Глава 9.

{Грегори}

— Стэнтон, в штаб пробрались лазутчики! — взмахиваю я тростью, указывая на мальчишек. — Предпримешь что-нибудь?

Мы смеемся.

— Аппельбаум говорил мне, каждый день их выпроваживает. Я просил не быть с ними слишком строгим. По воскресеньям велел раздавать «конфетки за пенни» у черного входа, и желающих все больше.

— Своей щедростью вы скоро будете собирать толпы оборвышей со всего Лондона. Поверь, слухи разлетаются очень быстро.

— Справимся с Божьей помощью, — скромно парирует Стэнтон.

Мой деловой партнер происходит из династии квакеров. Странные люди, эти квакеры, набожные до святости. Зато, честные, на сколько позволяют зубастые воды Лондонского Cити. Квакерский стержень чист и силен в своей вере, как могучее здоровое дерево, никакого чванства, высокомерия и напускного морализма приходских священников: они не стремятся обращать в свою религию всех и каждого, а добросовестно выполняют любое дело, за которое берутся и отдают десятину на благотворительность так же исправно, как иные прихожане пропивают ее по воскресным дням.

Квакерам запрещено служить в армии и посещать церковь. Они лишают себя самых простых человеческих радостей: не слушают музыку, не танцуют, не берут в рот ни капли спиртного и даже не курят. Остается проявлять себя на поприще предпринимательства и управления капиталами, и они в этих сферах жизни, надо сказать, достаточно часто преуспевают.

— Идем! — командует Стэнтон. — Наконец-то я смогу показать тебе нашу новую столичную контору. Мы почти закончили с обустройством, навести небольшой марафет и готово. Уже можно работать и даже проводить собрания акционеров.

— Надеюсь, ты не за этим позвал меня в такую рань! В телеграмме было сказано о важном разговоре, — вскидываю я подбородок с напускным недовольством.

— Десять утра, Пикетт! — с укором восклицает Стэнтон.

— Но из-за тебя я пропускаю завтрак у своей тетушки! — пытаюсь я оправдаться.

Стэнтон оценивает шутку энергичной улыбкой: «Повадился завтракать у любимой тетушки, а? Обрюзг, Пикетт!» — он хлопает тростью по моему слегка выпирающему животу, затянутому в атласный жилет.

Я с трудом удерживаю на языке ответную колкость. Если кому и стоит упрекать меня в изъянах, то только не Стэнтону.

Тело его ссохлось, а романтические густые кудри опали с головы, словно осенняя листва, обнажив миру поблескивающую на солнце лысину. Лишь глаза остались такими же, редкого цвета глубокой синевы.

Когда-то Сесил Стэнтон и впрямь был хорош собой. Так хорош, что после первого знакомства я ринулся спасать его еле державшееся на плаву предприятие: небольшую фабрику конфет и магазинчик чая и какао в Бирмингеме, доставшиеся от отца. Нам обоим было лишь немногим более двадцати лет, и я благодарен провидению, которое, несмотря на мою юношескую пылкость и доверчивость, не подвело меня.

Вложив в дело свое годовое содержание, назначенное покойным дедом, я погряз в бумагах и технологических процессах производства. Вместе с Сесилом мы приобрели только появившийся голландский усовершенствованный пресс для какао бобов, и стали получать в три раза больше масла за ту же себестоимость. Расширили производство, наладили сбыт. Еще отец Стэнтона трудился над получением твердого шоколада, и Сесил продолжал пытаться, но все шло прахом. Масса получалась грубой и неоднородной. Парижский шоколатье Жан-Пьер Обер, которого нам удалось привлечь в бизнес, обладая технологией конширования, наконец-то добился достойного результата. Для этого процесса требовались конш-машины с гранитными вращающимися барабанами и новый шлифовальный аппарат, и Стэнтон снова просил меня инвестировать в необходимое оборудование.

Параллельно развивался и цех карамелей, во главе которого встал итальянец Лацетти. Лацетти был не меньшим энтузиастом, чем мы. Он горел мечтой возродить рецепты Доменико Негри, своего земляка, знаменитого кондитера, державшего модную кулинарию в Лондоне в эпоху изощренного рококо. Карамельные деревья с фисташковыми листьями и слюдяные цветы - это реплики его гениальных творений.

Прошло четыре года. Рос ассортимент, открывались все новые магазинчики сладостей в городах по всей Британии. А я отошел от дел. Родня роптала, что я заделался предпринимателем, что было неприемлемо для моей фамилии. К тому же, интерес к книгам и переводам нуждался в покое и уединении... Да что лукавить! Просто Сесил женился на статной сухопарой особе, лишенной чувства юмора, завел ребятишек, как и положено квакерам, и подурнел!

Нет, я никогда и не надеялся на взаимность «совершенно правильного» Сесила. Любование-дружба, дружба-влюбленность, очищающая тело и душу от грязной тягучей боли детства. Непохожий на меня и моих праздных знакомых, скромный и работящий молодой человек, будто протягивал мне руку и помогал взойти на корму корабля из непоколебимой веры в божественную защиту всех наших совместных трудов, предоставляя мне непривычного Бога, не карающего за прегрешения и слабости, на которого я был зол за свою «испорченную» натуру и невозможность с ней совладать, а «квакерского», свободного от осуждения помощника в делах.

Но и этот оплот однажды хрустнул под грузом неудовлетворенных инстинктов. И сладкий аромат, и яркое одеяние одного богемного наглеца увлекли меня в мир бордовых занавесок, предоставивший массу возможностей для утоления моего особенного голода, но сытость лишила и всякой нежности, ибо пошлость огрубляет.

Так или иначе, со Стэнтоном я усвоил некоторые важные истины касательно бизнеса и вошел во вкус к извлечению прибыли. Осуществил большое вложение в «Лондон, Брайтон и Саус Кост», самую крупную из пятнадцати железнодорожных компаний страны. Новость и вдохновила Обера создать из шоколада паровоз. На предприятии шутили, что в следующем году мне непременно нужно инвестировать в судоходство, потому, что шоколадный пароход будет смотреться не менее эффектно.