РЕШЕТИЛОВКА

Помню, что десятого августа 1950 года прибыла в Полтаву с тем, чтобы не опоздать получить приличное место работы. Святая наивность!

Я выглядела школьницей и совсем не напоминала выпускницу Харьковского юридического института.

Мои однокурсницы, хотя в учебе были слабее меня, получили назначение следователями, нотариусами в города, потому что предпочтение было отдано их солидной внешности и возрасту. Мне поручили создать нотариальную контору в райцентре Решетиловка в 35 км от Полтавы. Валентин Добронравов, двоюродный брат моей подружки Софы Липовецкой, в шутку назовет меня «нотариус из «Касриловки», где жили литературные персонажи Шолом – Алейхема.

На время прохождения практики в областной нотариальной конторе поселилась в семье старшего нотариуса Марии Петровны Немировской. В многокомнатной просторной квартире одноэтажного дома в самом центре Полтавы душевная женщина, заботливая жена, мама двух взрослых дочерей, предоставила в мое распоряжение небольшую комнату. В семье Марии Петровны, необыкновенной труженицы, а потому худенькой, всегда с озабоченным лицом, мне было хорошо.

На следующий день приезда посетила книжный магазин. Он находился в полуподвальном помещении, куда вели крутые, узкие ступеньки из кирпича. Подписалась на Большую Советскую энциклопедию, уплатив задаток всего в пять рублей. Я была счастлива!

В Полтаве из всех однокурсниц, прибывших на работу, подружилась с Ритой Очитковой старше меня на два года. Ещё в детстве Рита лишилась мамы, а папа, проживавший в Люботине, в предместье Харькова, заботу о дочери проявлял частыми письмами и телефонными звонками. Риту назначили на должность старшего нотариуса областной нотариальной конторы, а Марию Петровну Немировскую её заместителем. Возможно, о судьбе Риты побеспокоились родственники.

Риточка была очень хорошенькой: светло-карие глазки светились радостью, а розовые щечки с ямочками, да плюс заразительный смех покоряли мгновенно всех, кто смотрел на нее. Обращались с Ритой с большим почтением. Она очень скоро вышла замуж за работника облисполкома.

В воскресные дни во второй половине дня мы с Риточкой отправлялись бродить по улицам Полтавы, знакомясь с ее достопримечательностями.

В ознаменование победы России над шведами, когда Петр I разгромил войска Карла XII в 1709 году под Полтавой, её центр выстроили точной копией Дворцовой площади в Санкт-Петербурге.

Теперь официальные здания, окружающие «Круглую площадь» с колонной «Славы», купеческие дома, драматический театр имени Гоголя стояли разрушенными – их не пощадила война. По сохранившимся частям зданий можно было судить о талантах итальянских архитекторов. Как прекрасна была архитектура военного училища, расположенного на площади!

Зато какими красивыми и величественными, еще одетые в листья, но разных оттенков зеленого, желтого и красного цвета стояли деревья в парках и скверах Полтавы, над которыми веял дух возрождения родной земли.

В городской парк мы ходили редко, а облюбовали уютный Петровский, расположенный между двумя центральными улицами, и пропадали там все вечера. По обе стороны аллей стояли, прижавшись друг к другу, низенькие с изогнутыми спинками деревянные скамейки, выкрашенные светло-голубой краской. Словно голубой лентой окаймляли они зеленый массив парковых деревьев. Публики вечером собиралось много, и дорожки парка напоминали фойе оперного или драматического театра, где ходят медленно, рассматривая друг друга.

В зелёный пейзаж города красиво вписывался довоенный Берёзовый сквер. Посаженные по кругу белые лесные красавицы и оберегающий их низкий, железный забор создавали замкнутое пространство и вызывали у прохожих чувство уединённости. А оно рождало у одних поэтические строки, у других – желание с удочкой посидеть на берегу Ворсклы или отправиться в Берёзовую Рудку и осмотреть усадьбу Закревских, в которой любил бывать Тарас Григорьевич Шевченко, и принести домой лукошко грибов. Дорожка, соединяющая вход и выход из сквера, разделяла его надвое. Когда выздоравливала после эндокардита, шла в больницу через этот сквер, и однажды мимо меня промчался экипаж, как в дореволюционной России.

Как жаль, что Полтава – город литературной и песенной славы, искромётного юмора не стала моей.

В один из солнечных дней сентября отправилась в Решетиловский район посмотреть, как выглядит мое будущее место жительства. Решетиловка оказалась небольшим поселком сельского типа, в центре которого была площадь и, возможно, до революции играла роль места, где проходили ярмарки, как в соседних Сорочинцах, так ярко описанных Гоголем. Одну сторону площади окаймляло шоссе, соединяющее населенный пункт со станцией Решетиловка.

Слева от шоссе стоял дом из саманного кирпича, в котором находился народный суд. В левом его крыле размещались две смежные комнаты: первая комната со скромной мебелью – столом и сейфом предназначалась для адвоката; вторая комната со столом и шкафом для документов – нотариусу. Познакомилась с адвокатом, судьей и его штатом, обошла площадь.

За зданием народного суда размещался маслозавод – главная достопримечательность поселка, экспортировавший свою продукцию в Англию. Его железные ворота смотрели на Храм Правосудия под прямым углом. Рядом с заводской оградой вплотную стоял кирпичный дом, принадлежащий артели имени Клары Цеткин, где ткали ковры. За ним начинали свой путь две дороги: одна шла вверх, вглубь поселка, другая – направо.

На стороне, противоположной народному суду, стоял второй кирпичный дом, принадлежащий той же артели, но значительно больший по размерам, чем первый. Здесь вышивали купоны женских и мужских сорочек, скатерти, салфетки по государственному заказу. В этой артели талантливые руки мастериц сохраняли национальную одежду, узоры вышивок, орнаменты ковров, и потому она была носителем украинской культуры.

Позже я узнаю, что Решетиловка ещё с XIX века славилась как центр художественного ткачества и вышивки и в ней функционировала двухгодичная школа мастеров художественных промыслов.

Познакомившись с местом работы, спокойно побрела к остановке, где брали пассажиров до станции проезжающие грузовики. Одна из легенд гласила, что, когда строили железную дорогу, местные купцы не дали взятку устроителям стальных магистралей, и поселок Решетиловка остался вдалеке от железной дороги километров на 12.

Со мной до станции добирался высокий, неуклюжий, рыжий паренек. Узнав, что я их будущий нотариус, прилип ко мне и стал неуемно развлекать. Я спросила его: «Не профсоюзный ли он деятель?». Он удивился и ответил, что да, избран в профком медицинского института, где учится на втором курсе. Сели на лавочку на перроне, разговорились. И вдруг я вижу, как поезд, которым я должна уехать в Полтаву, тронулся с места и медленно поплыл вдоль железнодорожной платформы. Мы с новым спутником инстинктивно бросились его догонять, а пассажиры из тамбура кричали: «Заговорил! Заговорил! Заговорил!».

Поезд ушел в девять часов вечера. Стемнело. Я с тревогой думала о том, где проведу ночь. На станции вместо вокзала стояла примитивная будка, из которой выглядывала голова кассира, поджидавшего пассажиров на ближайший киевский поезд. Мой спутник оказался добрым, участливым малым. Он юркнул в будку и договорился с кассиром, что я у него заночую. И мы втроем отправились в селение, что находилось в полутора километрах от железной дороги. Хатка, с двумя смежными небольшими комнатами, встретила нас теплом и уютом. Поражала чистота; стены украшали вышитые рушники и фотографии в рамках дорогих лиц. Отовсюду веяло «затишком», как говорят украинцы.

Домашний уют мгновенно согрел душу, а от сытного ужина размякла, расслабилась, успокоилась. Так завязалось знакомство с милой сельской семьей, возможно будущими моими клиентами.

Мне предложили кровать с многочисленными перинами и подушками, покрытую белоснежным покрывалом с широкой каймой кружева ручной работы. Словом, здесь бытовал порядок старины, который строго соблюдался.

В Киев мой новый знакомый уехал ночным поездом, а я уехала утром, благодарная за все, что со мною случилось.

Через несколько дней я снова поехала в Решетиловку, чтобы найти комнату для проживания. Её мне предоставила за недорогую плату колхозница, проживающая недалеко от здания народного суда. Возвращалась в Полтаву довольная. До станции Решетиловка ехала в кабине грузовой автомашины, которая везла на приемный пункт сахарную свеклу. Не обратила внимание, что стекол в ней не было. Сквозняком продуло голову, и к вечеру почувствовала недомогание, термометр показал температуру- 39°С. Скорая помощь доставила меня в больницу. На вопрос дежурного врача, что беспокоит, ответила –аппендицит, и меня поместили в хирургическое отделение. Там я пролежала несколько дней. Хирург не решился делать операцию, так как, по его мнению, я не была его пациенткой. Какой-то доктор догадался заглянуть мне в рот. И... О, ужас! В горле зияли два нарыва и грозились лопнуть.

Нарывы срочно вскрыли, но оболочка сердца уже пылала в огне, и моя жизнь оказалась в опасности. Диагноз – эндокардит. Вызвала маму. Она остановилась у Немировских. Забрала меня из больницы, пригласила в дом опытного, дореволюционного доктора, стала кормить меня лёгкими блюдами: тёртой морковью со сметаной, яблоками, домашним творогом, отварной рыбой. От заботы двух медиков быстро выздоравливала, болезнь отступила, оставив на память на сердце порок.

На толкучке мама купила серебряную солоночку с ложечкой, с надписью «Кавказ» с буквой «ять» – художественное произведение искусств XIX в. Когда она красуется на праздничном столе, вспоминаю мамину любовь, спасшую меня от грозившей, непоправимой Беды.

Стажировка и болезнь задержали меня в Полтаве до середины октября. Когда приступила к работе нотариусом в Решетиловке, первым делом завезла уголь на зиму, для печки, которая отапливала мою комнату.

В первых числах ноября поехала на совещание в Управление Министерства юстиции, а когда на следующий день появилась на работе, уборщица народного суда сообщила, что из сарая украден мой уголь. О случившемся доложила начальнику Управления Министерства юстиции. И он пригласил меня поработать в областной нотариальной конторе до того времени, когда будет получена смета на содержание моей конторы на 1951 год.

Мария Петровна обрадовалась моему возвращению в Полтаву и предложила пожить у нее все в той же уютной комнате. Я с радостью приняла предложение, так как полюбила ее семью, особенно дочерей.

Начальник Управления Министерства юстиции Петренко был фронтовиком, очень симпатичным и радушным человеком с национальными длинными усами. Он учился в Харьковском филиале ВЮЗИ.

Был день, когда он пригласил меня в свой кабинет и поинтересовался, как живется мне в Полтаве. Ответила, что хорошо, остановилась у Марии Петровны. Осмелилась сказать, что у меня много свободного времени, и могу написать курсовую работу на любую тему, если есть доверие к моим знаниям. Он согласился и дал мне тему по гражданскому процессу вместе с литературой. Как мне потом стало известно, курсовая работа была оценена высшим баллом.

Кто мог подумать, что эта маленькая услуга сыграет в моей жизни такую же роль, как заячий тулупчик для Гринева в повести Пушкина «Капитанская дочка».

Зимой 1950 года было очень холодно в доме, где я снимала комнату. И меня приютила хозяйка соседнего дома, одинокая персональная пенсионерка – крупная, полная женщина, с крошечными, голубыми глазами, с лицом, испещренным оспинами, и короткой стрижкой, как носили женщины в революцию. Грубый, раздражающий голос бывшей заведующей инкубаторной станцией сглаживали её доброта и общительность.

Советское государство построило ей кирпичный домик, состоящий из крошечной кухни, где стояла кушетка, и такой же спальни, где только помещались широкая кровать, стол и комод. Дом был теплым и уютным. Меня она приняла на квартиру, так как нуждалась в деньгах.

Мы, выпускники вуза, скучали друг по другу. Я встретилась с Машей Сигутой в Машевке, где она работала следователем, колядовали под новый, 1951 год. Навестила супругов Свирских в Новых Санжарах. Лесик там работал следователем, а Нина – нотариусом. Съездила в село Шишаки, в 20 -ти км от которого находилось родовое имение семьи Гоголей, где провел детские и юношеские годы Н.В. Гоголь.

Адвокат Гриша, коренастый, черноволосый, кареглазый с мужественным лицом и взглядом, вежливый, честный был интересным собеседником, и свободное время мы проводили в разговорах. На фронте его ранило в левую руку. Она уменьшилась в объёме и стала малоподвижной. В январе месяце ко мне пришло несколько клиентов, а к Грише – ни одного. Он оформил пенсию по инвалидности и уехал в родной Харьков, в котором проживала вдова его погибшего на войне брата, и он считал своим долгом заботиться о племяннице и племяннике. На его место приехала моя однокурсница Ева Кушнир и согласилась проживать со мной вместе и спать на одной кровати. Летом она безвозвратно уедет к себе домой в Харьков.

В Решетиловке при мне слушалось дело по обвинению бухгалтера райпотребсоюза в хищении денег. Подсудимой дали три года лишения свободы.

Суть этой истории такова: дружная большая семья в составе: родителей, двух сыновей и двух замужних дочерей, одна из которых работала секретарем судебного заседания, а вторая – бухгалтером райпотребсоюза, проживала в ветхом доме. И было решено, что на деньги райпотребсоюза они построят добротный, кирпичный дом, а последующее за этим наказание сестре разделят всей семьей и по приговору суда выплатят долг. Сценарий состоялся.

Так, добрая душа ценой присвоения денег, лишения свободы создала семье маленький рай на родном подворье – в стране отсутствовал закон о предоставлении кредита на строительство жилья.

В канун праздника 8 Марта в местном колхозе случилось ЧП: обвалилась крыша в свинарнике. И на рынке стали распродавать поросят двух-трех месячного возраста по заниженной цене. Моя хозяйка, по имени Епистимия, дважды покупала поросят. И мы все с огромным аппетитом ели молодую свинину. Ели много. Со времени окончания института не помнила, чтобы могла съесть столько мяса. Насытилась так, что после не могла есть свинину долгие годы.

8 марта 1951 года, когда на столе было так много еды, стало началом моего самостоятельного благополучия.

В апреле месяце ко мне пришел местный хирург – черноволосый красавец, оформлять наследство. Я ему сказала, что договор будет готов через два часа, и спросила, когда он сможет прооперировать меня по поводу аппендицита.

– Завтра утром, а во второй половине дня больница останавливается на ремонт, – последовал ответ, – приходите, я вас жду.

В одном из писем мама сообщила, что город простился с Изей Бессмертным, моим другом, активным участником школьного драматического кружка, блестяще сыгравшего чёрта в пекле в одной из шарад. С Харьковского машиностроительного завода его мобилизовали на работу в машинотракторную станцию в отдалённой местности, где не было больницы, и он умер от приступа аппендицита. Смотреть в глаза хирурга, разговаривать с ним и не принять решение прооперироваться было бы неразумно. В одной палате со мной с таким же диагнозом оказалась и медицинская сестра.

Страха перед операцией не испытывала: врач был настолько приятен, что никаких сомнений в успехе операции не вызывал. Больше волновалась, как перед таким симпатичным доктором предстану в нижнем белье. Как опытный психолог, доктор вошёл в операционную, напевая сочным баритоном арию Эскамильо из оперы Бизе «Кармен»: «Тореадор, смелее, тореадор, тореадор!» В процессе операции он продолжал отвлекать меня пением арий из опер. Показал удаленный отросток – длинный красный червячок, зажатый пинцетом, который прирос к позвоночнику, и потому получился большой разрез, за который доктор принес извинение.

Операцию перенесла хорошо, если не считать времени, когда отходил наркоз. Доктор и муж медицинской сестры, фронтовики, не скупились на шутки, ласковые слова, подбадривали комплиментами, а своими чёрными, длинными усами роднились с персонажами картины И. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Семья медицинской сестры по договоренности кормила меня домашней едой, и я быстро поправлялась.

Мне дали больничный лист на месяц. Купила продукты, уложила их в два чемодана и поехала домой, не известив маму о своем приезде. На двух пересадках, как и на всем пути, к чемоданам не прикоснулась. Мне было 22 года и, покоренные молодостью, мужчины исполняли мою просьбу.

Летом 1951 года приехала вторично домой, теперь уже в отпуск. Возвращалась в свою «Касриловку» вместе с тетей Людой и сестричкой Милочкой.

В сравнении с промышленным городом, где проживала наша семья, Решетиловка казалась раем, кладезем здоровья. Чистым, прозрачным воздухом нельзя было надышаться. Тишина и безлюдные улицы напоминали первозданный мир. Звуки, издаваемые животными, слышались издалека, словно они находились рядом. Пьянил запах сена, дыма, исходившего из труб печурок в каждом дворе, которые топились кочерыжками от кукурузы, сухими стволами подсолнечника. Река Голтва, приток реки Псёл, своими густыми туманами и зарослями камыша, радовала глаз.

Я пригласила тетю и сестричку на вкусные деревенские продукты, на сливочное масло, которое выпускал местный завод. Здесь я впервые узнала, что в масло добавляют морковный сок, от этого оно становится приятного желтого оттенка. В обеденный перерыв шла на завод, покупала в глечик сливочное масло, каравай белого хлеба в магазине и приносила домой. Масло было таким сладким и вкусным, что к вечеру глечик становился пустым.

И завтра я снова шла на маслозавод и покупала масло. Так длилось несколько дней, пока наш истощенный организм не насытился. Фрукты и овощи покупали ведрами. Словом, наступила сытая жизнь после десятилетнего голодного времени.

После ужина мы ложились на легкий коврик, расстеленный на дощатом полу, под голову клали подушку и вслух читали дореволюционный с буквой «ять» роман Достоевского «Униженные и оскорбленные», не стесняясь слез, стекавших по щекам.

Книга принадлежала нашей хозяйке и была для нас приятным сюрпризом: на заре революции Н.К Крупская запретила издавать Достоевского, Лескова и др. писателей.

Летом 1951 года поехала в Полтаву исправить свою велюровую шляпу с большими полями вверх, измененными дождевой влагой. Зашла в мастерскую. За стойкой сидела толстая с ленивым взглядом девушка. Выслушав меня, она взяла мою шляпу, как военную жертву, одним махом пригнула с двух сторон к тулейке широкие поля шляпы, вогнула их внутрь, закрепила ниткой, отрезала лишний фетр и через несколько минут вернула шляпу, не побеспокоившись о том, что края шляпы спереди торчали легким веером.

– 5 рублей, – сказала мастерица. Я расплатилась, но от такой халтуры оторопела.

С тех пор все, что касается моих туалетов и других хозяйственных или эстетических запросов, терпеливо восстанавливаю сама с помощью книг, желатина и утюга.

В первых числах сентября, в воскресенье отправилась в командировку в небольшое село на реке Псёл подписывать его жителей на заём. В центре села стояло одноэтажное здание начальной школы, окруженное пирамидальными тополями. Перед ней на сравнительно большом участке земли росли кусты различных ягод и цветы. Познакомилась с директором школы и его женой, их двое детей учились в Киеве.

Обратил на себя внимание белый саманный домик с черной каймой у основания и рядом ухоженный приусадебный участок. В нём проживала молодая колхозница с малолетним сыном и дочерью. В доме в первой комнате стоял стол и табуретки, во второй – устойчивая лесенка вела на лежанку русской печи, служившую постелью для семьи. На земляном полу – доливке, покрытом жёлтой глиной, лежала свежескошенная трава, пахнущая лугом.

Если при такой бедности колхозница проявляла хозяйственную черту характера, шла на поле и собирала колоски пшеницы после сбора урожая, то по указу Президиума Верховного Совета СССР от 4.06.1947 г. её действия могли быть расценены, как хищение колхозного имущества и приговором народного суда наказаны исправительно-трудовыми работами от 5 до 8 лет с конфискацией или без конфискации имущества. Так власть формировала у кормилицы страны психологию раба, которая с годами превращалась в желание жить по принципу: «моя хата с краю» и не участвовать ни в общественной, ни в политической жизни страны.

Запомнилась жуткая правда из рассказа одной колхозницы: с войны в родное село вернулось всего шесть воинов, и инициативу роста численности односельчан взял на себя председатель колхоза.

Побывала на берегу реки Псёл. Она была полноводной, как и подобает реке с мужским именем, но не такой широкой, как мне представлялось.

А через несколько дней начальник Управления Министерства юстиции вызвал меня в Полтаву и предложил работу нотариуса в г. Пирятине. Я с радостью согласилась.

Здравствуй,родина Григория Саввича Сковороды и до свидания Николай Васильевич Гоголь!