8.2

Человеку непосвящённому устройство книжного зала могло показаться довольно простым. Сквозная шахта в центре, высотой во все четыре яруса, а по периметру – нормальные этажи, куда можно было подняться и углубиться. Иллюзия сплошной стены из книг была обманчивой: на самом деле зал напоминал апельсин с вынутой сердцевиной, разрезанный в продольной плоскости на множество слоёв. На каждом уровне в «дольки» из центра вели узкие незаметные проходы, открывавшие доступ к новым книжным секциям – пространство использовалось с умом. Но нужно было быть знакомым с Западной цитаделью очень хорошо, чтобы понимать: глубина «долек» изнутри кое-где не соответствовала размерам зала снаружи, даже с учётом внутренней (теперь уже внешней) винтовой лестницы.

Пробравшись между стеллажами, Эрхэ-Линн остановился у неприметного участка голой стены и приложил руку к живому камню в одному ему известном месте. Ключ в ладони тут же проснулся и засиял, открывая замок, после чего проход можно было творить как обычно. Эрхэ-Линн шагнул внутрь – и стена сомкнулась у него за спиной.

Скрытая часть хранилища представляла собой цепочку сообщающихся комнат, замыкающуюся в круг. По обе стороны от единственного входа располагались две читальни, а дальше всё было занято ценным тайным содержимым; конечно, ценность его сильно снизилась с отделением башни от мира, а тайным – по крайней мере для Эрхэ-Линна – оно перестало быть, как только он научился подделывать печати рангов, определявшие доступ. Сейчас во всём огромном хранилище оставался всего один тайник, который он до сих пор не мог вскрыть. Иногда это раздражало его больше, иногда – меньше. Сегодня его мысли были заняты совсем другим, поэтому капсулу в третьей комнате справа он не удостоил даже взглядом, прошагав дальше.

Отклонение в работе малого солнца, лежащее в основе нестабильного кокона, озадачивало исследователей на протяжении веков. Механизм успели неплохо изучить, но причина продолжала оставаться загадкой. Все сходились во мнении, что это – лишь одно из проявлений более масштабного и куда более пугающего процесса, происходящего с человечеством, в результате которого солнцепричастным предстоит однажды полностью исчезнуть с лица земли. Яснейшие умы каждого поколения пытались понять, как его замедлить. Безрезультатно.

Как бы там ни было, за появление данной конкретной болезни на белом свете Эрхэ-Линн нёс не больше ответственности, чем за цвет собственных волос. Но в том, что заболела Тми-Стах и ещё с десяток детей, чьи родители имели несчастье находиться в Тавирэнди одним пасмурным осенним днём 1369 года эры Разделения – в этом он, оказывается, был виновен лично.

«О чём вы только думали?!» – кричал Стах через разделявшие их несколько шагов, как кричали раньше многие другие, и снова – как и тогда – ему нечего было сказать. О чём они думали? Лем, понятное дело, не думал ни о чём, кроме змей. Ну а он, Эрхэ-Линн, не думал ни о чём, кроме Лема.

Уже потом, имея в своём распоряжении всё время мира, он прокручивал события в голове, спрашивая себя: что он мог сделать иначе? Во-первых и в главных, он мог сделать коррекцию, как поступил бы на его месте любой нормальный человек. Когда стало ясно, что он не справляется со своими чувствами сам, он должен был пойти в храм, обратиться к Поклоняющемуся и выйти из увенчанных солнцем ворот уравновешенной личностью, не склонной попирать закон и порядок только ради того, чтобы постоянно маячить кое у кого перед глазами. Лем был гениален во многих вещах, не говоря уже о подвластной ему чистой силе, но без Эрхэ-Линна – без его памяти, без знаний, добытых им, без его готовности в решающий момент рискнуть жизнью – он бы никогда не создал и не запустил свой круг.

Даже сама эта его навязчивая идея... Если бы ещё в детстве Лему было не с кем её разделить, поделиться переживаниями, не у кого получить пусть молчаливое, но одобрение – возможно, она бы не оформилась в конкретные действия и не обернулась в итоге катастрофой.

Например, когда Лем впервые рассказал ему про свои сны. Дело было в разгар лета – тогда после школы они бегали всей компанией на речку (не Тхорсу, а маленький приток, впадавший в неё к востоку от города, где на мелководье можно было плескаться и пускать камни по воде), но Лем в тот день со всеми не пошёл, сославшись на какие-то дела. В глазах Эрхэ-Линна ценность речки моментально упала до нуля, он сходил для приличия, но потом вернулся обратно в цитадель, и в результате кажущихся – но только кажущихся! – бесцельными шатаний нашёл Лема в тихом дворике на скамейке между фруктовых кустов.

Он подошёл и молча присел рядом. В тени под стеной, куда не доставало знойное солнце, было почти прохладно в этот послеполуденный час. Одинокий сверчок, прятавшийся где-то в кадушке, то замолкал, то принимался голосить с удвоенной силой.

– Мама водила меня в храм, – сказал Лем, хотя Эрхэ-Линн ни о чём не спрашивал. – Потому что мне приснился сон. Она волнуется.

Понятное дело, подумал Эрхэ-Линн. Все знали, даже дети, что сны – признак суетливого ума. Вообще они мало кому снились, взрослых почти не беспокоили, но у детей, бывало, случались, и тогда родители в спешке тащили их на проверку, опасаясь отклонений. С высоты своего нынешнего опыта Эрхэ-Линн мог бы кое-что рассказать себе-маленькому – и Лему заодно – про сны, про открываемые ими удивительные возможности и таящиеся в них скрытые опасности, но тогда ему было десять. Рядом сидел его лучший – единственный – друг, и не было в мире ничего важнее этой дружбы. Поэтому Эрхэ-Линн сказал:

– Моей маме не нравится, что я рисую. Но если рисовать, когда её нет дома, а потом прятать рисунки между страницами учебников, она не видит и не расстраивается.

Лем, до того непривычно грустный, разом повеселел.

– Мне вообще-то они и раньше снились, но я не говорил – и впредь не буду. Ты прав, зачем расстраивать мам? Поклоняющийся сказал, что всё пока в порядке, нужно понаблюдать... А знаешь, что мне снится? – заговорщически прошептал он, придвинувшись ближе.

– Огненные змеи? – предположил Эрхэ-Линн.

Лем расплылся в улыбке. Собственная предсказуемость не была для него секретом, но он хорошо понимал, что перед ним – единственный человек, которого она не раздражает, который никогда не будет смеяться и упрекать, с которым можно позволить себе полную откровенность.

– Не змеи, а змей! Всегда один и тот же – жёлто-оранжевый, семиструйный, это Рра, точно тебе говорю! Только струи у него стоят не равномерно, как обычно на картинках, а вот так, – он растопырил пальцы над головой, – три в центре, и сбоку ещё по две. Ты мне потом нарисуешь правильно, да?

Конечно же Эрхэ-Линн нарисовал, и прилежно слушал пересказы снов, потому что сны начали сниться Лему регулярно – а потом, когда стало ясно, что это – единственный способ узнать то, что ему не терпелось узнать – снабжал инструкциями и тренировался с ним в меру своих ограниченных сил, пока Лем не стал мастером, каких Светлые земли не видели много тысячелетий. В полной тайне ото всех, не задумываясь о последствиях. Если бы Эрхэ-Линн мог прожить жизнь заново, зная то, что знает сейчас – да, он действовал бы иначе, но тогда? Исключено. Чувства страшны тем, что подкрадываются незаметно и порабощают полностью – так, что когда ты их осознал, уже ничего не можешь поделать и не в состоянии принимать верные решения.

Поэтому теперь на его совести потерянные жизни и искалеченные судьбы – включая судьбу шестнадцатилетней девочки по имени Тми-Стах.

Дойдя до склада растительных образцов, Эрхэ-Линн огляделся по сторонам. Куда же он засунул клубни фахсы? Он был в отвратительном настроении, когда его эксперименты с ней не увенчались успехом, поэтому память, обычно надёжная, не сразу подбросила картинку. Ах, да. Третий ящик в десятом ряду.

Польза от знакомства с эмерийским шпионом, порядком разозлившим его во время последней встречи, была: комплекс дыхательных упражнений (в Амарате вообще не использовавшихся), несколько советов из области архитектуры, и рецепт настойки. Часть растений из списка ингредиентов произрастала на землях Содружества, и семена их хранились в башне – с ними всё было легко. Другие требовалось добывать снаружи, и тут Эрхэ-Линн впервые оценил колоссальные новые возможности, которыми Дэй – самим фактом своего появления – облагодетельствовал его маленький замкнутый мирок. Дэй мог принести в башню что угодно, и что угодно вынести из неё. Какие это открывало горизонты...

Но думать о далёких горизонтах было недосуг. В последние дни Эрхэ-Линн ловил себя на том, что вновь остро ощущает время – это одновременно и радовало, и огорчало его. В безвременьи нет желаний, целей и планов, но нет и спешки, и ожиданий, и сожалений... Он решил сосредоточиться на целях, задвинув остальное в дальний угол сознания. Сейчас ему нужна была эта настойка, и чтобы её получить – приходилось импровизировать.

Потому что не все искомые растения росли на землях Амарата. Некоторым можно было подобрать близкие аналоги – например, эмерийский навиарсак хорошо заменялся на приречник остролистый, и Дэй его всё-таки нашёл (после того, как Эрхэ-Линн глянул в зеркало и сказал точно, под каким валуном смотреть). Но это не решало проблему деревьев – деревья Великого леса росли только там и больше нигде. Их семена отказывались проклёвываться в кадушке в соседнем городе, в роще у ближайшей деревни, не говоря уже о местах за тридевять земель; гиганты принадлежали лесу, и, если они были кому-то за чем-то нужны – к ним следовало отправляться лично. В рецепте использовались их кора, шишки, и свежая хвоя в качестве главных действующих компонентов.

Самым простым решением было бы поехать в Эмерию, купить у обитателей леса готовую настойку и привезти в Амарат. Эту нехитрую мысль, вероятно, можно было донести до Стаха и Миу-Вирр – в конце концов, речь шла о здоровье и благополучии их дочери – но не до нынешнего Освещающего, не до Совета Домов, не до тех, кто управляет границей. Отношения между государствами мало волновали Эрхэ-Линна, но то, что от границы больше вреда, чем пользы, ему стало понятно давно, ещё до того, как он со скуки начал подглядывать за соседями и обнаружил, что у них есть, чему поучиться.

В отсутствие простых путей он решил, по некотором размышлении, обратиться вновь к клубням фахсы. Странное растение эта озёрная лилия. Корни – сильнейший яд, листья и стебли успокаивают, а цветы – бодрят (хотя в основном их обрывали безо всякой пользы в Солнцепраздник). Эрхэ-Линн хотел смешать листья с цветами в надежде хотя бы отчасти воспроизвести эффект, который оказывали деревья в Великом лесу: расслабления и оживления одновременно. Конечно, для начала фахсу требовалось вырастить, и для этого нужны были клубни. Хорошо, что он не всё тогда бросил в печку.

У выхода его внимание привлёк доносившийся со стороны зала шум. Дэй, казалось, с каждым разом появляется всё раньше, хотя как это ему удавалось в древодень, было совершенно непонятно – занятия в школе заканчивались по расписанию. Эрхэ-Линн сделал несколько шагов вперёд, а потом вдруг вспомнил, что произошло за просушкой бумаги (и потом в кладовке, где он нарочно задел его руку своей, уже для проверки, морально приготовившись) – и свернул в сторону второй винтовой лестницы. Где-то на третьем ярусе среди прочего барахла валялись перчатки. Он в самом деле не думал, что эта деталь одежды ещё когда-нибудь ему понадобится: одиночество избавляло от необходимости соблюдать приличия, присутствие рядом ребёнка – в общем, тоже. Но теперь дело было не в приличиях, а в элементарном удобстве. Лучше носить перчатки, чем шарахаться, ронять вещи, и уклоняться потом от неизбежных вопросов, на которые у него самого ответов нет. Он давно уже не был полновластным хозяином собственного тела. Теперь тело решило преподнести ему ещё один сюрприз. Почему? Змей его знает. Всё, что он может сделать – это надеть перчатки и надеяться, что их будет достаточно.