию. Она ничего не сказала, лишь быстрым взглядом окинула её фигуру, всё ещё дрожащую от недавнего ужаса. В её движениях не было ни сочувствия, ни вопросов — только спокойная деловитость. Она принесла таз с водой и мягкую ткань, аккуратно опустила его на стол и тихо подошла к Алисии.

Алисия не сказала ни слова, но её тело словно инстинктивно подчинилось — она позволила служанке помочь ей умыться. Прохладная вода касалась её кожи, смывая не только грязь и следы слёз, но и часть того страха, который сковал её. Это было едва заметное облегчение, но в нём было что-то утешительное, почти человеческое. Служанка так же молча помогла ей переодеться в чистое платье, движения её рук были быстрыми и отточенными, без лишних прикосновений.

Когда работа была закончена, служанка тихо отошла в сторону, уступая место стражнику, который, не стучась, вошёл в комнату. Его присутствие было мрачным, как и сама атмосфера в особняке. Он не произнёс ни слова, просто жестом указал на дверь, давая понять, что пора возвращаться в её покои.

Алисия послушно последовала за ним, не выражая никакого сопротивления, но внутри неё происходило нечто иное. Пока они шли по длинным, тёмным коридорам, её мысли вертелись вокруг одного — что она должна сделать дальше. Страх, который так сильно сковывал её ранее, теперь трансформировался в нечто более контролируемое. Она понимала, что путь к свободе будет долгим, и ей нужно не просто ждать помощи, но действовать самой.

Её решение было тихим, но твёрдым. Она поняла, что бежать сейчас, когда всё внимание сосредоточено на ней, было бы безумно. Но у неё был план. Алисия решила узнать больше о Густаво, о его слабостях и прошлом. Понять, что сделало его таким жестоким человеком. Она знала, что если сможет подобраться ближе, вызвать у него доверие, это откроет для неё больше возможностей для побега.

"Он думает, что сломал меня", — думала она, идя рядом со стражником. "Но я буду рядом, буду играть по его правилам, пока не найду способ вырваться."

Вернувшись в свои покои, она медленно села на край кровати, мысли продолжали крутиться в голове. Если Густаво считал, что она подчинится, то это была её самая большая возможность. Она сделает вид, что приняла свою участь, что готова стать его послушной женой. Но в её сердце уже зародился план. Она станет тенью, близкой к нему, и это станет её главным оружием.

Алисия не могла сомкнуть глаз всю ночь. Она лежала на холодной кровати, её тело было уставшим, но мысли были слишком бурными, чтобы дать ей покой. Каждый раз, как она пыталась закрыть глаза, перед ней вставало лицо Густаво — его холодные серые глаза, полные презрения, и его жёсткие прикосновения, оставившие на её коже ощущение тяжести. Её разум снова и снова возвращался к тому моменту, когда он заставил её почувствовать себя беспомощной. Но больше всего её пугала не сама сила его физической власти, а его контроль над её жизнью. Он мог приказать, и никто бы не пришёл на помощь. Она была его пленницей, и это осознание давило на неё, как тяжёлый груз, не давая дышать.

Когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь оконные занавески, Алисия медленно поднялась с постели. Её ноги были ватными, но она заставила себя подойти к окну. Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого. Она всегда любила рассветы, но этот рассвет казался ей особенно далёким и холодным. Алисия стояла и смотрела, как новый день медленно вступает в свои права, но внутри неё не было никакого покоя. Её сердце всё ещё было переполнено тревогой и неуверенностью.

Вскоре дверь открылась, и в комнату вошла та же служанка, что помогала ей накануне. Её взгляд был всё так же тих и вежлив, но в этот раз она задержала его на Алисии дольше обычного.

— Вы не спали, госпожа, — осторожно заметила она, открывая шкаф с одеждой.

Алисия кивнула, пытаясь скрыть свою усталость. Она не хотела показывать слабость, даже перед служанкой.

— Не было сна, — тихо ответила она, её голос звучал приглушённо.

Служанка не стала задавать больше вопросов. Она принесла роскошное платье, мягко переливавшееся в утреннем свете. Его ткани были тяжёлыми и богатыми, украшены мелкой вышивкой и золотыми нитями. Это было платье, достойное жены влиятельного человека. Алисия, не сопротивляясь, позволила служанке переодеть её, хотя ткань платья показалась ей почти невыносимо тяжёлой на уставшем теле. Когда работа была закончена, служанка сделала шаг назад и тихо произнесла:

— Господин Густаво ожидает вас на завтрак.

Эти слова прозвучали как приговор. Алисия сжала губы и кивнула. Она знала, что ей придётся идти — встречаться с ним лицом к лицу после всего, что произошло. Но у неё был план, и теперь она должна была начать действовать. Алисия заставила себя собраться, спрятать эмоции глубоко внутри и направилась за служанкой, следуя за ней по длинным коридорам.

Каждый шаг по холодному каменному полу отдавался эхом в её душе, но она держалась. Служанка вела её к просторной столовой, и по мере того, как они приближались, сердце Алисии билось всё сильнее. Наконец они достигли тяжёлых дубовых дверей, и служанка тихо распахнула их, пропуская Алисию вперёд.

В столовой стоял длинный стол, застеленный белоснежной скатертью. Густаво сидел на одном конце, его поза была расслабленной, но в его взгляде было что-то тревожное, как у хищника, выжидающего свою добычу. Алисия сделала глубокий вдох и, не показывая своих чувств, подошла к столу и села напротив него.

Тишина повисла в воздухе, и только звуки приборов нарушали её, когда слуги начали подавать завтрак. Густаво начал трапезу первым, и Алисия, чтобы не вызывать подозрений, взяла в руки вилку и тоже начала есть, хотя куски пищи казались ей тяжёлыми и безвкусными. Её желудок был сжат от напряжения, но она заставила себя проглотить несколько кусочков.

Прошло несколько минут молчания, прежде чем Густаво решил нарушить тишину.

— Ожерелье, — произнёс он спокойно, но его голос был наполнен скрытым интересом. — Откуда оно у тебя? Я заметил его ещё в первый день.

Алисия почувствовала, как внутри неё что-то замерло. Ожерелье было последним напоминанием о её матери, о той жизни, которую она потеряла. Этот вопрос Густаво был как вторжение в её личный мир, и всё её существо сопротивлялось желанию отвечать ему. Но она знала, что ради плана, ради будущего побега, ей нужно было завоевать его доверие.

Она опустила взгляд на тарелку, делая вид, что это просто формальность, и тихо ответила:

— Это было мамино. Она оставила его мне перед смертью.

Её голос был ровным, но внутри Алисия с трудом сдерживала гнев. Этот человек не заслуживал знать её боль, её воспоминания. Но она знала, что каждое слово — часть её игры. Она заставит его поверить, что она открывается перед ним, что она становится ближе.

Густаво не ответил сразу. Он продолжал смотреть на неё, его взгляд был задумчивым, словно он пытался прочесть её мысли. Алисия чувствовала его пристальное внимание, но не подняла глаз. Она сосредоточилась на трапезе, продолжая есть, как будто ничего не произошло, будто это был обычный разговор за завтраком.

"Я должна играть по его правилам, — напомнила она себе. — Но скоро я изменю их."

Густаво, видимо удовлетворённый её ответом, продолжил есть. Тишина вновь заполнила комнату, но теперь она казалась Алисии менее тяжёлой. Она знала, что сделала первый шаг. Теперь ей оставалось ждать момента, когда она сможет приблизиться к нему ещё больше и узнать всё, что ей нужно для своего спасения.