Глава 3.

{Грегори}

Компания чинно перемещается в ресторан, но меня снова вылавливают и сепарируют: сэр Альберт приглашает к своему столу. Отказываться невежливо, тем более, что из-за его плеча с надеждой глядит пара невероятно светлых глаз, пронизанная черными бархатными зрачками.

К нашей трапезе присоединяется некий Руперт Хемминг, стародавний приятель Бентворда, так же как и он, приверженец консервативной партии. Несомненно, Бентворд наводит мосты, надеясь, что и он, и я одобрим кандидатуру его племянника при вступлении в клуб, а кто-нибудь из нас станет вторым поручителем или даже выдвигающим кандидата.

А я и не против посодействовать. Ловлю заинтересованные взгляды мальчика, поддерживаю беседу с его дядей и мистером Хеммингом, и думаю о том, что не взирая на зеленую угловатость, которая должна бы уже расправиться к двадцати годам, Спенсер — довольно занятный экземпляр, будто есть что копнуть за оболочкой. Держится уверенно и открыто, остро реагирует на сказанное и временами радостно улыбается — улыбка у него еще почти детская, чуть оттопыренная верхняя губа, подпрыгивая, выворачивается, образуя складочку под носом и обнажая розовую уздечку. Но, несмотря на блеск, прозрачные как вода, глаза продолжают обдувать холодком и уносить в поэтические дали, как если бы их хозяин болезненно отстранялся от происходящего и проживал немую драму. Меланхолия свойственна юности, особенно чувствительным натурам, сборника современных декадентских стихов достаточно, чтобы нагрузить неопытную головку тяжелыми думами о фатальной неизбежности смерти, а может, другое, и мальчишка уже пережил крах честолюбивых детских надежд? А может, банальная безответная влюбленность или влюбленность запретная?

И все же, я осмеливаюсь извлечь для себя из неполного образа маленькое откровение: не рост и не комплекция молодого человека, и даже не характер лепят из него шестнадцатилетнего юнца, в нем сквозят чистота и наивность, присущие девственности — весомый повод сделать из любого зрелого юноши несчастное создание. Ради спортивного интереса, люблю строить предположения, а затем, выводить собеседника на чистую воду, но в этот раз моя находка оказывается довольно щекотливой, и я просто решаюсь узнать о молодом человеке побольше.

— А вы, мистер Спенсер, значит, увлекаетесь театром? — задаю я вопрос, когда сэр Альберт берет паузу подлиннее.

— Да, сэр.

— Увлекается не то слово! — восклицает дядя мальчика. — Это в пятнадцать он увлекся театром с легкой руки покойного Джона Спенсера и стал участвовать в постановках клуба Гаррик, а в семнадцать его талант разглядел импресарио с Друри Лейн! Будь он неладен!

— Дядя! — пытается вмешаться Мэтью.

— И что вы думаете, Пикетт? — отмахивается от племянника сэр Альберт. — Он успешно отыграл три сезона на Друри Лейн, а в этом году его сам Ирвинг пригласил в труппу Лицеума!

— Правда, все так серьезно? — я искренне удивлен.

— Только не для моей матушки и дяди, — грустно улыбается Спенсер, — они уверены, что я позорю семью и прожигаю свою жизнь.

— Я горжусь тобой, мой мальчик, — заверяет племянника сэр Альберт Бентворд. — Ты знаешь, как я трепетно отношусь к искусству, и твой талант заслуживает того! Но актерство! Не обязательно же делать это профессионально, у нас бывает множество благотворительных вечеров, на которых можно блеснуть! Когда у леди Додс намечается концерт, вы не припомните, Хемминг?

— Сдается мне, недели через три. Я завтракаю у Додсов на днях и разузнаю у патронессы подробности, — чинно протягивает Руперт Хемминг, потряхивая седыми бакенбардами.

Мэтью тупит взор и перестает есть.

— Если бы ты лучше писал пьесы, а не играл в них! — тяжело вздыхает Бентворд. — Тоже, конечно, занятие не бог весть какое!

— Актера в клуб не примут, даже торговцев не терпят, крупных торговцев, между прочим, — произносит монотонно Хемминг, по-прежнему глядя в свою тарелку. — Кандидатуру мистера Поултера отвели, хотя он набрал достаточно подписей за пять лет.

— О том и речь, мой мальчик, о том и речь!

— А я и не хочу, мне здесь не нравится! — шипит мальчишка, бросив на меня исподлобья мимолетный пристыженный взгляд.

— После отвратительной потасовки, устроенной в бильярдной накануне, для молодежи членство и вовсе закрыто. Слышал, комитет думает пересмотреть возраст приема от тридцати лет.

— Но, мистер Хемминг, драку на ковре затеяли мистер Буль, которому перевалило за сорок, и мистер Истоф, тот еще старше! — возражаю я. — Из-за пари сможет ли лакей не дышать четыре минуты, если его голова в это время будет погружена в чашу с жидкостью! К слову, под рукой оказался столовый кларет, остатки джина и вермута. Ставки были сделаны в сто фунтов. Лакей благополучно продул, чего и следовало ожидать. Так что, членство, судя по всему, стоит открывать только после пятидесяти, мистер Хемминг.

Хемминг багровеет, мальчишка давится от смеха. Плечи его дяди мелко подрагивают в хохотке, он мотает головой: "Ну, Пикетт, и откуда вы знаете подробности? Дело же пытались замять!"

— Я полагал, что все об этом знают, сэр Альберт, но коли так, то прошу вас, больше никому!

— Бедный Истоф! У Буля, должно быть, увесистый удар! Вы, кажется, с ним в одном боксерском клубе, Пикетт?

— Да, в Клэптонском.

— А что стало с лакеем? Он утонул в вине? — интересуется юноша, беззаботно улыбаясь.

— Остался жив, но зверски пьян, впрочем, не более зверски, чем мистер Буль и мистер Истоф.

Мальчишка от меня без ума, а я и рад стараться. «Потакаю безобидной слабости коллекционировать юных поклонников», как подметил бы мой личный секретарь. К тому же, «приятно быть приятным» существу своей же породы, которую я нащупал в хрупком тельце с первого взгляда. Даже беспечное признание излишне. Хотя, мой тонкий барометр ведь может и дать маху.

— Что ж, — заключает сэр Альберт. — Совершенно неподобающее поведение, брать с этих господ пример никак нельзя. По молодости многие делают глупости, конечно, это и понятно, но в зрелости! Стыдно, стыдно! Ай-яй-яй! — мотает он снова головой, возвращаясь к трапезе. Несмотря на напускную строгость, глаза его все еще поблескивают залихватской смешинкой.

— А ты, дядя, тоже любишь устраивать пари, — осторожно вставляет Спенсер, беспрестанно поглядывая на меня.

Сэр Альберт на минуту торопеет, но после возмущенно приподнимает брови, — Так и что с того? Я всегда смиренно отдаю по долгам, а чаще-то побеждаю. Со мной спорить не любят, потому как у меня отличное чутье!

— Да, а ведь правда, — подтверждаю я, — в свое время вы выиграли у моего отца новехонькую Энциклопедию флоры и фауны мира в семнадцати томах. Она обошлась ему в семьдесят два фунта. Вашу ставку не знаю.

— Было дело! Я закладывал легкоупряжную кобылу, свежевыторгованную за семьдесят гиней.

— Весьма ликвидная ставка! — одобряю я.

— Дядя! — дергает за рукав сэра Альберта племянник, — а это случайно не та энциклопедия в Аштон плейс, которую мы с Софи любили разглядывать в детстве?

— Какая? — переспрашивает сэр Альберт. — Честно говоря, не помню.

— Цветные иллюстрации? — интересуюсь я.

— Да, очень красивые цветные рисунки, очень-очень много цветных рисунков, чуть ли не на каждой странице! — воодушевляется Спенсер.

— А переплет из бардовой кожи с золотым тиснением? Золоченые обрезы?

— Да, да! Ого, да это она!

Признаться, я несколько растроган.

— Когда ее доставили, отец позволил нам разворачивать свертки, том за томом, я был в восторге — настоящее сокровище, мечтал, как изучу ее всю, просмакую от корки до корки. Я потом очень обиделся на отца, когда он ее проиграл.

— О, мне очень жаль, Пикетт! Хотите выкупить энциклопедию обратно или, может, пари? — хитро подмигивает Бэнтворд.

— Спасибо, сэр Альберт, но дело прошлое. Я счастлив узнать, что она приносила радость, а не пылилась на полках.

Мы с пареньком обмениваемся улыбками и он, довольный, розовеет.

— Уверен, вам было что почитать в ваше детство! У Пиккетов огромная библиотека, мой мальчик! — увещевает Бэнтворд племянника. — И очень оригинальный особняк. Каждое поколение считало своим долгом найти самые редкие, красивые и дорогие экземпляры, а заодно оставить потомкам новую пристройку. Чего стоит оранжерея и флигель от вашего деда, досточтимого лорда Эндрю! Мне посчастливилось бывать у вас на вечерах и обедах в славные деньки!

— Да, признаться, после смерти деда Герберт Холл постепенно пришел в упадок.

— Вам надо жениться, друг мой! Вам ведь еще только...

— Тридцать шесть... Жениться? Да, быть может, — слабо улыбаюсь я. — Но тогда я безнадежно испорчу свою холостяцкую репутацию, а я ей дорожу больше всего на свете! — все смеются, кроме Хемминга, который перестал вникать в разговор и всерьез занялся бифштексом.

Немного поразмыслив, обращаюсь к юноше: "Если вам интересно, приходите ко мне, мистер Спенсер, часть библиотеки Герберт Холла открыта для пользования. У меня бывают прилежные, избранные студенты из Лондонского Университета по рекомендации профессора Лэнгдейла, и вы могли бы к ним присоединиться.

— Спасибо, сэр, на днях я к вам обязательно зайду!