Глава 2.1

На пятую ночь периода Летнего сна из отражения Пяти лун, отпечатавшемся на краю одеяния Шин-Рунэ́, опущенного в водную пучину, в тишине рождается Мин-уэ́ — бог чувственности, соблазнения, музыки и морских глубин.

Он пытается соблазнить Туманную богиню, однако та даже во сне даёт ему отпор.

После полного пробуждения всех богов и богинь Мин-уэ занимает северную часть Палат святости и превращает свои покои в остров, окружённый морем.

Там он проводит первые столетия и пишет множество поэм и песен, главным символом которых являются цветы серебреоблачника — единственного дерева, прижившегося на острове.

Близким другом властителя морей становится бог мудрости, знаний и письменности Сун Амóн, и Мин-уэ посвящает ему большинство текстов о дружбе, любви и преданности.

7 лет назад

О родине своей матери, городе Вальдóрте, Агата практически ничего не знала.

Запас имеющихся у неё сведений ограничивался краткой историей и местонахождением города. Он располагался на западе Тарны, в окружении дремучего леса и невидимого барьера, воздвигнутого Пятью прославленными богами в результате конфликта с вальдортцами, приплывшими из-за моря. Долгие столетия барьер не позволял горожанам выбираться в другие уголки Тарны, однако не защищал от пришельцев снаружи, поэтому у вальдортцев была возможность вести торговлю и заключать браки с тарнийцами.

Матери Агаты повезло выбраться из вальдортского заточения, но отец никогда не рассказывал о том, как они познакомились, поженились и решили завести ребёнка, изначально обречённого на тяжёлое существование: выходцы из Вальдорта отличались внешне от коренных обитателей пяти стран, и их необычные черты неизменно вызывали у окружающих настороженность и неприязнь. От матери, насколько можно было судить по единственному портрету, Агате и достались большие лиловые глаза, пухлые губы, россыпь родинок на лице и редкое для Аньди́, где она жила, имя.

Портрет Агата увезла с собой в Ко́ман, столицу Лава́до, хотя и сама не знала зачем. Наверное, в глубине души она надеялась, что изображение матери каким-то образом свяжет её с отцом, пропавшим вскоре после её семнадцатого дня рождения. Эта версия не выдерживала никакой критики, но других вариантов отыскать его у неё уже не осталось.

Именно из-за отца она и оказалась в Комане — царстве солнца, кирпичных улочек, цитрусовых деревьев и полураздетых местных жителей. Всё это, в отличие от мрачных заснеженных деревушек Аньди, было ей чуждо. Впрочем, особо удручающим Агата считала то, что Коман зарос огненным пальцем — растением с ароматной бордовой пыльцой, на которое, как оказалось, у неё была сильная аллергия, снять симптомы которой удавалось лишь вкуснейшим команским вином.

Спустя несколько дней пьянства, связанного, в первую очередь, не с аллергией, а с пропажей отца, Агата успела позабыть, считается ли подобный метод лечения шуткой или всё же истиной; однако факт того, что от вина ей становилось гораздо легче жить, оставался неоспоримым.

Жара в комнате, которую она снимала, стояла невыносимая. Подойдя к окну, Агата задёрнула тонкую желтоватую штору и обмахнулась попавшимся под руку листом бумаги. В углу жужжала запутавшаяся в паутине муха. Пахло пылью, потом, скисшим вином и кровью: тяжёлые запах поднимался от липкого пятна на полу, оставшегося там после того, как Агата, ведомая приступом неоправданного гнева, опрокинула бокал и разбила его ладонью.

Вытирать пятно она не собиралась: после четырёх лет путешествий состояние окружающих вещей её абсолютно не волновало.

Не говоря уже о самой себе.

Безумие перешло к ней от отца. Только если Агата ограничивалась редкими вспышками ярости, он был одержим идеей найти некий кристалл, обладающий силой, неподвластной даже богам. Агата мало что знала об этом, да и вникать в отцовские планы не хотела, потому что не могла поверить в то, что он, выдающийся учёный, бывший профессор университета Анэ́нх-Бухари́ и человек с холодным разумом, посвятил жизнь поиску мифического кристалла.

Сама она, также отучившись в университете, считала существование подобного артефакта полной бессмыслицей, ересью и наглой ложью, однако прислушиваться к её мнению отец не стал. Их споры о кристалле закончились тем, что он отправился в очередную одиночную экспедицию, а Агата, спустя какое-то время поняв, что случилась беда, решила его найти, несмотря на то что испытывала к нему искреннюю ненависть. Что-то потустороннее заставляло её сделать это, днями и ночами докучая ей шёпотом и малопонятными видениями, подталкивало к действиям, и ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться, чтобы отвоевать право на спокойную жизнь.

Единственной подсказкой об отцовском маршруте были его дневники, которые и привели Агату в Коман. От наигранной людской приветливости и пылкого зноя её тошнило. Хотелось уехать прочь, но для этого сначала следовало расшифровать уравнения из дневников, в которых хранилась тайна о следующей остановке; а чтобы справиться с этим, нужно было перестать пить, а отказаться от вина Агата не могла. Она ощущала себя так, словно попала под землю, туда, где в вечных муках горел Падший бог Хан: время там, согласно легендам, шло по кругу — как и здесь, в душной съёмной комнате.

Агата снова приблизилась к столу и, выдвинув ящик, вытащила дневник отца — большую книгу записей с пожелтевшими страницами, изученную ею вдоль и поперёк. С обычными записями проблем не возникало: отец писал их на выдуманном языке, которому научил и Агату; а вот цифры, геометрические символы и непонятные крючки вызывали у неё, специалистки в древней прозе и ритуалистике, головную боль.

Равно как и письма, лежащие в этой же самой книге. Она не отправила их, потому что знала, что не получит ответа: юноша из Тарны, так страстно просивший послать ему весточку, ни разу ещё не дал о себе знать, но писать ему Агата не переставала. Как они и договаривались, в качестве адреса она указывала дом старушки с соседней улицы: признаваться ревнивому отцу в общении с молодым человеком было попросту опасно, а договориться с жаждущей общения соседкой особого труда не составляло.

Но это всё оказалось зря.

Живот схватило, и неприятное ощущение напомнило о том, что в желудке не было ничего съедобного со вчерашнего утра. Агата легкомысленно проигнорировала понятный сигнал своего тела: она бы охотнее спрыгнула с самой высокой вершины Аньди, чем съела команскую рыбу с инжиром и базиликом или ослиное сердце, тушёное с абрикосами, гранатами и лимонной травой.

Очередной прилив дурноты, на этот раз сжавший горло, заставил её крепко зажмуриться и зажать рот ладонью. Одна мысль о еде вызывала отвращение, чего нельзя было сказать о вине. Лавадо по праву считалось родиной этого напитка: здесь продавали белое, красное, золотистое и розовое вино, а также корично-апельсиновую смесь под названием «Зелёная семёрка», известную во всех пяти странах благодаря кисловатой сладости и освежающим мелким льдинкам.

Ради этого можно было выйти из дома прямо в обжигающие объятия полуденного солнца. Сменив рубашку, Агата закатала широкие штанины до колена и спустилась на улицу. Одежда моментально облепила вспотевшую кожу, а гул преследующих её назойливых насекомых звучал так же громко, как и голоса проходящих мимо людей.

Таверна, где подавали «Зелёную семёрку», располагалась в одном из восточных районов Комана. Агата заняла стол в дальнем углу и с трудом выдавила из себя улыбку, адресованную подошедшему к ней слуге. Перед глазами с издёвкой плясали отцовские уравнения, никак не желающие складываться в чёткую картину, и у неё никак не получалось сфокусировать взгляд на маленьком морщинистом лице.

— Десять рун за всё, — проскрипело землисто-серое пятно, и Агата, вздрогнув, выбросила на стол крупную золотую монету.

Четыре кубка «Зелёной семёрки» и бутылка розового вина приглушили зудящее чувство голода, но не справились со щекочущим череп изнутри шёпотом, который снова говорил что-то про отца, кристалл и необходимость отыскать их, пока не стало поздно.

— Я знаю, — прошипела Агата, отодвинув стул. — Знаю! Заткнись!

Молодой команец, сидящий за соседним столом, обеспокоенно осведомился о её самочувствии. Ничего не ответив, Агата нетвёрдой походкой направилась к выходу.

В Лавадо темнело рано и быстро: солнце, обычно поднимающееся в четыре утра, шло на покой во второй половине дня. Сумерки окутали город, как плотный туман, и за считаные минуты преобразовались в непроглядный мрак. Единственным источником света были тонконогие фонари, раскиданные тут и там по главным улицам; в переулках же царила кромешная мгла.

Агате приходилось передвигаться на ощупь, хватаясь за шершавые кирпичные стены. После пятого поворота она осознала, что идёт не туда, куда нужно: дом, в котором она снимала комнату, находился не так уж и далеко от таверны и привлекал внимание нелепой угловатостью даже в темноте, — но ничего похожего поблизости и в помине не было.

— Этого ещё не хватало...

Агата с опаской оглянулась. Ей предстояло сделать непростой выбор: или вернуться туда, где теоретически находилась таверна, и заплутать ещё больше, или сесть посреди улицы и ждать спасительного рассвета, ожидая, что в любой момент из-за угла выскочит развратный пьяница, убийца или ещё кто похуже.

«Вутхи, например».

— Ну уж нет, — сказала Агата вслух. — Одного раза мне хватило!

Сделав ещё несколько осторожных шагов, она прислушалась к тишине и рванула вперёд. Улица неожиданно сузилась, потом запетляла в разные стороны и окончилась глухой стеной. Из закрытого решёткой окна, расположенного посередине стены, лился мягкий свечной свет.

— Эй, есть там кто? — крикнула Агата, когда за прутьями показался чёрный силуэт. — Мне нужна помощь!

Её слова прозвучали так жалобно, что она моментально возненавидела саму себя. Ту часть личности, которая и шагу не могла ступить без чужой помощи, в ней много лет пытался взрастить отец — по большей части безуспешно, ведь в результате она научилась лишь правильно подстраиваться под его настроение и изображать такую дочь, какую он всегда и хотел видеть.

На мгновение в окне мелькнуло смуглое лицо.

— Полезай. Если доберёшься — поговорим.

В обычный день Агата вряд ли бы согласилась на подобное предложение, но наступающая со спины тьма уже дышала ей в затылок, и она недолго думая подтянулась, зацепившись пальцами за выступающие кирпичи. Носок сапога встал в выемку в стене, после — ещё в одну, и уже спустя пять минут Агата, крепко обхватив ладонями толстые прутья, заглядывала в комнату, освещённую множеством догорающих свечей.

Высокая мускулистая женщина с лысой головой повернулась к незваной гостье, окинула её цепким взглядом и сложила руки на груди. Каждое движение сопровождалось тяжёлым позвякиванием: руки и ноги незнакомки были закованы в толстые, волочащиеся по полу цепи.

— Ну и? Чем помочь?

Агата посмотрела на испачкавшую её пальцы ржавчину.

— Можно как-то попасть внутрь? Я долго так не простою...

— Да уж. — Женщина хмыкнула. — Вином от тебя несёт будь здоров, даже отсюда чую. Попасть сюда никак нельзя, но ты выглядишь как та, кто хорошо умеет управляться с тха. Может, сама найдёшь способ?

Агате не нравилась ситуация, в которой она оказалась из-за абсурдного страха перед вечерней тьмой, да ещё и неприязнь к жителям Лавадо давала о себе знать пуще обычного, тревожно зудя между рёбер, но, несмотря на это, колебаться она не стала.

В груди зашумело море. Тело, охваченное хмелем, начало крениться назад, но чуткая тха среагировала быстрее. Кожа, кровь, мышцы и кости стали единым целым — прозрачной водой, в которой загадочно отражалось мерцание свечного света, и пролились в щель между прутьями. Вода тонкими ручейками сползла по стене и собралась в лужицу на голом каменном полу.

Агате хватило полминуты, чтобы вернуть себе тело. Поднявшись, она торжествующе взглянула на женщину. В полумраке её лицо с выразительными волевыми чертами было похоже на львиную морду, а в светлых глазах застыла острая настороженность.

— Здорово. — Заключённая отошла в сторону и потянула за собой цепи. — Много тренировалась?

— Бывало, — ответила Агата. — Я училась в Анэнх-Бухари, а Лэйва́н — не такое уж и безопасное место, как многие думают.

— О, так ты учёная! А я вот наукам не обучена. — Женщина села на край железной койки. — Нам, рабам, знания недоступны.

— Не сомневаюсь.

Агата опустилась на пол и пошевелила лопатками, чтобы расправить прилипшую к вспотевшей спине рубашку. Приятное действие «Зелёной семёрки» улетучилось, и теперь она ощущала только его пагубное влияние: голова раскалывалась, во рту пересохло, в животе разыгралась буря.

Привычным движением Агата достала из поясной сумки льняной мешочек, вытряхнула на ладонь пару пилюль цвета болотной тины, пахнущих сыростью и солью, и забросила их в рот. Крупные шершавые пилюли кое-как прошли через сухое горло, наверняка оставив на нём царапины. Выждав мгновение, пленница понимающе сказала:

— Аньдийский сушёный ока́рд, да? Многие из нас принимают его перед боями, чтобы уменьшить боль. Не боишься?

Агата помедлила. Конечно, она боялась. Боялась окарда и последствий его употребления, а также собственного неистового желания глотать эти чёртовы пилюли, но признаваться в этом первой встречной не собиралась.

— Уже нечего бояться, — соврала она. — А о каких боях ты говорила?

Женщина усмехнулась.

— Интересно стало?

— Пытаюсь найти тему для разговора. Тебе наверняка нужна компания, а мне — задержаться здесь до рассвета, поэтому нам определённо стоит о чём-то поговорить...

— Меня зовут О́ръя, — представилась собеседница. — А тебя, милая, занесло в святая святых Комана — дом рабов клана Золотых полей, единственной знатной семьи в Лавадо, которая держит под контролем даже самого императора. Эта самая знатная семья однажды поняла, что наслаждаться вином и сытной пищей — слишком скучно, и решила выращивать из сирот рабов для кровавых схваток. Меня, например, нашли на юге страны тридцать лет назад, и с тех пор всё, что я знаю — это цепи и бесконечные стычки.

Её рассказ не удивил Агату. Она сама происходила из побочной ветви аньдийского клана Водоворотов и штормовых ветров и не понаслышке знала о том, как любят развлекаться многие клановые. Рабство и «представления», устраиваемые рабами, входили в список тех забав, которые можно было даже назвать общепринятыми.

— Все кланы скрывают ненормальные семейные пристрастия. Мне жаль, что с тобой это произошло, но...

— Не стоит. — Оръя махнула ладонью. — Мне и не нужна жалость. Просто хочу тебя предупредить, что уходить тебе нужно сейчас, потому что на рассвете меня поведут на очередной бой. Если тебя кто-то здесь увидит, поверь... Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Понимаю, — кивнула Агата. — Дело в том, что я немного... опасаюсь темноты. Здесь, в Комане, она страшнее, чем в аньдийских горах.

Оръя хмыкнула.

— Ужас следует испытывать перед тем, что в Комане происходит днём. Ночь — это единственное время, когда можно спокойно жить.

— Возможно. Но мне так не кажется.

Агата проглотила ещё две пилюли окарда. По венам разлился мягкий, как бархат, жар. Боль в груди притупилось, тело стало лёгким. Казалось, что она не сидит в душной камере, а плавает по ней, разрезая собой плотный, чуть ли не плавящийся воздух.

Вдруг что-то толкнуло её в спину, и она, сама того не желая, сказала:

— Говоришь, утром будет бой? Я могу на это посмотреть?

— Зачем? — изумилась Оръя. — Тебе больше нечем заняться?

— Куда нужно идти? — повторила Агата, отчеканив каждое слово. — Считай, что я всего-навсего глупая иностранка, которая умирает от любопытства.

На самом деле любоваться кровавыми столкновениями рабов она не хотела. И влезать в преступные увеселения чужого клана — тоже. Но то самое назойливое, ворочающееся в затылке чувство, что отправило её на поиски отца, подсказывало, что ей нужно там оказаться.

Или это было действие окарда? Агата не знала. Однако и противиться не хотела: сил на возражения даже собственным, пусть и странным, ощущениям у неё уже не осталось.

— Ну хорошо, — согласилась Оръя. — Придёшь сюда, но к главным воротам. Пропускное слово на завтрашний день — падаль. Назовёшь его и попадёшь на арену. Начало в десять. Считается, что утром ярость бойцов находится на пике. — Она усмехнулась. — А потом на пике оказываются проигравшие, если им не выпадает честь умереть во время боя.

— Так ты всегда побеждаешь?

Женщина подпёрла щёку кулаком.

— К счастью. Я хочу жить и жить, чтобы показать клановым, что они никогда не смогут заставить мою силу воли пошатнуться.

— Ты же знаешь город, да? — нетерпеливо перебила её Агата. — Подскажешь, как добраться до улицы Маковых тюльпанов?

Оръя подсказала. Нужный дом находился не так далеко от клановой резиденции, и Агата, ощутив прилив сил, обычно появляющийся после большой дозы окарда, вскочила на ноги. Ей без труда удалось вновь схватиться за ржавые прутья и высунуть нос наружу, а затем — пролиться на землю водяным потоком. Когда шум моря в голове стих, она выпрямилась и, встряхнувшись, помахала смотрящей на неё из окна Оръе.

Ночная тьма последовала за ней. Агата, повторяя напутствия Оръи, быстро добралась до дома, но зайти в пыльный, заваленный мешками с мусором коридор не успела: путь ей преградила чья-то худощавая гибкая фигура.

По спине пробежал холодок тревоги. Медленно опустив ладонь в глубокий карман штанов, Агата коснулась рукояти складного ножа. Незнакомец, одетый в богатые голубые одежды, нападать, по всей видимости, не собирался, но его вид вызвал у неё знакомое отвращение, испуг и почему-то болезненную нежность.

Агата сделала несколько осторожных шагов назад и уставилась на струящиеся по плечам чёрные волосы, ласковые миндалевидные глаза и родинки, разбросанные по бледному лицу: одна была под правым глазом, три на левой щеке и одна на носу, чуть ниже переносицы.

Точно так же, как и у неё.

Молодой человек протянул руку, и она, отшатнувшись, резко выбросила вперёд нож. Лезвие проре́зало воздух, так и не коснувшись плоти.

Потому что впереди никого не было.

Растерянно моргнув, Агата посмотрела на то место, где стоял незнакомец, оглянулась на пустынную улицу и молниеносно вбежала в дом. Пальцы дрожали, пока она пыталась отыскать потерявшийся в сумке ключ. Тяжёлое дыхание громом разносилось по лестнице, отзываясь в тонких стенах.

Наконец замок поддался. Агата, хлопнув дверью, прижалась к ней спиной и провела рукавом по вспотевшему лбу. Очередная пилюля окарда, незамедлительно оказавшаяся у неё во рту, помогла успокоиться. Стук сердца замедлился, из груди вырвался нервный смешок.

— Юмэ́й... — едва слышно прошептал мелодичный голос, щекоткой прошедший по шее, как слабое дуновение ветра.

Агата вздрогнула. Голос, изнеможённо повторяющий одно и то же имя, звучал всякий раз, когда она перебарщивала с окардом. Происходило это довольно часто, но привыкнуть к такому потустороннему жуткому звуку у неё никак не получалось.

На всякий случай она выглянула за дверь. Лестница была пуста, в доме царила могильная тишина. За окном стрекотали насекомые, вдали завывал то ли ветер, то ли дикое животное.

«Кажется, всё-таки нужно перестать принимать окард», — устало подумала Агата, повернув ключ в замке.